# Чистое Сердце

Гюстав Эмар

Le Cœur-Loyal.

## Густав Эмар


## Чистое Сердце


## Глава I. Рекогносцировка


Расставшись с Ягуаром, полковник Мелендес в смятении поскакал по направлению к Гальвестону, то и дело пришпоривая свою лошадь, которая и без того мчалась во весь опор. Но расстояние между Сальто-дель-Фрайле и городом было не близкое, и полковник мог поэтому во время пути свободно предаваться размышлениям, и чем больше он размышлял, тем более невероятным ему казалось, чтобы сообщенное ему Ягуаром действительно было правдой. В самом деле, можно ли было предположить, чтобы этот повстанец, как бы ни был он безумно отважен, с какой-нибудь горстью авантюристов атаковал отлично вооруженный корвет, снабженный многочисленным экипажем и находившийся под командой одного из лучших флотских офицеров.

Взятие форта казалось полковнику еще менее правдоподобным.

Размышляя таким образом, молодой офицер мало-помалу, сам того не замечая, умерил быстроту хода своей лошади, которая, предоставленная самой себе, совершенно незаметно для всадника перешла с карьера на галоп, а затем, как это и следовало ожидать, на шаг и на ходу стала пощипывать попадавшуюся ей по дороге траву.

Ночь уже давно спустилась на землю. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом морских волн, перекатывавшихся через прибрежные камни. Полковник ехал вдоль берега по кратчайшему к Гальвестону пути. Дорога эта, днем обычно довольно людная, в этот ранний час ночи была совершенно пуста. Жилые строения, мимо которых проезжал полковник, то здесь, то там выступавшие из темноты, были плотно заперты, и в их узких окнах не видно было огня: рыбаки, уставшие от тяжелого дневного труда, рано отходили ко сну.

Лошадь молодого офицера, все больше и больше замедлявшая ход, набравшись смелости, в конце концов остановилась возле чахлого кустарника и принялась ощипывать с него листья. Эта полная неподвижность заставила наконец полковника опомниться и выйти из глубокой задумчивости, в которую он был погружен.

Оглядевшись, чтобы сориентироваться, он, несмотря на темноту ночи, без труда убедился, что находится еще очень далеко от того места, куда был направлен его путь. На расстоянии ружейного выстрела впереди виднелся домик с плотно закрытыми ставнями, сквозь щели которых можно было заметить огонь внутри дома.

Полковник нажал на репетир [репетир -- механизм в старинных карманных часах, отбивающий время при нажатии кнопки] своего хронометра, и часы пробили полночь. Ехать дальше было бы безумием с его стороны, тем более что не представлялось никакой возможности найти лодку, которая переправила бы его через бухту на остров. Раздосадованный напрасной потерей времени, -- потерей, которая могла в том случае, если бы сообщение Ягуара оказалось правдой, иметь серьезные последствия, -- молодой офицер, проклиная свое невольное промедление, решил подъехать к возвышавшемуся перед ним зданию и сделать попытку найти перевозчика.

Закутавшись плотнее в свой широкий плащ, чтобы защитить себя от сырого воздуха, долетавшего с моря, полковник подтянул поводья и, дав шпоры лошади, направился рысью к намеченной им цели. Переезд его был коротким, и путешественник вскоре приблизился к видневшемуся в отдалении зданию. Но когда он был от него всего в нескольких шагах, полковник, вместо того, чтобы подъехать прямо к воротам, соскочил с лошади, привязал ее к дереву, поправил пистолеты, торчавшие за поясом, сделал большой крюк и по-волчьи прокрался к одному из окон этого здания.

В эпоху брожения умов в Техасе прежняя доверчивость населения совершенно исчезла, уступив место полной недоверчивости. Времена, когда двери всех домов были гостеприимно открыты для иностранцев, прошли бесследно, и традиционное радушие временно сменилось подозрительностью и скрытностью, а потому со стороны любого пришельца было бы очень неблагоразумно явиться в незнакомый дом, предварительно не убедившись, что в нем живут друзья. Что касается полковника, то из-за своей формы мексиканского офицера он в особенности должен был соблюдать крайнюю осторожность.

Здание, к которому приблизился полковник, было довольно большим и не носило на себе тех отпечатков бедности и запустения, которыми так часто отличаются жилища испано-американских колонистов. Это был четырехугольный дом с итальянской крышей и небольшой галереей; стены его были оштукатурены и приятно ласкали глаз своей белизной, резко оттененной листьями винограда, которыми были покрыты стены здания. Дом был окружен полуразвалившейся изгородью; надворные строения были просторны и содержались в образцовом порядке. По всему было заметно, что владения эти принадлежали человеку зажиточному.

Как уже было сказано, полковник крадучись приблизился к одному из окон дома; ставни этого окна были тщательно закрыты, но, тем не менее, они были не настолько плотны, чтобы не дать заметить по той узкой полоске света, которая проникала сквозь щели наружу, что внутри дома еще бодрствовали.

Но напрасно полковник пытался заглянуть в эту щель: он не мог ничего увидеть; зато он мог слышать совершенно ясно то, что говорилось в доме. И первые слова, дошедшие до него, показались ему, по всей вероятности, очень важными, потому что он весь превратился в слух, боясь пропустить хоть что-нибудь из происходившей в доме беседы.

Воспользовавшись еще раз нашим преимуществом романиста, мы войдем в этот дом и дадим нашим читателям возможность присутствовать при происходившей в нем странной сцене, самая интересная часть которой, к великому неудовольствию полковника, должна была остаться для него тайной.

В довольно маленьком зале, слабо освещенном чадившими светильниками, находились четверо людей. Лица этих людей были темного цвета, глаза имели дикое выражение; одеты они были в костюмы вольных стрелков. Трое из них сидели на бутаках [бутака -- складное деревянное кресло, скамейка], поставив ружья между ног, и слушали четвертого, ходившего неровными шагами взад и вперед по комнате с заложенными за спину руками. Широкие поля фетровых шляп, которые носили трое первых стрелков, и темнота, царившая в зале, с трудом позволяли рассмотреть черты их лиц, а также судить о выражении их физиономий. Четвертый был с непокрытой головой. Это был человек лет сорока, высокий, хорошо сложенный и, по-видимому, обладавший необыкновенной физической силой; целый лес черных курчавых волос падал на его широкие плечи. У него был высокий лоб, прямой нос и черные проницательные глаза; нижнюю часть его лица скрывала всклокоченная длинная борода. Выражение лица этого человека было гордым и смелым, внушающим уважение, граничащее со страхом.

В описываемую нами минуту человек этот был, по-видимому, чем-то сильно разгневан. Брови его нахмурились и сдвинулись в почти прямую линию, щеки его были бледны и временами, когда он, видимо, был не в силах овладеть своими чувствами, глаза его метали молнии, что заставляло троих его собеседников смиренно опускать голову. Это последнее обстоятельство свидетельствовало о том, что они по каким-либо причинам находились в положении подчиненных этого человека.

В тот момент, когда мы вошли в залу, незнакомец, очевидно, заканчивал спор, начатый, по-видимому, уже давно.

-- Нет, -- сказал он громким голосом, -- так дальше дело не пойдет! Вы осквернили то чистое дело, которое мы защищаем, осквернили возмутительными жестокостями, которые вредят нам во мнении толпы и оправдывают всю ту клевету, которую наши противники распространяют о нас. Если мы будем брать пример с наших притеснителей, нам невозможно будет доказать народу, что мы действительно желаем ему добра. Как ни приятно бывает иной раз отомстить за нанесенное оскорбление, но если становишься защитником такого дела, как то, за которое вот уже десять лет мы проливаем нашу кровь, каждый должен отрешиться от самого себя и, забыв всякую личную ненависть, углубиться в великую народную борьбу! Я говорю вам прямо, без обиняков, что я, который первым осмелился подать голос за восстание и сумел внушить мысль о сопротивлении, я, который с тех пор, как возмужал, пожертвовал всем: состоянием, друзьями, родными в единственной надежде увидеть когда-нибудь мою страну свободной, -- я откажусь от борьбы, загрязненной ежедневной разнузданностью, которую даже сами краснокожие нашли бы отвратительной!

После этих слов трое людей, сидевшие до того времени довольно спокойно, встали и в один голос начали возражать против возводимых на них обвинений.

