# Московские элегии M. Дмитриева

Николай Александрович Добролюбов

H. А. Добролюбов


Московские элегии M. Дмитриева


Москва, 1858


H. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том третий. Статьи и рецензии. Июнь-декабрь 1858

М.--Л., ГИХЛ, 1962


Известно, что Москва -- сердце России, и потому "Московские элегии" должны на всю Россию навести неописанное уныние: как же может быть иначе с страною, когда ее сердце опечалено и ударилось в элегии! Нам невыразимо жаль бедную Россию! Что это вздумалось ее сердцу так опечалиться? Ведь это -- явление крайне мудреное... Элегии в Москве! в добродушной, патриархальной, белокаменной, гостеприимной, златоглавой Москве! в Москве, про которую Пушкин сказал:


Москва! Как много в этом звуке

Для сердца русского слилось; 1


про которую графиня Евдокия Ростопчина пела:


Ай люли! Ай люли!

Здравствуй, матушка Москва,

Белокаменная!

(Стихотворения, т. II, стр. 442);


а полковник Скалозуб прибавил:


Дистанция огромного размера!


В этой самой Москве вдруг, ни с того ни с сего, появляются элегии! Да что же с тобой, матушка, попритчилось? С чего на тебя такая тоска напала? Кто на тебя этакую напасть напустил? Скажи нам, наша родная, хлебосольная, златоглавая... Кажется, и царь-пушка, и царь-колокол, и Иван Великий, и все сорок сороков твоих при тебе остаются неприкосновенны. О чем же печалиться? Утешься, матушка, успокойся, родимая, утри свои слезы горькие. Посмотри-ко на своего братца меньшого,-- как он-то потешается: каждый божий день является у него новый Демокрит, с новым смехом. А у тебя там какой-то плаксивый Гераклит явился.3 Целых 50 элегий сочинил г. М. Дмитриев... Недобрый человек этот г. М. Дмитриев! Вздумал же ведь -- нагнать тоску на целую Россию, опечаливши сердце ее, поместивши целую Москву в элегию!.. В предисловии говорит он, что хотел представить характеристику Москвы и даже намерен был назвать свои элегии: "Москва и москвичи"; да только -- les beaux esprits se rencontrent! {В великих умах родятся одинаковые мысли (франц.). -- Ред.} -- название это прежде него употреблено уже было Загоскиным.4 Что же тут элегического,-- спрашиваем мы, -- о чем же сокрушается г. Дмитриев, изображая Москву, добродушную, первопрестольную, всегда отличавшуюся более хлебосольным, нежели элегическим, настроением? Вопросы эти разрешаются только ближайшим знакомством с книжкою г. Дмитриева.

Знакомство это привело нас к следующему убеждению. Добродушный поэт дошел, после горького опыта жизни, до самого отчаянного скептицизма: ему представляется по временам, что Москвы нет... то есть она есть, но только в его воспоминаниях, -- реального же бытия не имеет. Это убеждение так крепко в голове и сердце поэта, что уже ничем нельзя разрушить его... Напрасно вы станете ему показывать на народные гулянья, на пиры, сплетни, кремлевские стены, карты, Марьину рощу, визиты и другие принадлежности московской жизни: ничто на него не действует освежающим образом. Очи его остаются омрачены туманом неверия, и он, в ответ на все ваши указания, только повторяет с сокрушением сердца: "Нет, это не Москва! Какая же это Москва! Разве Москва такая бывает! Нет, вот как я помню Москву, -- до француза, -- так то была настоящая Москва; а это что такое? Даже подобия Москвы не имеет". И вслед за тем принимается напевать элегию о том, зачем Москва -- не Москва. Вот вам и объяснение того странного обстоятельства, каким образом в Москве могла явиться книжка элегий.

Сопоставление прежней Москвы с тем, что ныне называют Москвою и во что г. М. Дмитриев не верует, не лишено некоторых любопытных черт. Несколько таких черт мы представим читателям.

Москва, настоящая Москва, не нынешняя -- призрачная,-- с малолетства по гроб жизни пировать и угощать любила. Г-н М. Дмитриев представляет ее угощения в различных фазах ее развития. Он вопрошает:


Знаете ль, русские люди, давно ли Москва молодая

В первый раз, как боярыня, русских князей угощала?

