# Елка

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997. (Живая классика). Т. 1. Wie sag' ich's meinem Kinde?!


## [Елка][i]


Я помню елку. Всю в свечах, звездах, золоченых грецких орехах. Пересекая потоки золотых нитей, спадающих дождем от верхней венчающей звезды, ее опутывают цепи из золотой же бумаги. Это единственные цепи, известные буржуазному ребенку в тот нежный возраст, когда заботливые родители украшают ему елку. К ним разве еще примешивается понятие о цепочках на дверях, через которые, полуоткрыв дверь, глядят на пришедших, прежде чем их впустить. Цепочки от воров. А воров очень не любят в буржуазных семьях. И эту нелюбовь вселяют в детей с самого нежного возраста.

Но вот и сам ребенок. Он -- кудрявый и в белом костюмчике.

Он окружен подарками. Трудно вспомнить, в этот ли раз среди подарков -- теннисная ракетка или детский велосипед, железная дорога или лыжи. Так или иначе, глаза ребенка горят. И, вероятно, не от отсвета свеч, а от радости.

Но вот среди подарков мелькают желтые корешки двух книг.

И как ни странно -- к ним-то больше всего относится радость ребенка.

Это подарок -- особый. Из тех, которые в буржуазных семьях заносились в "список пожеланий". Такой подарок -- не только подарок -- это уже осуществленная мечта. И вот наш курчавый ребенок уже носом уткнулся внутрь желтых обложек, пока в хрусталях и свечах догорает сочельник.

Курчавый мальчик -- я сам, лет двенадцати.

А желтые книги -- "История французской революции" Минье.

Так в сочельник, между елкой, грецкими орехами и картонными звездами, происходит наше первое знакомство с Великой французской революцией.

Почему? Откуда этот полный диссонанс?

Трудно воссоздать всю цепь, документировать, откуда вдруг взялось в тогда еще курчавой голове [желание] иметь рождественским подарком -- именно это. Вероятно, в результате чтения Дюма. "Анж Питу" и "Жозеф Бальзамо", конечно, уже владели воображением "впечатлительного мальчика", как пишут в биографиях.

Но в нем уже пробуждалась неприятная черта будущего любопытства, пытливости, испортивших ему в дальнейшей жизни столько удовольствий, выпадающих на долю только поверхностным восприятиям. Взамен удовольствий эта пытливость принесла ему немало наслаждений. Он уже хочет знать не только литературные вымыслы по поводу великих событий, но и подлинную их историю. И тут любознательность совершенно случайно втягивает его в увлечение именно французской революцией, и притом гораздо раньше, чем историческим прошлым собственной страны.

Французское ввивается в самые первые шаги моей впечатляемости, особенно после того, как эта первая случайность становится почти закономерностью, когда на первые впечатления наслаиваются вторые.

Каким-то чудом в книгохранилище отца "впечатлительный мальчик" натыкается на другой историко-революционный материал. В библиотеке этого благонамеренного человека, дослужившегося до чинов и орденов, он казался вовсе неуместным.

А между тем "1871 год и Парижская коммуна" в богато иллюстрированном французском издании хранились там рядом с альбомами о Наполеоне Бонапарте -- идеале папаши, как всякого self-made man'а {человека, обязанного всем самому себе (англ.).}.

Революции, и именно французские, начинают меня увлекать именно с этой ранней юношеской поры. Конечно, в основном своей романтикой. Своей красочностью. Своей необычностью.

Жадно вчитываешься в книгу за книгой. Пленяет воображение гильотина. Удивляют фотографии опрокинутой Вандомской колонны. Увлекают карикатуры Андре Жилля и Оноре Домье. Волнуют фигуры Марата, Робеспьера. В ушах стоит треск ружей версальских расстрелов и звон парижского набата, "le tocsin" {набат (франц.).} -- слово, до сих пор волнующее меня ассоциациями от этих первых впечатлений, вычитанных из описаний Великой французской революции.

Но очень быстро сюда вплетается и третий венец революций начала XIX века: "Les MisИrables" {"Отверженные" (франц.).} Виктора Гюго. Здесь вместе с романтикой баррикадных боев уже входят и элементы идей, вокруг которых бились на этих баррикадах. Достаточно младенческая по глубине социальной своей программы, но страстная в своем изложении проповедь Гюго о социальной несправедливости как раз на том уровне, чтобы зажечь и увлечь подобными мыслями тех, кто юн и только вступает в жизнь идей.

Так получается любопытный космополитический клубок впечатлений моей юности.

Живя в Риге, я владею немецким языком лучше русского. А мыслями вращаюсь в истории французской.

Но дело развивается.

Интерес к коммуне не может не втянуть в орбиту любопытства 1852 год[ii] и Наполеона III. И тут на смену эпопеям Дюма, волновавшим в двенадцать -- пятнадцать лет, вступает эпопея "Ругон-Маккаров" Золя, забирающая в свои цепкие лапы уже не только юношу, но уже начинающего -- еще совсем бессознательно -- формироваться будущего художника[iii].


-----


[i] Рукопись без даты, с пометой "MEM". Название здесь дано по черновому плану. Воспоминание о подаренной на Рождество "Истории французской революции" Минье отразилось и в более поздней главе "Светлой памяти маркиза" (см. т. 2 наст. изд.), но в несколько ином контексте. В конце рукописи красным карандашом приписана тема, оставшаяся лишь планом: "Дальше о реальных впечатлениях реальной революции 1905 в ее аспекте классовой борьбы в Латвии".

[ii] Год начала "Второй империи" во Франции, когда Наполеон III получил власть абсолютного монарха.

[iii] Писательский метод Золя надолго сохранил свое влияние на Э. В ответе на анкету "Литература и кино" режиссер писал: "Для кино больше всего сделал Золя... Его читал много. Перечитываю. Перед каждой новой работой соответствующий том из его энциклопедии. Перед "Стачкой" -- "Жерминаль". Перед "Генеральной линией" -- "Землю". Перед "Октябрем" -- "Разгром" <...> и "Счастье дам"... Золя -- методологически величайшая школа для кинематографиста (его страницы читаются как совершенно монтажные листы)..." ("На литературном посту", 1928, No 1).