-- Я вам не верю! -- возразил он им с гневом. -- Я вам не верю, потому что обвинение мое я могу подтвердить фактами! Вы все отрицаете?! Я этого ожидал! Весь ваш план действий был определен заранее; вы должны были следовать ему. Все остальное вам было запрещено! Только один из вас, самый младший, тот, который, может быть, больше всех имел право воспользоваться возмездием, остался на высоте своей задачи и, несмотря на то, что враги наши не раз бросали в него грязью, он оставался чистым, что признают даже и мексиканцы! Этого командира вы также знаете, как и я, это -- Ягуар. Еще вчера во главе нескольких из наших людей он совершил отчаянное, великое дело!

Слушатели столпились вокруг говорившего и стали засыпать его вопросами.

-- Мне незачем рассказывать вам о том, что произошло: через несколько часов вы узнаете это сами. Вам достаточно знать, что следствием отважных действий Ягуара будет сдача Гальвестона, который теперь уже не в состоянии выдержать нашего приступа.

-- Итак, мы победили! -- воскликнул один из стрелков.

-- Да, но не все еще кончено. Если нам удастся отнять у мексиканцев Гальвестон, у них останется еще пятьдесят городов, в которых они могут укрепиться. А потому поверьте мне: вместо того, чтобы предаваться неразумному ликованию и легкомысленной доверчивости, вам надо удвоить усилия и быть самоотверженными, если вы желаете в конце концов выйти победителями!

-- Но что же необходимо сделать, чтобы добиться результата, которого мы желаем не менее вас? -- спросил тот стрелок, который заговорил первым.

-- Слепо следовать советам, которые я вам даю, и повиноваться беспрекословно и без колебаний моим приказаниям. Обещаете ли вы мне это?

-- Да! -- воскликнули они с энтузиазмом. -- Только вы один, дон Бенито, можете правильно руководить нами и привести нас к победе!

Человек, которого назвали доном Бенито, приблизился к углу залы, задрапированному зеленой бумажной занавесью. Он отдернул занавесь, и глазам присутствующих представилась алебастровая статуя Богоматери, перед которой горел светильник. Обернувшись снова к своим собеседникам, дон Бенито сказал им повелительно:

-- Шапки долой и на колени!

Те повиновались.

-- Теперь, -- продолжал он, -- поклянитесь честью сдержать обещание, которое вы только что дали мне по доброй воле. Клянитесь быть милосердными во время сражений и добрыми к пленным после победы. Только на этих условиях я согласен продолжать оставаться вашим предводителем. Если вы на это не согласны, я тотчас же откажусь от дела, которое, хотя еще и не совсем погублено, уже запятнано вами!

Трое охотников, став на колени, перекрестились и, протянув правые руки по направлению к статуе, проговорили твердо:

-- Клянемся!

-- Хорошо, -- сказал дон Бенито, задергивая занавесь и сделав охотникам знак встать. -- Я знаю, -- прибавил он, -- что вы -- рыцари чести и потому не можете быть клятвопреступниками!

Смущенный странной сценой, которую он не мог понять, полковник не знал, что предпринять, как вдруг внимание его было привлечено легким шумом, раздавшимся вблизи него.

Шум постепенно возрастал, и полковник, обеспокоенный этим, мгновенно спрятался за забор; почти тотчас же он увидел нескольких человек, которые тихо шли по направлению к дому. Оказалось, что их четверо и они несут на руках пятого. Эти люди подошли к дому и тихо постучали в дверь условным сигналом.

-- Кто там? -- спросили изнутри.

Один из пришельцев ответил, но так тихо и глухо, что полковник не мог разобрать слов, которые он произнес.

Дверь приотворили, и незнакомцы вошли в дом, после чего дверь снова заперли, но, однако же, не настолько быстро, чтобы отворявший ее не мог бы бросить пытливого взгляда в ночную тьму.

-- Что бы это могло значить? -- пробормотал полковник.

-- Это значит, -- сказал ему на ухо грубый голос, -- что вы подслушиваете то, что вас не касается, полковник Мелендес, и что это может сделаться для вас опасным!

Удивленный этим неожиданным ответом, а еще более тем, что его узнали, полковник быстро выхватил пистолет из-за пояса, взвел курок, и, повернувшись в ту сторону, откуда послышался голос его странного собеседника, проговорил:

-- Caspita! [Черт возьми! -- исп.] Самая большая опасность которой я подвергаюсь, это -- смерть, а она, клянусь вам, меня нисколько не страшит!

Незнакомец расхохотался и выступил из чащи, в которой он до сих пор скрывался. Это был человек такого же крепкого сложения, как и полковник, и в руках у него также был пистолет.

-- Вам известно, что дуэль запрещена в мексиканской армии? -- сказал он. -- А потому оставьте, кабальеро, ваш пистолет в покое: если он выстрелит, это, поверьте мне, будет иметь последствия, очень неприятные для вас!

-- Сначала вы опустите ваше оружие, -- возразил полковник холодно, -- а потом уже я увижу, что мне остается сделать.

-- С удовольствием, -- сказал незнакомец, все также смеясь, и засунул свой пистолет за пояс.

Полковник последовал его примеру.

-- Теперь, -- продолжал незнакомец, -- мне надо кое о чем поговорить с вами. Но, как вы сами видите, место не особенно удобно для интимной беседы.

-- Да, действительно! -- сказал полковник, принимая шутливый тон странного человека, с которым так неожиданно свел его случай.

-- Я в восхищении, что вы того же мнения, что и я, -- сказал тот. -- Итак, полковник, будьте так любезны отойти со мной на несколько шагов в сторону, и я отведу вас в такое место, которое, по-моему, будет как нельзя более удобным для нашего с вами объяснения.

-- Я к вашим услугам, кабальеро, -- ответил полковник с легким поклоном.

-- Так пойдемте! -- сказал незнакомец и с этими словами стал пробираться сквозь чащу кустарников; полковник последовал за ним.

Путь их не был долгим: незнакомец привел полковника к тому самому месту, где была привязана его лошадь. Возле лошади полковника стояла теперь другая. Здесь незнакомец остановился.

-- На коней! -- сказал он.

-- Зачем? -- спросил молодой офицер.

-- Да для того, чтобы уехать отсюда, черт возьми! Разве вы не возвращаетесь в Гальвестон?

-- Да, я еду туда. Но...

-- Но, -- перебил его незнакомец, -- вы были бы не прочь побродить еще немного возле того дома, где я увидел вас. Не правда ли?

-- Сознаюсь в этом.

-- Так я скажу вам по чести, что вы поступаете неблагоразумно, и по двум причинам: первая та, что вы ничего не узнаете больше того, что вам уже известно, то есть что в этом доме обыкновенно собираются инсургенты [инсургенты -- повстанцы]. Вы видите -- я с вами откровенен!

-- Я это признаю. Но теперь потрудитесь сообщить мне вторую причину.

-- Она очень проста: вы рискуете тем, что вас каждую минуту могут угостить пулей, а вам известно, что техасцы довольно недурные стрелки.

-- Конечно! Но и вам также известно, что для меня это несущественно!

-- Позвольте. Храбрость, по моему мнению, состоит не в том, чтобы подвергать свою жизнь опасности, а в том, чтобы не дать себя убить из-за пустяка.

-- Благодарю вас за наставление, кабальеро.

-- Так мы едем?

-- Тотчас же после того, как вы мне сообщите, кто вы и куда едете.

-- Черт возьми! Меня удивляет, что вы до сих пор меня не узнали, потому что мы друг с другом были некогда в отношениях если и не особенно близких, то, по меньшей мере, приличных.

-- Очень может быть. Голос ваш мне знаком; мне помнится, я уже слышал его где-то. Тем не менее я положительно не могу припомнить, где именно это было и при каких обстоятельствах.

-- Черт возьми! Позвольте мне сказать вам, полковник, что память у вас коротка! Впрочем, со времени нашей последней встречи произошло столько событий, что немудрено, что вы меня забыли. Двумя словами я напомню вам все. Я -- Джон Дэвис, бывший торговец невольниками.

-- Вы? -- воскликнул полковник в удивлении.

-- Да, я.

-- А-а, вот как, -- продолжал полковник, гордо скрестив руки на груди и глядя ему прямо в лицо, -- в таком случае мы должны свести друг с другом кое-какие счеты!

-- Насколько мне помнится, полковник, у нас с вами не было никаких счетов.

-- Вы забыли, господин Джон Дэвис, каким образом вы воспользовались моей доверчивостью, чтобы изменить мне?

-- Я? Вы ошибаетесь, полковник! Я, слава Богу, не похож на мексиканца, а потому сделать этого не мог. Я служил своей стране так же точно, как вы служите вашей, вот и все. Во время революции каждый -- сам за себя, вам это известно.