В тысяча во сто сорок седьмом, -- москвичам ли не помнить?

Марта двадцать осьмого сын Мономаха Георгий

В ней Святослава встречал: знать, Москва угощать уж любила!


Много времени протекло с тех пор, но не изменился чудный обычай московский у наших предков. Часто они собирались, и тогда --


В кубках чеканных гостям со льду меды подавали;

Чашник носил, а хозяин за ним, и кланялся в пояс...

Чудные нравы! Сядут за стол: пироги и похлебки!

Гуси, куря, что с подливкой, что верчено, пряжено, с луком!

Пол-осетра под рассолом, пол-осетра с огурцами,

Разные сырники, с медом оладья, кисель под шафраном;

Вот и хозяйка выходит сама и потчует водкой...


Прошло и с тех пор много времени. Многое изменилось, но не изменился чудный обычай московский до наших времен. Г-н М. Дмитриев помнит сам пиры отцов, когда сбирались родные к старшему в роде, в день именин или в праздник, как там все было чинно и смирно за длинными столами:


Всё по порядку, и чинно разносятся вкусные блюда.

После жаркого обносят бокал, и все поздравляют.


Многие уверяют, что подобные обычаи и ныне сохранились на Москве во всей первобытной чистоте своей; но г. Дмитриев не хочет верить этому. Он, видя, не видит и в современной Москве осмеивает, преследует с ожесточением то, чем благоговейно восхищается в своих предках. Нынче не то, -- говорит он. -- Конечно, и ныне пьют и едят, да разве так, как прежде? Во-первых, пряжено, верчено, с луком и в помине нет; а во-вторых, теперь уж всякая дрянь пьет и ест, что уже совершенно противно тому, что было прежде. Вот, например, какой-то маленький человек живет в предместье; кажется, не боярин, -- а между тем пьет и ест себе преспокойно, точно какая чиновная птица, и в ус себе не дует. Счастливец! -- с горечью восклицает поэт:


Есть же счастливые люди, которым день нечего делать;

Спится всю ночь напролет, и назавтра -- другое сегодня!

Чая вечернего час им как будто какое-то дело:

Чинно на блюдце всегда льют напиток они> благородный,

Чинно подставят пять пальцев и снизу под донышко держат...


В этой тонкой иронии так и слышится слезное воспоминание о временах предков, пивших не из чашек, а из чар и бокалов, н вовсе не знавших чаю.

Но особенное негодование г. М. Дмитриева возбуждают купцы. Вообразите, в нынешней Москве даже купцы осмеливаются есть и пить, сколько их душе угодно. Это уж ни на что не похоже, и г. М. Дмитриев восклицает с озлоблением:


Что за народ! Без еды и без чванства им нет и гулянья!

В рощу поедут -- везут пироги, самовар и варенье.

Ходят -- жуют; поприсядут -- покушают снова!

Точно природа из всех им даров отпустила лишь брюхо...


В самом деле, досадно. Всякая дрянь туда же -- есть хочет. Другое дело наши предки; те по крайней мере боярством заслужили право есть и пить...

Другая прекрасная сторона древнего московского быта, -- до француза, -- состояла в уважении к роду и вообще к старшим. Картины, рисуемые на эту тему г. М. Дмитриевым, поистине умилительны! Он вспоминает о своей молодости:


Просты сердцами мы были, как дети; а добрые старцы,

Наши наставники, были у нас, как отцы, благосклонны;

Но, как отцы, нас с собой не равняли, нам руку не жали!

Мы уважали их, мы их любили, но и боялись!

Нас не боялись зато старики: мы не судьи им были!


Мы начинаем проникаться сочувствием к жалобам г. М. Дмитриева. Как, в самом деле, не жалеть старцу о том времени, когда старики молодым руки не жали и когда молодые боялись стариков и не смели судить о них! И чем же заменилось все это? Бесчинством, непочтительностью к старшим и даже родным:


Нынче не то! Собираются, где веселее! Нет старших,

Нет молодых; все равны, и слабеют семейные связи!

Нужен -- ему и почет; а не нужен -- умри, и не вспомнят!

Кто в сюртуке, кто во фраке; этот в пальто мешковатом;

Тот, как француз, с бородой; а рядом -- в звезде заслуженной!


