# Незамеченная дата

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997. (Живая классика). Т. 1. Wie sag' ich's meinem Kinde?!


## Незамеченная дата[i]


"Сам" Аркадий Аверченко забраковал его --

мой рисунок.

Заносчиво, свысока, небрежно бросив:

"Так может нарисовать всякий".

Волос у него черный.

Цвет лица желтый.

Лицо одутловатое.

Монокль в глазу или манера носить пенсне с таким видом, как будто оно-то и есть настоящий монокль?

Да еще цветок в петличке.

... Рисунок действительно неважный.

Голова Людовика XVI в сиянии

над постелью Николая II.

Подпись на тему: "Легко отделался". (Перевод на русский слова "veinard" {удачливый, везучий (франц.).} не сумел найти...)

Аркадий Аверченко -- стало быть, "Сатирикон" -- и тема рисунка легко локализируют эпизод во времени.

Именно к этому времени он и относится.

Именно об эту пору грохочет А. Ф. Керенский против тех, кто хотел бы на Знаменской площади увидеть гильотину.

Считаю это выпадом прямо против себя.

Сколько раз, проходя мимо памятника Александру III, я мысленно примерял "вдову" -- машину доктора Гильотена -- к его гранитному постаменту... Ужасно хочется быть приобщенным к истории. Ну а какая же история без гильотины!

... Однако рисунок действительно плох.

Сперва нарисован карандашом.

Потом обведен тушью.

Рваным контуром, лишенным динамики и выразительности непосредственного бега мысли или чувства.

Дрянь.

Вряд ли сознаюсь себе в этом тогда.

Отнести "за счет политики" (в порядке самоутешения) -- не догадываюсь.

Отношу за счет "жанра" и перестраиваюсь на "быт".

Быт требует другого адреса.

И вот я в приемной "Петербургской газеты".

Вход с Владимирской, под старый серый с колоннами ампирный дом.

В будущем там будет помещаться Владимирский игорный клуб.

Узким проходом, отделанным белым кафелем, как ванная комната или рыбное отделение большого магазина.

В этой приемной, темной, прокуренной, с темными занавесками, я впервые вижу деятелей прессы между собой.

Безупречно одетый человек с физиономией волка, вздумавшего поступить на работу в качестве лакея, яростно защищает свое монопольное право "на Мирбаха".

Убийство Мирбаха -- сенсация самых недавних дней[ii].

Кто-то позволил себе влезть с посторонней заметкой по этому сюжету.

В центре -- орлиного вида старец.

Точно оживший с фотографии Франц Лист.

Седая грива.

Темный глубокий глаз.

От Листа отличают: мягкий и не очень чистый, к тому же светский, а не клерикальный воротник и отсутствие шишек, которые природа так щедро разбросала по лику Листа.

Очень импозантный облик среди прочей табачного цвета мелюзги.

В дальнейшем я узнаю, что это Икс -- очень известная в журналистских кругах персона.

Известная тем, что бита по облику своему более, чем кто-либо из многочисленных коллег.

Специальность -- шантаж.

Притом самый низкопробный и мелкий.

... Однако меня зовут в святилище.

В кабинет.

К самому.

К Худекову.

Он высок.

Вовсе неподвижен над письменным столом.

Седые волосы венцом.

Красноватые припухшие веки под голубовато-белесыми глазами.

Узкие плечи.

Серый костюм.

В остальном -- это он написал толстую книгу о балете[iii].

Предложенный рисунок -- по рисунку более смелый, чем предыдущий.

Уже прямо пером. Без карандаша и резинки.

По теме он -- свалка. Милиции и домохозяек.

"Что это? Разбой?" -- "Нет: милиция наводит порядок".

На рукавах милиционеров повязки с буквами "Г. М."[iv].

Такую повязку я носил сам в первые дни февраля. Институт наш[v] был превращен в центр охраны тишины и порядка в ротах Измайловского полка.

Худеков кивает головой.

Рисунок попадает в корзиночку на столе.

В дальнейшем -- на страницу "Петербургской газеты".

Я очень рад. Подумать только: с юных лет ежедневно я вижу этот орган печати.

И до того, как подают газету папаше, жадно проглатываю сенсационно уголовные "подвалы" и "дневник происшествий".

Сейчас -- я сам на этих заветных страницах.

И сверх того в кармане -- десять рублей.

Мой первый заработок на ниве... etc.

Второй рисунок.

На тему о том, до какой степени жители Петрограда привыкли к... стрельбе.

(Стало быть, в городе об это время постреливают. Да, видно, и не так уж мало.)

Четыре рисуночка по методу crescendo {в бурном темпе, нарастая (итал.).}.

Последний из них:

"Гражданин, да в тебя, никак, снаряд попал!" -- "Да что ты?

Неужели?"

И полснаряда торчит из спины человека.