-- Эта поговорка, быть может, подходит к вам, мистер Джон Дэвис, я с этим согласен. Что же касается меня, то для меня закон чести один -- он предписывает мне совершать поступки открыто, высоко подняв голову!

-- Гм! На это можно многое возразить, но не об этом речь в настоящую минуту. Доказательством того, что вы несправедливы ко мне, может служить хотя бы то, что всего за несколько минут перед тем жизнь ваша была в моих руках, и я не воспользовался этим.

-- Очень жаль, потому что, клянусь вам, если вы не станете защищаться, то я лишу вас жизни сию же минуту! -- сказал полковник, взводя курок своего пистолета.

-- Вы это говорите серьезно?

-- Совершенно серьезно, поверьте мне.

-- Вы -- сумасшедший! -- сказал Джон Дэвис, пожав плечами. -- Какой черт внушил вам мысль убить меня?

-- Будете вы защищаться? Да или нет?

-- Подождите одну минуту! Что вы за человек такой? С вами просто невозможно прийти к соглашению!

-- Говорите, но покороче!

-- О, что касается этого, то вам известно, что я не люблю длинных разговоров.

-- Я вас слушаю.

-- Месть только тогда хороша, когда она приносит полное удовлетворение. Выстрел был бы сигналом к вашей смерти, потому что вы будете окружены и настигнуты прежде, чем вы успеете закинуть ногу в стремя. Вы ведь это знаете, не так ли?

-- К делу мистер Дэвис! Я тороплюсь!

-- Вы согласны с тем, что то, что я говорю, не трусливая увертка с моей стороны с целью избавиться от поединка?

-- Я знаю, что вы храбры!

-- Благодарю! Я не стану оспаривать серьезности повода, который вам угодно было представить мне для вашего вызова, повод -- ничто для таких людей, как мы с вами. Но я даю вам честное слово быть к вашим услугам в тот день и час, когда вам заблагорассудится вызвать меня на дуэль, будь то при участии свидетелей или без таковых. Согласны вы на это?

-- Но не лучше ли нам сесть на лошадей, выехать в поле, расстилающееся перед нами, и довести дело до конца сейчас же?

-- Меня бы это устроило, но, к сожалению, я вынужден отказаться от этого удовольствия. Повторяю вам, что мы не можем драться, по крайней мере в настоящую минуту.

-- Но почему? Почему?! -- воскликнул молодой человек с лихорадочным нетерпением.

-- Вот по какой причине, если уж вы непременно хотите знать: военачальники техасской армии дали мне в высшей степени важное поручение к генерал-губернатору Гальвестона, генералу Рубио, и вы слишком благородны, чтобы не понять, что я не имею права рисковать жизнью, которая в данное время принадлежит не только мне.

Полковник поклонился с изящной вежливостью, и заткнув свой пистолет за пояс, проговорил:

-- Я весьма сожалею о том, что здесь произошло. Извините меня, сеньор, что я не сумел сдержать своей гневной вспышки. Я сознаю, насколько ваше поведение было благоразумно и деликатно. Смею надеяться, что вы извините меня.

-- Забудем о том, что здесь произошло, полковник. Как только я исполню поручение, я буду к вашим услугам, а теперь, если ничто вас здесь не задерживает, поедем вместе в Гальвестон.

-- С удовольствием принимаю ваше предложение. Между нами заключено перемирие, а потому будьте так добры считать меня пока одним из ваших друзей!

-- Отлично! Я был убежден, что мы придем к этому. Так на коней, и в путь!

-- Я ничего не имею против этого, но позволю себе обратить ваше внимание на то, что теперь только полночь.

-- Что вы этим хотите сказать?

-- А то, что до восхода солнца, а может быть и дольше, нам невозможно будет найти лодку для переправы.

-- Об этом не беспокойтесь, полковник: в моем распоряжении лодка, которая ждет меня, и я буду счастлив предложить вам место в ней.

-- Гм! Я вижу, все предосторожности вами приняты, господин революционер; вы никогда не попадаете в затруднительное положение.

-- И причина этому крайне проста. Угодно вам, чтобы я объяснил ее?

-- Признаюсь, мне очень любопытно познакомиться с ней.

-- Она состоит в том, что мы до сих пор обращаемся к сердцам наших союзников, а не к их кошелькам. Ненависть к притеснителям-мексиканцам делает из каждого нашего единомышленника преданного повстанца, надежда на освобождение заставляет его добровольно жертвовать для нас всем -- вот в чем весь секрет. Вам хорошо известно, полковник, что в каждом человеке живет врожденный инстинкт борьбы. Восстание или оппозиция -- как вам угодно будет это назвать -- и есть воплощение этого инстинкта.

-- Это правда, -- сказал, смеясь, полковник.

После этого разговора собеседники, временно сделавшиеся вследствие непредвиденных обстоятельств друзьями, сели на лошадей и поехали рядом.

-- У вас очень оригинальные мысли и убеждения, -- начал снова полковник, которого забавляли слова американца.

-- Ах, вовсе нет! -- возразил тот беспечно. -- Эти убеждения только плоды долголетнего опыта. Я не требую от человека более того, что он, по природе своей, может дать, и поступая таким образом, я уверен, что никогда не ошибусь. Например: предположите, что мексиканцы были бы изгнаны из страны, и управление Техасом было бы четко организовано...

-- Хорошо! -- рассмеявшись сказал полковник. -- И что же произойдет тогда?

-- Неминуемо произойдет вот что, -- ответил американец. -- Завтра или, может быть, позднее, какой-нибудь человек, обладающий горячей головой или снедаемый честолюбием, выйдет из толпы и восстанет против правительства. Он тотчас же найдет приверженцев, которые сделают из него героя, и те же самые люди, которые с полным самоотвержением готовы теперь проливать кровь за нас, станут действовать точно так же для него. И это вовсе не потому, что у них есть причины быть недовольными правительством, которое они хотят свергнуть, а просто только потому, что двигать ими будет тот же инстинкт борьбы, о котором я вам говорил.

-- О, что вы, это уж слишком! -- воскликнул полковник, разражаясь смехом.

-- Вы мне не верите? Так вот, послушайте, что я вам скажу. Я знавал одного человека, где именно и в какой стране, это безразлично, человека, который всю жизнь был революционером. Однажды фортуна улыбнулась ему, и он получил, сам не зная как и зачем, высокий пост в республиканском государстве и стал чем-то вроде президента. И знаете вы, что он стал делать с того времени, как получил власть?

-- Он, конечно, постарался удержаться на своем посту!

-- Вы не угадали! Напротив, он продолжал возмущать народ, и сделал это с таким успехом, что самого себя низвергнул и заставил осудить на вечное заточение!

-- А потом?

-- А потом, если бы тот, кто стал его преемником на посту президента, не дал ему амнистии, он умер бы, по всей вероятности, в тюрьме, -- закончил Джон Дэвис, разразившись смехом, которому от души вторил полковник.

Оба всадника еще хохотали над рассказом, как вдруг американец внезапно умолк, сделав полковнику знак последовать его примеру. Тот повиновался.

-- Разве мы уже приехали? -- спросил он.

-- Почти. Вы видите лодку, которая покачивается у подножия того утеса?

-- Конечно, вижу.

-- Это именно та лодка, которая перевезет нас в Гальвестон.

-- А наши лошади?

-- Будьте спокойны, хозяин той жалкой лачужки, которая стоит там, на берегу, сбережет их для нас.

Джон Дэвис вынул из кармана свисток и два раза пронзительно свистнул. Почти тотчас же дверь лачуги отворилась, и в ней показался какой-то человек. Сделав два шага вперед, человек этот попятился, удивленный, очевидно, тем, что видит перед собой двоих людей, тогда как он ожидал только одного,

-- Эй! Джано! -- крикнул ему Джон Дэвис. -- Ради Бога, не уходи.

-- Так это вы? -- отозвался тот.

-- Да, я, если только сатана не принял моего образа!

Рыбак невольно покачал головой.

-- Не шутите так, Джон Дэвис, -- сказал он. -- Ночь черна, и море неспокойно; это значит, что сатана сегодня вышел из преисподней.

-- Ладно, ладно, старый кашалот, -- сказал американец, -- приготовь лодку, нам нельзя терять времени. Этот сеньор -- один из моих друзей. Есть у тебя овес для наших лошадей?

-- А как же! Эй, Педрильо, пойди сюда! Возьми лошадей этих кабальерос и отведи их в стойла.

На его зов из хижины вышел, зевая, парень высокого роста и приблизился к путешественникам. Те уже спешились. Парень взял лошадей под уздцы и увел их, не говоря ни слова.

-- Так мы сейчас отправимся? -- спросил Джон Дэвис.