Предмет, поистине достойный плачевнейшей элегии; только лучше было бы, если бы начало последнего стиха заменено было следующими словами: тот, как наш предок, с брадой... и пр.

Бывало, и праздники проводили иначе, и г. М. Дмитриева преследует на каждом шагу воспоминание о старинных порядках. Так -- 24 июня 1846 года он сочинил внезапно элегию о том, что светлое воскресенье мы не так проводим, как следует. Элегия начинается так:


Вот замолчали уж ранних обеден прерывные звоны.

К поздним торжественно, громко звонят, и народ пешеходов

В храмы опять; а уж мы, лишь от ранних давно разговелись!..

и т. д.


Описание это так живо, что невольно подумаешь, что оно написано в самый день праздника; только 24 июня, подписанное внизу элегии, разочаровывает вас, напоминая, что пасха никогда не бывает в июне. Но зато тем большее удивление возбуждается в читателе к творческой фантазии г. М. Дмитриева, который, отвергнувши реальность нынешней Москвы, уже не хочет ограничивать себя никакими условиями пространства и времени.

Выхваляя прежнюю, прадедовскую Москву, г. М. Дмитриев замечает, что прадеды наши, бывало, только на третий день праздника ездили в гости, и то -- к кому же?


К старшему в роде, потом к кумовьям да к родным попочетней.


Ныне вовсе не то: нет "наследственного почета к горю и опыту старших".


Кто ж заменил стариков? Кто взял в обществе власть над умами?

Первый крикун без стыда или выходец родом безвестный!

Что тут до связей семей, где иной рад забыть и о роде?


Нынче уж случается, что и отец ищет покровительства сына, -- прибавляет г. М. Дмитриев, желая выразить всю великость современного развращения нравов. В самом деле -- чего уж ждать от такого общества, где сын может опередить отца или племянник дядю в общественном значении! Плакать надо о таком обществе горючими слезами, как и делает г. Дмитриев.

Но этого недостаточно, что в Москве уж не находит ныне г. М. Дмитриев господ Фамусовых, говорящих:


Нет, я перед родней, где встретится, ползком... и пр.


Этого мало: поэт находит в современной Москве еще более тяжкое преступление -- неуважение к поэтам, состоящее в том, что их признают людьми, а не чем-то высшим, как в старину. За такое вольнодумство поэт упрекает нынешнюю Москву в следующих кротких воспоминаниях о старине:


Музы тогда еще не были согнаны с холмов Парнаса;

Феба и их имена призывались еще в песиопеньях!

Жрец опасался их слух оскорбить неразумною песнью!

Дар песнопенья был всеми уважен, как данный от бога;

Люди считали поэта -- высшим, чем прочие люди!


И все это прошло! Феба и муз имена не призываются более; песнопений не слышно, жрецы, музы исчезли и заменились простыми смертными, которые, хоть и имеют поэтический талант, но -- увы! все-таки пьют, едят, спят и пр., как и все люди. Ужасно!

И наука теперь уж не такова, как прежде. Бывало, во храме науки, в торжественный день, по словам г. М. Дмитриева, --


Хор прогремит, и всходил Мерзляков на кафедру, и оду,

Пышную оду громко читал иль похвальное слово!5


А теперь вместо пышных од читаются речи в прозе, да и те не имеют даже характера похвальных слов. Прежде еще г. Шевырев поддерживал храм науки, сочиняя и оды и панегирики; но теперь -- о, роковой удар! -- и его не стало!6 Все заняты теперь существенными потребностями жизни, стремятся к положительным знаниям, к интересам действительности, или, говоря элегическим языком г.-М. Дмитриева:


Грубый житейский лишь быт устремляет их жадные очи!


А в прежнее время поэты, по уверению московского Гераклита, приближали людей к первобытному состоянию человека. Г-н Дмитриев восклицает даже в одной элегии:


Странная мысль мне пришла!

Первобытный язык человека

Не был ли мерный язык, обретенный поэтами снова?


Точно, странные мысли приходят иногда в голову г. М. Дмитриеву!

Но всего более огорчен поэт наш тем, что в нынешней Москве нет более сплетен. Чудною, задушевною грустью веет 37-я элегия: "Молва и сплетни":


Добрая наша Москва! говорят, что на старости любишь

Сплетни ты слушать, молву распускать...

...Нет, то уж время прошло, и молва от тебя не исходит!