Глубокомысленно?

Смешно? Хм хм...

Но зато... правдиво!

Помню -- сам я попал под уличную стрельбу.

По Невскому двигались знамена.

Шли демонстрации.

Я заворачивал на Садовую.

Вдруг стрельба,

беготня.

Ныряю под арку Гостиного двора[vi].

До чего же быстро пустеет улица при стрельбе!

И на мостовой. На тротуаре. Под сводами Гостиного -- словно кто-то вывернул на панель ювелирный магазин.

Часы. Часы. Часы.

Карманные с цепочками.

С подвесками.

С брелочками.

Портсигары. Портсигары. Портсигары.

Черепаховые и серебряные.

С монограммами и накладными датами. И даже гладкие.

Так и видишь скачущий бег вприпрыжку людей, непривычных и неприспособленных к бегу.

От толчков вылетают из карманов жилетов часы с брелочками.

Из боковых -- портсигары.

Еще трости. Трости. Трости.

Соломенные шляпы.

Было это летом. В июле месяце. (Числа третьего или пятого.)

На углу Невского и Садовой.

Ноги сами уносили из района действия пулемета. Но было вовсе не страшно.

Привычка!

Эти дни оказались историей.

Историей, о которой так скучалось и которую так хотелось трогать на ощупь!

Я сам воссоздавал их десять лет спустя в картине "Октябрь", на полчаса вместе с Александровым прервав уличное движение на углу Невского и Садовой.

Только улицы, засыпанной тростями и шляпами, после того как разбежались демонстранты, снять не удалось (хотя специально включенные с массовку люди специально их раскидали).

Несколько хозяйственных старичков из добровольной заводской массовки (кажется, путиловцев) старательно на бегу подобрали имущество, дабы не пропало!

... Так или иначе -- рисунок уловил привычку.

Глубокомысленно или смешно?

Не важно!

Передо мной чудо.

Высокий,

стройный,

серые волосы венцом,

каменно неподвижный,

белесоватоглазый с красными припухшими нижними веками, автор толстой книги о балете.

Сам.

Хозяин.

Вдруг... прыснул.

Я даже испугался. Этот рисунок дал мне 25 рублей.

Мало!

Десять и двадцать пять -- никак не выходит сорока рублей.

А мне нужно именно сорок.

"История античных театров" Лукомского стоит ровно сорок рублей.

Да и этих тридцати пяти никак не уберечь.

Беру сорок рублей в долг у домашних, покупаю "Историю" и планирую широко раскинуть поле деятельности.

Мне советуют пойти к... Пропперу.

Это -- "Биржевка".

Иду на... "Огонек".

Так именуется издаваемый при "Биржевых ведомостях" еженедельный журнал.

Разделом карикатуры там ведает (кажется, безраздельно) Пьер О (Животовский).

Барахло ужасное.

И совершенно несправедливо, что он барахло... единственное и безраздельное.

Так или иначе, я у Проппера.

В этот день я просто улизнул из школы прапорщиков инженерных войск, что на Фурштадтской, в бывшем помещении Анненшуле.

Уже несколько дней в школе делается черт знает что.

Занятия не ведутся или ведутся с перебоями.

После сладостно напряженного периода учений в лагерях, -- еще романтизированных ночными караулами в дождь и непогоду на шоссе, на подступах к Питеру, в тревожные дни корниловских попыток к наступлению, -- после напряженной полукурсовой экзаменационно-зачетной поры (минное дело, понтонное, моторы и т. д.) -- вдруг день за днем непонятный застой и томление.

А сегодня утром еще к тому же никому не разрешается выходить за ворота.

Ну, уж это слишком!

Я знаю проходной двор на Фурштадтскую.

И поминай как звали...

Чем шляться из конца в конец по нашим коридорам.

... Я -- у Проппера.

Этот -- совсем в другом роде.

Приемной вообще не помню.

Вероятно, был "допущен" очень быстро.

Комната очень маленькая.

Никаких ввысь уходящих ампирных окон за тяжелым штофом занавесей.

Сигара в зубах.

Небольшая,

нетолстая

и не очень дорогая.

Ничего от Нерона. (Худекова можно было бы сравнить с покойным императором, только очень похудевшим.)

Что-то от зубного врача.

Острая бородка.

Белый медицинский халат,

с завязками вдоль всей спины, начиная от шеи.

И стола никакого не помню.

Все в движении.

Бантики завязок.

Бородка.

Сигара.

Безудержный поток слов.

В руках у меня пачка достаточно ядовитых рисунков против Керенского.

Тематика Проппера явно смущает.

Автор, видимо, прельщает.

Поток слов скачет безудержно:

"Вы молоды... Вам, конечно, нужны деньги. Приходите послезавтра... Мы все уточним. Я вам дам аванс..." -- и т. д. и т. д.