-- Когда вам будет угодно, -- отвечал ворчливо рыбак.

-- Надеюсь, у тебя народу достаточно?

-- Я и двое моих сыновей; для того, чтобы переехать через бухту, этого будет вполне достаточно, я полагаю!

-- Тебе это лучше знать, чем мне.

-- Так зачем же спрашивать! -- заметил рыбак и, пожав плечами, направился к лодке.

Оба всадника последовали за ним.

Рыбак сказал правду: море было бурным, и понадобилось все искусство старого моряка, чтобы переправа через бухту завершилась благополучно. После двух часов тяжелого труда гребцов лодка причалила к молу Гальвестона, и оба пассажира высадились из нее целыми и невредимыми. После этого, не дожидаясь благодарности со стороны пассажиров, рыбаки сели в лодку, взялись за весла и исчезли в ночной темноте.

-- Здесь мы расстанемся, -- сказал Джон Дэвис полковнику, -- потому что каждый из нас должен идти своей дорогой. Завтра утром, в девять часов, я буду иметь честь предстать перед генералом. Смею ли я надеяться, что вы замолвите за меня словечко, чтобы обеспечить мне хороший прием?

-- Я сделаю со своей стороны все, что зависит от меня.

-- Благодарю вас, и спокойной ночи!

-- Еще одно слово, прошу вас, прежде, чем мы расстанемся, -- сказал полковник.

-- Что вам угодно, полковник?

-- Я должен вам признаться, что меня в данную минуту снедает любопытство.

-- Что же именно вам угодно знать?

-- Незадолго до вашего прибытия я увидел перед домом, к которому привел меня случай, четырех людей, которые несли пятого. Кто был этот последний?

-- Я знаю об этом ровно столько же, сколько и вы. Все, что я могу вам сказать, это то, что его нашли умирающим на берегу моря в одиннадцать часов ночи несколько человек из береговой стражи. Кто он такой и откуда, я не знаю. Этот человек был весь изранен и в одной руке держал топор, что позволяет предположить, что он принадлежал к числу членов экипажа корвета "Либертад", которым так удачливо завладели наши люди. Вот единственное объяснение, которое я могу вам дать. Это все, что вам угодно знать?

-- Еще одно слово. Кто тот человек, которого я видел в доме и которого называли доном Бенито?

-- Что до него, то вы скоро о нем узнаете! Это -- руководитель всего техасского восстания. Больше я ничего не имею права сказать вам по этому поводу. До свидания, до завтра, до девяти часов у генерала!

-- Отлично.

Оба собеседника вежливо распростились и вошли в город с разных сторон: полковник направился к своей квартире, а Джон Дэвис, по всей вероятности, пошел искать ночлега к одному из многочисленных инсургентов, живших в Гальвестоне.


## Глава II. Мировая сделка


Дурные вести распространяются, как известно, с необыкновенной быстротой. Почему? Это тайна, до сих пор неразгаданная. Как будто электрический ток несет эти вести с головокружительной скоростью и ради своего удовольствия рассеивает их на своем пути.

Ягуар и Эль-Альферес приняли все меры предосторожности, чтобы скрыть ото всех свою вылазку. Они хотели, чтобы результаты ее держались в тайне до той поры, пока они не предпримут всех мер, необходимых для обеспечения полного успеха этого рискованного предприятия.

Внутреннее сообщение в то время, как и по сей день, было в тех местах весьма затруднительным. Только один человек -- полковник Мелендес -- приблизительно знал, что произошло, и мы видели, что он был лишен возможности сообщить об этом кому бы то ни было. Тем не менее не прошло и двух часов с того времени, как совершилось событие, которое мы описывали, а слух о нем уже распространился по всему городу. Этот слух, как шум морского прилива, становился все грознее и скоро принял ужасающие размеры. Как обычно бывает в подобных случаях, истина потонула в массе глупейших и невероятнейших подробностей и почти совершенно исчезла, уступив место огромному числу домыслов. Один был несообразнее другого, но, вместе с тем, они пугали население и приводили его в неописуемое волнение. Говорили, между прочим, что инсургенты начали наступление на город, что у них сильный флот, состоящий из двадцати пяти судов, и что они могут высадить армию в десять тысяч человек, снаряженную пушками и другим оружием. Говорили не более и не менее как о бомбардировке инсургентами Гальвестона и о том, что значительная часть этих инсургентов принимала на суше все меры, чтобы отрезать городу всякое сообщение с материком.

Люди, которыми владеет страх, не рассуждают. Несмотря на явную несообразность предположения о том, что инсургенты могут собрать флот и такую значительную армию, никто не сомневался в правдоподобности этого слуха, и горожане со страхом обращали взоры к морю и в каждом показавшемся на горизонте парусе видели авангард техасской эскадры.

Даже сам генерал Рубио был сильно озабочен, и хотя он не особенно верил тем глупым слухам, которые доходили до него, тем не менее предчувствие, никогда не обманывавшее его, говорило, что он находится накануне каких-то грозных событий, которые не замедлят разразиться над городом, словно гром.

Продолжительное отсутствие полковника, причина которого была ему неизвестна, служило генералу еще одним поводом к тревоге. Положение становилось настолько напряженным, что генерал не мог не сделать попытки рассеять грозу, собиравшуюся на горизонте.

К несчастью, по своему географическому положению и как центр торговли Гальвестон -- вполне американский город, и доля мексиканского населения в нем крайне невелика. Генерал не сомневался в том, что главные представители городской торговли -- американцы северных штатов -- искренне сочувствуют повстанцам и только ждут удобного случая сбросить с себя маску и открыто перейти на их сторону. Даже мексиканцы не могли быть удовлетворены подобным положением -- оказаться взаперти в осажденном городе -- и предпочли бы открытой борьбе, вредящей их коммерческим интересам, какое бы то ни было соглашение.

Капиталисты не имеют отечества, а потому, с точки зрения политики, население Гальвестона в глубине души очень мало заботилось о том, техасцы ли они или мексиканцы, лишь бы их не разорили. Этот вопрос был для них самым существенным. Окруженный такими эгоистами и смущаемый дурными слухами, генерал не мог не ощущать сильной тревоги, тем более что в его распоряжении были силы настолько незначительные, что они не могло бы затушить восстание в том случае, если бы городское население действительно возмутилось. Прождав понапрасну до одиннадцати часов возвращения полковника, генерал решил призвать к себе самых влиятельных городских торговцев, чтобы вместе с ними изыскать средство, которое отвечало бы интересам каждого из них и, вместе с тем, помогло бы ему самому укрепиться в городе.

Торговцы тотчас же отозвались на приглашение генерала. Такая поспешность с их стороны для всякого, кто мало знаком с истинным характером американцев, показалась бы добрым знаком, тогда как на генерала факт этот произвел совершенно обратное впечатление.

Около полуночи гостиная генерала была уже полна: в ней собрались человек тридцать торговцев, почтеннейших граждан Гальвестона.

Его превосходительство дон Хосе-Мария Рубио был, прежде всего, человеком дела, честным, прямым и следовавшим убеждению, что люди при любых обстоятельствах должны действовать открыто и неуклонно идти к намеченной цели. После взаимного обмена приветствиями он начал говорить. Без всяких ухищрений, ясно и твердо генерал раскрыл перед всеми настоящее положение дел и просил у знатных граждан их доброго содействия, которое помогло бы ему предотвратить надвигающуюся беду. При этом генерал объяснил им, что содействие это сделает его настолько сильным, что он будет в состоянии победить целую армию инсургентов и заставить их отступить.

Торговцы были далеки от мысли, что им сделают именно такое предложение, а потому они были положительно ошеломлены. В продолжении нескольких минут они даже не знали, что возразить генералу. Наконец, переговорив шепотом друг с другом, они, по-видимому, пришли к соглашению. Из середины их выступил самый влиятельный и старый коммерсант и от имени всех заговорил с той двойственностью, которая так характерна для жителей Соединенных Штатов и так часто вводит в заблуждение неопытных слушателей.

Этот коммерсант, уроженец Америки, в дни своей молодости перепробовал все более или менее выгодные ремесла, благодаря которым в Новом Свете можно за короткое время нажить огромное состояние. Приехав в Техас торговцем невольниками, он мало-помалу расширил свою торговлю; после этого он принялся за спекуляцию, и удача улыбалась ему, так что менее чем за десять лет он стал обладателем нескольких миллионов. Как человек, он был не что иное, как старая лисица без чести и совести, по инстинктам -- грек, а по темпераменту -- еврей. Его звали Лайонел Фишер. Он был мал ростом и выглядел на шестьдесят лет, тогда как на самом деле ему было семьдесят.