Нет! ты на старости любишь только спросить да послушать!


Это всего печальнее, печальнее даже тех горестных обстоятельств, что купцы и поэты пьют и едят и что бородатые славянофилы, подобно французам, садятся в гостиной рядом с звездой заслуженной... Во всем можно утешиться, но нельзя довольно наплакаться о том, что прошло уж то время, когда Москва занималась сплетнями и распускала молву.

Впрочем, необходимо прибавить в заключение, что все сетования г. М. Дмитриева относятся к 1845--1847 годам. Он сам просит принять это во внимание, потому что, по его словам, "с тех пор, как писаны эти элегии, многое изменилось в Москве, особенно в убеждениях и направлении многих мнений". За убеждения и направление мы не можем ручаться; но по крайней мере относительно последнего предмета сожаления г. М. Дмитриева в Москве действительно произошла в недавнее время перемена решительная и несомненная. В прошлом году от Москвы исходила "Молва", и если в нынешнем она прекратилась, то, может быть, заменилась сплетнями.7 Поэт может, значит, утешиться.


УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ


Аничков -- Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений под ред. Е. В. Аничкова, тт. I--IX, СПб., изд-во "Деятель", 1911--1912.

Белинский -- В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, тт. I--XIII, М., изд-во Академии наук СССР, 1953--1959.

Герцен -- А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах тт. I--XXV, М., изд-во Академии наук СССР, 1954--1961 (издание продолжается).

ГИХЛ -- Н. А. Добролюбов Полное собрание сочинений в шести томах. Под ред. П. И. Лебедева-Полянского, М., ГИХЛ. 1934--1941.

Гоголь -- Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений, тт. I--XIV, М., изд-во Академии наук СССР, 1937--1952.

ГПБ -- Государственная публичная библиотека им. M. E. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).

Изд. 1862 г. -- Н. А. Добролюбов. Сочинения (под ред. Н. Г. Чернышевского), тт. I--IV, СПб., 1862.

ИРЛИ -- Институт русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР.

Лемке -- Н. А. Добролюбов. Первое полное собрание сочинений под ред. М. К. Лемке, тт. I--IV, СПб., изд-во А. С. Панафидиной, 1911 (на обл. -- 1912).

ЛН -- "Литературное наследство".

Материалы -- Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861--1862 годах (Н. Г. Чернышевским), т. I, М., 1890.

Писарев -- Д. И. Писарев. Сочинения в четырех томах, тт. 1--4, М., Гослитиздат, 1955--1956.

"Совр." -- "Современник".

Указатель -- В. Боград. Журнал "Современник" 1847--1866. Указатель содержания. М.--Л., Гослитиздат, 1959,

ЦГИАЛ -- Центральный гос. исторический архив (Ленинград).

Чернышевский -- Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, тт. I--XVI, М., ГИХЛ, 1939--1953.


В том 3 включены статьи и рецензии, написанные Добролюбовым в мае -- декабре 1858 года и напечатанные в "Современнике" (в номерах с июня по декабрь включительно) и в "Журнале для воспитания" (в номерах с августа по декабрь); при жизни критика не публиковалась лишь "Статья Times о праве журналов следить за судебными процессами", запрещенная цензурой.

Литературно-критические и публицистические выступления Добролюбова за эти месяцы охватывают широкий круг проблем общественной жизни. Историческому прошлому России, всегда рассматриваемому критиком в теснейшей связи с вопросами современности, посвященыдве большие статьи -- "Первые годы царствования Петра Великого" и "Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым". К ним по проблематике (особенно по освещению роли и положения народных масс, по определению задач исторической и литературной науки) близко стоят рецензии на сборник "Народные русские сказки" А. Афанасьева и на "Историю XVIII столетия..." Ф. К. Шлоссера. К этим работам примыкают те рецензии, в которых Добролюбов подвергает острой критике реакционные идеи, узость и убожество научной мысли, бессодержательность ряда изданий и т. д. ("О нравственной стихии в поэзии" О. Миллера, "Очерки исторического исследования о царе Борисе Годунове..." Н. Полозова, "Исторический рассказ о литовском дворянстве" Порай-Кошица, "Указатель статей серьезного содержания" и др.).