Немного оглушенный, я ухожу, договорившись обо всем...

И где помещалась редакция, я тоже не помню.

И где я садился на трамвай.

И как очутился против Адмиралтейства.

Против Александровского садика.

В этом месте я всегда любил, проезжая, заглядывать на площадь Зимнего дворца, прежде чем ее скроют первые дома на углу Невского.

В Александровском садике торчат голые ветки деревьев.

Много лет спустя, когда я буду работать над сценарием "Девятьсот пятого года", мне врежется в память деталь из рассказа кого-то из участников Кровавого воскресенья о том, как на этих вот деревцах, "словно воробьи", сидели мальчишки и от первого залпа по толпе шарахнулись вниз[vii].

Здесь свершалось 9 января.

Где-то рядом -- 14 декабря.

Даты я эти, конечно, знаю, но в те годы они бытуют где-то сами по себе и довольно далеко от меня.

Площадь меня интересует своим архитектурным ансамблем.

Еще совсем светло.

Где-то в городе идет стрельба.

Но кто на нее обращает внимание?

В "Петербургской газете" даже есть карикатура на эту тему...

За подписью "Сэр Гэй"[viii].

Трамвай пошел по Невскому.

Вспоминая, как бегала из угла в угол сигара во рту Проппера, а сам Проппер -- из угла в угол светлой маленькой комнатки, я, усталый и довольный, сажусь за разборку заметок, собранных за последнее время в Публичной библиотеке.

Это заметка о гравере XVIII века Моро Младшем.

Цветная гравюра его "La Dame du palais de la Reine" {"Дама из дворца королевы" (франц.).} за десятку попала мне в руки из грязной папки одного из самых захудалых антикваров Александровского рынка.

Вскоре она обросла рядом других листов.

А листы -- заметками, кропотливо собиравшимися по каталогам граверов в нашем древнем книгохранилище...

Примерно через год тетенька моя par alliance {Здесь: родство по браку (франц.).} Александра Васильевна Бутовская, унаследовавшая от ослепшего мужа, генерала, одно из лучших собраний гравюр, которые они вместе собирали всю жизнь, -- хрупкая старушка, посвящавшая меня в прелести и тонкости Калло (у нее был полный Калло), Делла Белла (у нее был полный Делла Белла), Хогарта, Гойи (не хватит места перечислять, кого только полного у нее не было!) -- так вот, примерно через год тетенька (par alliance) Александра Васильевна мгновенно определила, что "лист" мой -- вовсе даже не лист, а "листок" -- репродукция из калькографии Лувра...

В описываемое же время я был еще полон иллюзий и поглаживал мой лист со всей сладострастностью истинного коллекционера, ласкающего истинное сокровище.

Затем с часок я приводил в порядок заметки о граверах XVIII века.

И отправился спать.

Где-то в городе далеко стреляли как будто больше обыкновения.

У нас на Таврической было тихо.

Ложась спать, я педантично вывел на заметках дату, когда они были приведены в порядок.

25 октября 1917.

А вечером дата эта уже была историей.


## * * *


Съемками в Зимнем дворце я нагоняю упущенный кусок истории из собственной биографии[ix].


-----


[i] В автографе отсутствуют название и дата. Не исключено, что этот текст был написан еще в 1945 г. (тип бумаги и манера записи близки к рукописи "Неравнодушной природы"). Однако несомненно, что он должен был войти в "Мемуары": в черновых планах упоминается глава "Незамеченная дата" (откуда и взято название), а в предисловии прямо перечислены темы этой главы. Среди набросков 1946 г. находится также листок с единственной фразой, как бы завершающей главу, -- она печатается в конце текста.

[ii] Ошибка памяти: покушение на немецкого посла графа Мирбаха было совершено "левыми эсерами" в июле 1918 г. Э., возможно, имел в виду убийство комиссара Временного правительства Линде, агитировавшего за продолжение войны.

[iii] Имеется в виду четырехтомный труд С. Н. Худекова "История танцев всех времен и народов", выходивший в 1910 е гг.

[iv] "Г. М." -- городская милиция. Э. состоял милиционером Нарвской части 1 го участка в конце февраля и марте 1917 г.

[v] Э. был зачислен в сентябре 1915 г. на 1 й курс Петроградского института гражданских инженеров.

[vi] Крупнейший универсальный магазин в Петрограде.

[vii] Над сценарием юбилейного фильма "1905 год", приуроченного к 20 летию первой русской революции, Э. вместе с Ниной Фердинандовной Агаджановой-Шутко работал летом 1925 г. (см. ниже главу "Нунэ").

[viii] Свои рисунки 1917 - 1918 гг. Э. подписывал Sir Gay, иронически переиначивая свое имя. Gay -- веселый (англ.).

[ix] Имеются в виду съемки фильма "Октябрь" в 1927 г.