-- Ваше превосходительство, -- начал он льстивым тоном, поклонившись при этом полунадменно, полууниженно, тем именно поклоном, который так характеризует всех выскочек вообще, -- мы очень огорчены печальными вестями, о которых ваше превосходительство сочли нужным нам сообщить; никто больше нас не сочувствует бедствию нашей несчастной страны. Мы всей душой скорбим о положении, в котором в настоящее время находится Техас, потому что удар этот прежде всего отразится на наших делах и на наших связях. Мы готовы на любые жертвы, чтобы предупредить несчастье и предотвратить ужасную катастрофу! Но, увы! Что можем мы сделать? Ничего!.. Несмотря на наше горячее желание доказать вашему превосходительству, что все наши симпатии на вашей стороне, руки у нас связаны. Наше содействие вряд ли будет полезно мексиканскому правительству. Напротив, оно лишь принесет ему вред в том смысле, что праздношатающиеся, которые рыщут во всех портах, а главным образом, в Гальвестоне, обрадовавшись возможности устроить беспорядки, тотчас же восстанут и под видом сочувствия революционному движению на самом деле станут грабить наше добро! Именно эта причина и вынуждает нас против собственного желания сохранять нейтралитет!

-- Подумайте, сеньоры кабальеро, -- сказал генерал, -- жертва, которой я требую от вас, в сущности, ничтожна. Пусть каждый из вас даст по тысяче пиастров. Этого, надеюсь, будет не слишком много, чтобы гарантировать вам целость ваших капиталов и товаров. Эта сумма даст мне силу оградить вас от всех бед. Я завербую такое число солдат, какое необходимо, чтобы отражать все попытки инсургентов напасть на город.

Услышав это совершенно неожиданное требование, торговцы состроили страшные гримасы, но генерал, по-видимому, не заметил этого.

-- Жертва, которой я требую от вас, вовсе не велика. Разве не справедливо будет, чтобы вы в критическую минуту пришли на помощь правительству, под покровительством которого обогатились, правительству, которое никогда не предъявляло к вам никаких требований, хотя и имело полное право сделать это?

Торговцы не знали, что на это ответить. Они не имели ни малейшего желания жертвовать свои деньги на защиту дела, которое они втайне старались всеми силами погубить. Но, поставленные генералом в почти безвыходное положение, они не знали, как им поступить: они не осмеливались ответить открытым отказом на это предложение и не ощущали в то же время ни малейшего желания согласиться на него.

Может показаться странным, что деньгами в особенности дорожат именно те люди, которым они достались легче всего, но, тем не менее, это так. Из всех народов, населяющих Америку, североамериканец больше всех любит деньги. Он чувствует к этому металлу глубокую привязанность, для него деньги -- все! Гражданин Соединенных Штатов выдумал эгоистичную и бессердечную поговорку, так характеризующую этот народ: "время -- деньги". Просите все что угодно у американца Северных Штатов, и он удовлетворит вашу просьбу, но не просите у него взаймы ни одного доллара, он все равно откажет вам в этом самым решительным образом, как бы ни был он вам обязан. Колоссальные банкротства, ужаснувшие несколько лет тому назад своей циничной наглостью Старый Свет, пролили яркий свет на коммерческую честность этой нации. Эти люди в своих мировых сделках никогда не произносят слова "да" и так боятся давать читать другим свои мысли, что даже в самых пустых разговорах, боясь быть пойманными на слове, произносят каждый раз фразы вроде следующих: "Я полагаю... я думаю... мне кажется...".

Генерал Рубио как старожил Техаса и человек, привыкший постоянно вращаться среди американцев, знал как нельзя лучше, как нужно говорить с ними, а потому он нимало не был смущен обнаруженной торговцами крайней растерянностью и их нежеланием принять его предложение.

Видя, что они не могут решиться ответить ему, он дал им несколько минут на размышление, а затем начал снова говорить, не меняя своего спокойного тона и приветливого выражения лица.

-- Я вижу, сеньоры кабальеро, -- сказал он, -- что доводы, которые я имел честь представить вам, не убедили вас. Мне это очень прискорбно. С тех пор как президент республики оказал мне честь, назначив меня генерал-губернатором этого штата, я всегда старался угодить вам и не давал вам чувствовать всей тяжести власти, которой я уполномочен. Я во многих случаях сам смягчал для вас те слишком жесткие правительственные указы, касающиеся вас. Смею надеяться, вы отдадите мне справедливость в том, что я всегда был к вам внимателен и добр.

Торговцы, конечно, тотчас же стали изливаться в выражениях преданности и признательности. Генерал продолжал:

-- К сожалению, дальше идти так не может ввиду вашего решительного антипатриотического отказа, и я вынужден, к моему величайшему сожалению, исполнить в точности полученное мною приказание, которое касается вас, сеньоры кабальеро, и которое, повторяю вам, я теперь смягчить не могу.

При этом заявлении, сделанном в шутливом тоне, торговцев мороз продрал по коже. Они поняли, что генерал решил им жестоко отомстить, и хотя еще не могли сообразить, в чем именно дело, но в глубине души уже начали раскаиваться, что приняли приглашение и сами легкомысленно бросились прямо волку в пасть.

Между тем генерал продолжал улыбаться, но в его улыбке было что-то ядовитое, а в выражении лица его сквозила насмешка, не предвещавшая ничего доброго.

В эту минуту часы, висевшие на стене, пробили два часа.

-- Карамба! [Черт побери! -- исп.] -- воскликнул генерал. -- Разве уже так поздно? Как быстро проходит время в вашем приятном обществе! Сеньоры кабальеро, пора кончать! Я был бы в отчаянии, если бы мне пришлось дольше задерживать вас вдали от ваших семейств, тем более что вы, без сомнения, испытываете желание удалиться.

-- Действительно, -- пробормотал коммерсант, говоривший от лица всех, -- как ни приятно нам быть здесь...

-- Вам будет еще приятнее уйти отсюда? -- перебил, смеясь, генерал. -- Я это понимаю как нельзя лучше, дон Лайонел, а потому не буду дольше злоупотреблять вашим терпением. Я задержу вас всего на несколько минут, а затем вы будете свободны. Итак, прошу вас сесть.

Торговцы повиновались, обменявшись украдкой друг с другом взглядами, полными отчаяния. Но казалось, что генерал за эту ночь оглох и ослеп: он не видел и не слышал ничего. Он позвонил, и на его зов вошел офицер.

-- Капитан Сальдано, все ли готово? -- спросил его генерал.

-- Все, генерал! -- ответил офицер, почтительно поклонившись.

-- Сеньоры кабальеро, -- начал генерал снова, -- я получил от мексиканского правительства приказание потребовать от богатых горожан контрибуцию в размере шестидесяти тысяч пиастров. Вам известно, сеньоры кабальеро, что солдат должен повиноваться. Между тем я взял на себя смелость уменьшить размеры этой контрибуции вдвое, до последней минуты желая, насколько это от меня зависело, доказать мое к вам расположение. Вам было неугодно понять меня. Очень прискорбно, но мне не остается ничего другого, как исполнить полученное приказание. Вот предписание, -- добавил он, взяв со стола бумагу и развертывая ее. -- Оно вполне определенное. Тем не менее я все-таки хочу дать вам еще пять минут на размышление, но после этого я поступлю согласно моему долгу, а вы меня знаете, сеньоры кабальеро: я исполню свой долг, чего бы мне это ни стоило.

-- Но, -- отважился заговорить старый торговец, -- я позволю себе обратить внимание вашего превосходительства на то, что сумма эта чересчур велика!

-- Полноте, сеньоры кабальеро! Вас тридцать человек, это выходит по две тысячи пиастров на каждого, что составляет для вас ничтожную сумму. Я предложил вам заплатить только половину этой суммы, но вам не угодно было согласиться на это!

-- Дела наши сильно пошатнулись за последние годы, и денег стало не хватать.

-- Кому вы это говорите, дон Лайонел? Мне кажется, я должен знать это лучше, чем кто бы то ни было! -- воскликнул генерал.

-- Может быть, если вы дадите нам недели две или месяц сроку, то мы, собрав все наши ресурсы и пойдя на огромные жертвы, будем в состоянии собрать половину требуемой суммы.

-- К сожалению, я не могу дать вам на это и часа времени.

-- Но, генерал, тогда это невозможно!

-- Перестаньте, я убежден, что вы хорошенько не обдумали это дело. Впрочем, это меня не касается; прося у вас этих денег, я только исполняю полученное приказание. Теперь вам решать, соглашаться ли вам на это или нет. Лично я умываю руки.