Значительное внимание Добролюбов продолжает уделять критике так называемой обличительной литературы с ее показным либерализмом, мелкостью тем, картин, образов (рецензии на комедии "Предубеждение..." Н. Львова, "Мишура" А. Потехина, "Уголовное дело" и "Бедный чиновник" К. Дьяконова).

Ряд рецензий посвящен поэзии, за развитием которой Добролюбов всегда следил очень внимательно. В поле зрения критика не только передовая, демократическая поэзия ("Стихотворения" А. Н. Плещеева, "Песни Беранже", поэма "Кулак" И. С. Никитина), но также и явления литературы, которые вызывали его безусловное осуждение ("Стихотворения для детей" Б. Федорова, "Московские элегии" М. Дмитриева, "Стихотворения" Н. Я. Прокоповича).

В ряду существенных работ Добролюбова за это полугодие следует отметить также значительную группу рецензий на педагогическую и детскую литературу; эти рецензии -- свидетельство непрекращавшегося пристального внимания критика к вопросам воспитания.

Для характеристики руководящей роли Добролюбова в "Современнике" показательны его выступления от имени редакции журнала ("Торжество благонамеренности", "Известие", "Об издании "Современника" в 1859 году").

Принадлежность Добролюбову рецензий, напечатанных в "Журнале для воспитания", устанавливается на основании перечня статей Добролюбова, составленного редактором этого журнала А. Чумиковым (Аничков, I, стр. 21--22).

Сноски, принадлежащие Добролюбову, обозначаются в текстах тома звездочками; так же отмечаются переводы, сделанные редакцией, с указанием -- Ред. Комментируемый в примечаниях текст обозначен цифрами.


МОСКОВСКИЕ ЭЛЕГИИ M. ДМИТРИЕВА


Впервые -- "Совр.", 1858, No 9, отд. II, стр. 79--85, без подписи. Вошла в изд. 1862 г., т. II, стр. 233--239.

М. А. Дмитриев (1796--1866) -- реакционный поэт, критик и мемуарист, выступавший в литературе с 20-х годов XIX века, был известен как приверженец старины, поборник классицизма. Он яростно выступал против передового лагеря в литературе, доходя до прямых доносительных выпадов; таково, например, его стихотворение "Безымянному критику" (1842), направленное против Белинского.

Рецензия Добролюбова, высмеявшая запоздалого "плаксивого Гераклита", вызвала оживленные толки. Близкий приятель Добролюбова И. И. Бордюгов сообщал из Москвы: "И ругают же тебя за Дмитриевские элегии" (Лемке, II, стр. 363). H. M. Михайловский поместил в следующем номере "Современника" отрицательную рецензию на "Сатиры Квинта Горация Флакка" в переводе М. А. Дмитриева; ранее эта рецензия приписывалась Добролюбову (см. Указатель, стр. 345, 553).

1. Цитата из "Евгения Онегина" (глава седьмая, строфа XXXVI).

2. Цитата из куплетов Е. П. Ростопчиной в водевиле "Не влюбляйся без памяти, не женись без расчета".

3. Антитеза Гераклит и Демокрит, восходящая к преданию о том, что первый философ был "плачущий", а второй "смеющийся", была весьма распространенной в литературе XVIII--XIX веков (в комедии А. И. Клушина "Смех и горе", в водевиле П. А. Каратыгина "Демокрит и Гераклит, или Философы на песках" и др.).

4. Имеется в виду издание M. H. Загоскина "Москва и москвичи. Записки Богдана Ильича Вельского", выходившее в 1842--1850 годах.

5. Поэт и критик А. Ф. Мерзляков (1778--1830) был также профессором Московского университета.

6. С. П. Шевырев был профессором Московского университета с 1834 года; его отставка связана с тем, что на заседании Совета Московского художественного общества 14 января 1857 года он был избит графом В. А. Бобринским. В "Дневнике" Добролюбова есть упоминание об этой драке (запись от 23 января 1857 года).

7. "Молва" -- славянофильская газета, издававшаяся в Москве в 1857 году. Выход ее прекратился после предупреждения цензуры за статью К. С. Аксакова "Опыт синонимов. Публика и народ", помещенную в No 36 газеты. Сплетни -- очевидно, намек на уличные листки "Сплетни" и "Сплетник", вышедшие в Петербурге в 1858 году. См. следующую рецензию Добролюбова и прим. к ней.