-- Уверяю вас, генерал, -- начал снова торговец, обманутый спокойным тоном генерала, -- нам действительно совершенно невозможно собрать хотя бы самую небольшую сумму денег.

Остальные коммерсанты закивали головами в знак того, что они согласны с мнением их парламентера.

-- Отлично! -- начал генерал с той же насмешливой холодностью. -- Но только не делайте меня ответственным за последствия, которые будет иметь ваш отказ!

-- О, генерал! Неужели вы можете это думать?!

-- Благодарю вас! Капитан, вы слышали? -- добавил он, обернувшись к неподвижно стоявшему в дверях офицеру. -- Прикажите отряду войти.

-- Слушаю, ваше превосходительство.

И сказав это, офицер вышел.

На лицах торговцев отразился испуг. Это таинственное приказание навело их на серьезные размышления, и тревога их стала возрастать, когда вскоре они услышали по соседству с кабинетом генерала лязг оружия и тяжелые и мерные шаги солдат приближающего отряда.

-- Что это значит, генерал? -- воскликнули они в испуге. -- Неужели мы попали в ловушку?

-- Как так? -- возразил губернатор. -- Ах, извините! Я забыл сообщить вам конец полученного мною предписания; он-то, главным образом, и касается вас. Впрочем, эта ошибка будет сейчас мной исправлена. Мне приказано расстрелять всех людей, которые воспротивятся уплате контрибуции, требуемой правительством и необходимой ему для борьбы против инсургентов.

В ту же минуту дверь отворилась настежь, в комнату молча вошли пятьдесят вооруженных солдат, которые окружили торговцев.

Те были ни живы ни мертвы. Им стало казаться, что они видят страшный сон; они чувствовали себя точно во власти ужасного кошмара.

Догадываясь, что генерал не затруднится привести свою угрозу в исполнение, купцы не знали, как им выйти из этого критического положения.

Губернатор по-прежнему оставался совершенно спокоен. Лицо его было все так же приветливо, и голос его не утратил своей мягкости.

-- Итак, сеньоры, -- сказал он, -- поверьте, что мне очень прискорбно случившееся. Капитан, уведите этих господ и поступайте с ними так, как их грустное положение того требует!

Затем, поклонившись собранию, генерал повернулся, чтобы выйти из комнаты.

-- Одну минуту, by God! [Ей-богу! -- англ.] -- воскликнул Лайонел Фишер, начиная уступать поя страхом смертельной опасности. -- Нет ли какой-нибудь возможности уладить это дело?

--Я знаю только один путь к этому: заплатить!

-- Я это понимаю, -- возразил коммерсант, -- номы, увы, разорены!

-- Так что же я-то тут могу сделать? Вы слышали и видели сами, что я в этом злосчастном деле ровно не при чем!

-- Увы! -- воскликнули хором бедняки-торговцы. -- Не можете же вы, в самом деле, лишить нас жизни, генерал. Ведь мы отцы семейств! Что будет с нашими женами и детьми?

-- Мне жаль вас, но, к несчастью, только это я и могу сделать.

-- Генерал, -- закричали они, бросаясь на колени, -- ради всего, что вам дорого, сжальтесь! Мы умоляем вас!

-- Я в отчаянии от того, что случилось, и желал бы прийти вам на помощь, но, к сожалению, я не знаю способа. Кроме того, вы ведь мне ни в чем не желаете содействовать.

-- Увы! -- повторяли они, рыдая и ломая руки.

-- Я хорошо знаю, что денег у вас нет, в этом-то именно и затруднение. Это затруднение непреодолимо, поверьте мне. Впрочем подождите, -- добавил генерал, как бы озаренный новой мыслью.

Взоры несчастных, приговоренных к смерти, засветились надеждой.

Наступило долгое молчание; можно было слышать, как бились сердца в груди этих людей, знавших, что жизнь их зависит от человека, стоявшего перед ними и не спускавшего с них глаз.

-- Слушайте, -- сказал он, -- вот все, что я могу сделать для вас, и поверьте, что, поступая таким образом, я беру на себя огромную ответственность. Вас здесь тридцать человек, не так ли?

-- Да, тридцать, ваше превосходительство! -- воскликнули все в один голос.

-- Так вот что! Только десять из вас будут расстреляны. Вы сами выберете их среди вас, и те, которых вы выберете, будут тотчас же отведены во двор и расстреляны. Но больше не просите меня ни о чем, все равно я должен буду отказать вам. Для того, чтобы вы сделали ваш выбор, я даю вам десять минут.

Этот последний удар генерала отличался неоспоримой ловкостью: им он полностью уничтожал царившее между торговцами согласие и восстанавливал их одного против другого.

Нам хотелось бы предположить, к чести генерала, известного всем своей нелюбовью ко всякому насилию, что его угроза смертной казни была не чем иным, как средством заставить людей, открыто отказавшихся прийти на помощь правительству, представителем которого он являлся, раскошелиться, и что он не был бы так жесток, чтобы довести дело до конца и хладнокровно приказать расстрелять тридцать самых уважаемых горожан. Но, каковы бы ни были в действительности намерения генерала, американцы поверили ему на слово, а потому после двух-трех минут колебаний они один за другим объявили о своем согласии выдать деньги, и таким образом оказалось, что единственным результатом их нерешительности было то, что каждый из них должен был заплатить теперь лишних тысячу пиастров. Это было не мало, и нам должно быть понятно, что торговцы уступили очень неохотно. Но позади них стояли солдаты с заряженными ружьями, готовые каждую минуту повиноваться малейшему знаку командира, а казарменный двор был всего в нескольких шагах, и потому раздумывать было некогда.

Тем не менее генерал счел за лучшее не слишком доверять торговцам. Каждый из них по очереди, под конвоем четырех солдат и офицера, во избежание бегства, был отведен на свою квартиру и отпущен только тогда, когда у генерала оказывалось в руках две тысячи пиастров. Это происходило до тех пор, пока генерал не собрал всю назначенную им сумму.

В зале под конец остались только старик Лайонел Фишер и генерал.

-- О, сеньор, -- с упреком сказал Лайонел, -- как это могло случиться, чтобы вам, который до сегодняшнего дня был всегда так добр к нам, пришла мысль так жестоко обойтись с нами?

Генерал рассмеялся.

-- Неужели вы думаете, что я привел бы свою угрозу в исполнение? -- спросил он, пожав плечами.

Негоциант в отчаянии ударил себя по лбу.

-- Ах! -- воскликнул он. -- Мы -- идиоты!

-- Карай! [Черт побери! -- исп.] Вы, однако, очень плохого мнения обо мне, сеньор. Я не способен на такие вещи! -- добавил генерал.

-- А-а! В таком случае, игра вами выиграна еще не окончательно.

-- Каким образом?

-- Очень просто: я ведь еще не заплатил!

-- И что это значит?

-- Это значит, что так как я теперь знаю, что не рискую ничем, то и платить не стану!

-- Помилуйте! Честное слово, я считал вас умнее!

-- Почему? -- спросил Лайонел.

-- Как? Вы не понимаете, что трудно решиться совершить казнь тридцати человек и привести ее в исполнение, но если дело касается только одного человека, при этом имеющего на своей совести не одно дурное дело, то его казнь должна казаться лишь актом справедливости, перед совершением которого колебаний быть не может!

-- Итак, вы прикажете расстрелять меня?

-- Без малейших угрызений совести!

-- Хорошо, генерал! Сознаюсь, вы положительно умнее меня.

-- Вы мне льстите, сеньор Лайонел.

-- Нет, я только говорю то, что думаю; это была ловкая игра!

-- Вы -- знаток в таких делах, -- ответил генерал.

-- Благодарю вас, -- сказал коммерсант с улыбкой. -- Чтобы избавить вас от труда казнить меня, я сам себя казню. -- И с этими словами он с добродушным видом вынул из своего бокового кармана бумажник, битком набитый процентными бумагами, и выложил на стол две тысячи пиастров.

-- Мне остается только поблагодарить вас, -- сказал генерал, пряча банкноты.

-- И мне тоже, ваше превосходительство, -- сказал Фишер.

-- За что же?

-- За преподанный вами урок, которым я постараюсь воспользоваться впредь.

-- Берегитесь, сеньор Лайонел, -- сказал под конец генерал, -- вы можете напасть на человека с совсем иным характером, нежели у меня.

Торговец засунул свой бумажник в карман, поклонился генералу и вышел.

Было три часа; все дело было кончено за какой-нибудь час времени.

-- Жалкие люди! -- пробормотал про себя генерал, оставшись один. -- Если бы нам пришлось иметь дело только с ними, а не с горцами и вольными стрелками, нам нетрудно было бы с ними справиться.

-- Ваше превосходительство, -- сказал, войдя в комнату, один из адъютантов генерала, -- полковник Мелендес спрашивает, угодно ли вам будет принять его, невзирая на поздний час?

-- Полковник Мелендес здесь?! -- воскликнул генерал с удивлением.

-- Он только что прибыл, генерал. Может ли он войти?

-- Конечно, пусть войдет, пусть войдет сию же минуту!

Через некоторое время в комнату вошел полковник Мелендес.

-- Наконец-то вы здесь! -- воскликнул генерал, идя ему навстречу. -- Я считал вас или пленным, или мертвым.

-- Немного и нужно было, чтобы я стал и тем, и другим.

-- О-о! Так, стало быть, то, что вы желаете сообщить мне, действительно важно?

-- Очень важно, генерал!

-- Caspita! Вот вам, друг мой, кресло; возьмите его и садитесь.

-- Прежде всего, генерал, известно ли вам положение наших дел?

-- Что вы этим хотите сказать?

-- Боже мой, генерал! Только то, что, может быть, не все события последнего времени вам известны.

-- До меня дошли слухи о каких-то важных событиях, но я не знаю в точности, что именно произошло.

-- В таком случае слушайте! Корвет "Либертад" -- в руках инсургентов.

-- Не может быть! -- воскликнул генерал, вскакивая с кресла.

-- Генерал, -- сказал молодой офицер печально, -- у меня есть новость еще более важная.

-- Простите, мой друг, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется невероятным, чтобы в поездке, которую вы совершили для развлечения и из которой теперь возвратились, вы могли получить такие важные сведения!

-- Инсургенты не только завладели корветом "Либертад", но они также взяли форт Пуэнте.

-- О! -- произнес генерал, быстро поднимаясь с кресла. -- На этот раз вас ввели в заблуждение, полковник! Форт Пуэнте не может быть взят!

-- Он взят после часового приступа тридцатью вольными стрелками под начальством Ягуара.

Генерал схватился за голову, и лицо его отразило невыносимое отчаяние.

-- Это уже слишком! -- вскричал он.

-- Но и это еще не все, -- продолжал полковник резким тоном.

-- Что же еще ужаснее того, что вы уже сообщили, можете вы сказать мне?!

-- Факт, который возбудит ваш гнев и заставит вас покраснеть от стыда.

Старый солдат положил руку на грудь как бы с тем, чтобы удержать сильное биение своего сердца, и, обратившись к полковнику, сказал:

-- Говорите, друг мой, я готов вас слушать.

Полковник несколько минут молчал, отчаяние храброго генерала глубоко трогало его.

-- Генерал, -- сказал он, -- может быть, лучше будет отложить до завтра то, что я намереваюсь сообщить вам: узнаете ли вы об этом факте несколькими часами раньше или позже -- это не составит большой разницы.

-- Полковник Мелендес, -- возразил генерал твердо, глядя в глаза молодому офицеру, -- в тех обстоятельствах, в каких мы в данное время находимся, каждая минута может стоить целого века! Я приказываю вам говорить!

-- Инсургенты желают вступить с вами в переговоры, -- сказал полковник прямо.

-- Вступить в переговоры со мной?! -- воскликнул генерал с глубокой иронией в голосе. -- Эти господа делают мне большую честь! А по какому именно поводу?

-- По поводу того, что они считают себя в силах овладеть Гальвестоном. Во избежание кровопролития они предпочитают вступить с вами в переговоры.

Генерал встал и порывистым шагом прошелся несколько раз взад и вперед по комнате. Потом, остановившись перед полковником, он спросил его:

-- А будь вы на моем месте, что бы вы сделали?

-- Я согласился бы на переговоры, -- чистосердечно ответил молодой офицер.


## Глава III. Отступление


После этих слов, сказанных так смело и откровенно, воцарилось тягостное молчание. Полковник первый возобновил прерванную беседу.

-- Генерал, -- начал он, -- вы, очевидно, не знаете о тех событиях, которые случились за эти двадцать четыре часа?

-- Как же я могу знать что-нибудь? Эти демоны-инсургенты организовали небольшие отряды, специально предназначенные для того, чтобы перехватывать наших разведчиков и таким образом лишать нас возможности общаться друг с другом. Из двадцати наших разведчиков, которых я послал, ни один не возвратился!

-- И ни один не возвратится, будьте уверены.

-- Но что же делать в таком случае?

-- Вы действительно желаете знать мое мнение, генерал?

-- Честное слово, я действительно желаю слышать ваше суждение по этому вопросу, потому что из всех нас вы один, кажется, знаете истинное положение вещей!

-- Да, только я один... Так выслушайте меня, и пусть то, что я скажу, вас не удивляет, потому что все это -- правда. Сведения, которые я имел уже честь изложить вам, были даны мне самим Ягуаром не далее как три часа тому назад в Сальто-дель-Фрайле, куда он просил меня явиться переговорить о деле, не имеющем ни малейшего отношения к политике.

-- Отлично! -- сказал генерал, тонко улыбнувшись. -- Продолжайте, я вас слушаю с большим вниманием.

Полковник слегка покраснел, почувствовав на себе мягкий и иронический взгляд своего командира, но тем не менее продолжал:

-- Вот в двух словах наше нынешнее положение. В то время как несколько смельчаков с помощью корсарского брига под американским флагом внезапно напали на корвет "Либертад"...

-- Корвет "Либертад" -- одно из самых лучших судов нашего флота! -- воскликнул генерал, подавив тяжкий вздох.

-- Да, генерал, к несчастью, это теперь свершившийся факт. И вот, пока это происходило, другие инсургенты под командой Ягуара двинулись к форту Пуэнте и овладели им без единого выстрела.

-- Но это невозможно! -- гневно перебил его старый солдат.

-- Я говорю вам сущую правду, генерал!

-- И до меня дошли слухи о том, что инсургенты снова нанесли нам урон, но я был далек от мысли о такой катастрофе!

-- Клянусь вам честным словом офицера, я говорю истину! -- сказал полковник.

-- Я верю вам, мой друг, я знаю, насколько вы честны и заслуживаете доверия; только новость, которую вы мне сообщили, настолько ужасна, что я, против воли, желал бы иметь повод усомниться в ней.

-- К несчастью, это невозможно!

Генерал, обуреваемый гневом, который он вынужден был скрывать, принялся ходить большими шагами взад и вперед по зале, сжимая кулаки и бормоча про себя какие-то отрывистые слова.

Полковник печально следил за ним взглядом и даже не пытался произносить те банальные слова утешения, которые не только не способствуют смягчению горя, но, напротив, делают его еще более сильным и острым.

Наконец по прошествии нескольких минут генералу удалось совладать со своим волнением, и он уже со спокойным лицом снова сел возле полковника и, взяв его дружески за руку, сказал, силясь улыбнуться:

-- Вы еще не дали мне вашего совета.

-- Если вы серьезно желаете услышать мое мнение, то я скажу вам его, -- ответил молодой человек, -- хотя заранее уверен, что у нас относительно этого вопроса совершенно одинаковое мнение.

-- Очень может быть. Тем не менее мнение такого достойного уважения человека, как вы, всегда ценно, и мне любопытно знать, действительно ли мы сходимся во взглядах.

-- Хорошо, генерал! Вот что я думаю: у нас в распоряжении силы, которых не достаточно для того, чтобы выдержать осаду. Кроме того, умы горожан настроены в высшей степени неблагоприятно для нас, и нужно совсем немного, чтобы все население поднялось против нас и примкнуло к инсургентам. С другой стороны, было бы безумием запереться в городе, не имеющем выхода, где мы были бы вынуждены сдаться. На мексиканскую армию это легло бы неизгладимым позорным пятном! В настоящее время нам нельзя ждать никакой помощи от мексиканского правительства: оно слишком занято собственной защитой от мятежников, с которыми у него происходят постоянные столкновения. Оно не может думать о том, чтобы помочь нам людьми или чем бы то ни было иным.

-- То, что вы говорите, к несчастью, совершенно справедливо: мы должны надеяться только на собственные силы.

-- Теперь -- и это для меня совершенно очевидно -- если мы решимся запереться в городе, то кончим тем, что будем вынуждены сдаться. Инсургенты стали хозяевами на море, и поэтому сдача города становится только вопросом времени. Если же мы выйдем из города, то наше положение существенно улучшится.

-- Но в этом случае надо будет согласиться пойти на переговоры с этими негодяями!

-- Я сначала тоже так думал, но теперь я полагаю, что мы можем с легкостью избежать этого несчастья.

-- Каким образом? Скажите, скажите, мой друг!

-- Парламентер, которого посылают инсургенты, должен явиться сюда в девять часов утра. Кто мешает вам, генерал, очистить город до его появления?

-- Гм! -- пробормотал генерал, выслушав с большим вниманием мнение молодого человека. -- Итак, вы советуете мне обратиться в бегство?

-- Нисколько, -- возразил полковник, -- вспомните, генерал, что в вопросах, касающихся военных действий, принято считать за принцип, что отступление не есть бегство. Если мы выйдем в отрытое поле, оставив город в распоряжении инсургентов, то этим искусным отступлением поставим их в то же самое затруднительное положение, в каком мы сейчас находимся сами. В открытом поле, с помощью нашей дисциплины, мы будем в состоянии сделать то, что теперь для нас невозможно, а именно: мы можем тогда отразить натиск врага, превосходящего нас численностью в четыре раза, а потом, когда мы наконец получим подкрепление от генерала Санта-Анны, которое он, без сомнения, в скором времени пришлет, мы возвратимся в Гальвестон, который тогда инсургенты, конечно, не дерзнут защищать против нас. Вот каково мое мнение, генерал, и вот тот план действий, который я бы наметил, если бы имел честь быть губернатором этого штата.

-- Да, -- ответил генерал, -- предложенный вами план может иметь несомненный успех, если бы была возможность следовать ему. К сожалению, было бы безумием рассчитывать на поддержку генерала Санта-Анны. Он заставит нас потерпеть поражение -- не по собственному желанию, но принужденный к тому обстоятельствами и теми препятствиями, которые всегда ставит ему на пути сенат.

-- Я не согласен с вашим мнением, генерал; будьте уверены, что любой сенатор, как ни враждебен он президенту республики, так же мало, как и он, желал бы потерять Техас. Впрочем, в этом случае надо действовать так, как велит нам необходимость; с нашей стороны было бы большой глупостью ждать здесь наступления неприятеля.

Генерал, казалось, колебался несколько минут, затем, приняв, по-видимому, какое-то решение, позвонил в колокольчик.

Вошел адъютант.

-- Всем офицерам собраться здесь через полчаса! -- приказал генерал. -- Ступайте!

Адъютант поклонился и вышел.

-- Вы этого желаете, полковник? -- вновь обратился генерал к своему молодому собеседнику. -- Ну что же! Пусть будет по-вашему. Я решил следовать вашему совету. Впрочем, может быть, это действительно единственный оставшийся нам в настоящее время путь к спасению!

В Европе, где все привыкли видеть на полях сражения огромные массы войск, улыбнулись бы, услышав, что горсть людей, которая там не составила бы и полка, здесь называют армией. Но надо принять во внимание, что Новый Свет, за исключением Североамериканских Соединенных Штатов, крайне скудно населен; жители там разбросаны по очень большим пространствам, и численность регулярных войск редко доходит до пяти или шести тысяч человек.

Обычно армия состоит из пятнадцати -- восемнадцати тысяч солдат, считая и инфантерию, и кавалерию, и артиллерию. И какие это солдаты! Невежественные, редко получающие жалование, плохо вооруженные, повинующиеся своим командирам только наполовину, командирам, о которых они знают, что те невежественны не менее их самих, и к которым солдаты, что вполне естественно, не питают ни малейшего доверия.

В Мексике военная служба не только не в почете, как, например, во Франции, но, напротив, презираема всеми до такой степени, что офицеры и солдаты -- в большинстве случаев люди с запятнанной репутацией, для которых все другие карьеры закрыты. Офицеры, кроме немногих счастливых исключений, обыкновенно обременены долгами, пользуются дурной репутацией, а невежественность их в знании военного дела настолько велика, что последний французский капрал мог бы давать им уроки. Что касается солдат, то их набирают только среди бродяг, воров и убийц. Неудивительно поэтому, что армия является настоящим бичом этих краев; она способствует частой смене правления, и такие смены обычно происходят с головокружительной быстротой. Так, например, со времени обретения своей так называемой независимости эта несчастная страна пережила приблизительно до трехсот пронунсиаментос [пронунсиаменто -- переворот с целью захвата власти], всецело взявших начало в армии и совершаемых в интересах офицеров, единственная цель которых -- повыситься в звании. Но, как везде, и здесь есть исключения. Мы знавали многих мексиканских офицеров -- очень образованных и достойных уважения. К сожалению, число их так невелико, что они бессильны были противодействовать злу.

Генерал Рубио был безусловно одним из достойных всяческого уважения высших командиров мексиканской армии. Между тем мы видели, что и он без колебания потребовал выкуп с тех самых людей, которых по долгу службы был обязан защищать от всяческих притеснений.

По этому примеру нетрудно судить о тех тысячах злоупотреблений, которые позволяют себе другие генералы. Та часть войск, которой командовал генерал Рубио и с которой он находился в Гальвестоне, состояла из девятисот пятидесяти человек, включая солдат и офицеров. К ним по первому требованию могли присоединиться еще до трехсот человек, разбросанных по различным местечкам для охраны береговых постов. Этого войска было недостаточно для надежной обороны города, но оно могло долгое время наносить урон инсургентам, учитывая то, что последние были плохо вооружены и совсем недисциплинированны.

Генерал, приняв во внимание это обстоятельство и оценив всю выгоду плана, предложенного ему молодым офицером, тотчас же согласился на его предложение. Необходимо было торопиться и действовать немедленно.

Солнце уже вставало, и следующий день был воскресным. Мексиканская армия должна была очистить город до окончания обедни, то есть до одиннадцати часов утра, и вот по какой причине. Во всех штатах, а главным образом в Техасе, существует странный обычай, состоящий в том, что по воскресным дням рабовладельцы дают своим рабам полную свободу действий. Один день из семи -- это, конечно, немного, но для южных штатов, где с рабами обращаются так жестоко, это имеет большое значение: негры после шести дней тяжелого труда с истинно детской радостью пользуются этими несколькими часами свободы. Не обращая внимания на тропическую жару, превращающую улицы в раскаленные печи, они бродят по городу, поют, пляшут или же скачут сломя голову в экипажах, принадлежащих их господам. В этот день город к их услугам, они делают почти все, что им вздумается, и никто не вмешивается в их развлечения.

Генерал Рубио опасался, и не без основания, что коммерсанты Гальвестона, которых он так ловко заставил раскошелиться, сделают попытку отомстить ему, подняв против мексиканцев невольников, которые, обрадовавшись возможности повеселиться и не заботясь о последствиях, с удовольствием учинят в городе беспорядки. А потому, пока адъютант уходил передавать офицерам полученные им приказания, генерал велел полковнику немедленно собрать всех солдат во дворе казарм, а затем запастись необходимым числом судов для переправы войск на материк.

Это приказание исполнить было нетрудно. Полковник, не теряя ни минуты, отправился к гавани и, не встретив ни малейшего протеста со стороны капитанов судов, стоявших на рейде, вскоре приготовил пятнадцать судов для переправы гарнизона.

Тем временем посланный генералом адъютант уже успел исполнить возложенное на него поручение, и минут через двадцать все мексиканские офицеры собрались в доме генерала. Последний, не мешкая ни минуты, резким, не терпящим возражений тоном кратко изложил положение, в котором очутился гарнизон из-за взятия форта, а также сообщил им о возникшей вследствие этого необходимости не дать неприятелю отрезать войска от материка. В заключении он добавил о своем намерении немедленно вывести войска из города.

Офицеры, как этого и ожидал генерал, единогласно одобрили его план действий, так как в глубине души они вовсе не желали запираться в городе и выдерживать осаду, от которой не ждали ничего хорошего. Перспектива войны в открытом поле привлекала их во всех отношениях, а главное, они могли надеяться отомстить инсургентам за многочисленные потери, понесенные ими с того времени, как они обосновались в городе.

Поэтому генерал немедленно отдал распоряжение собрать все войска на набережной в полном снаряжении.

Чтобы не потревожить горожан, передвижение войск было осуществлено тихо, и полковник, присутствовавший при посадке солдат на суда, был настолько осторожен, что расставил часовых на всех улицах, по которым проходили войска, чтобы избежать каких-либо столкновений между солдатами и горожанами.

Каждое судно нагружалось таким числом людей, которое только могло вместить. По окончании погрузки оно по приказанию полковника немедленно отчаливало и, отойдя от пристани, становилось поблизости от берега в ожидании следующего судна, так как генерал желал, чтобы вся флотилия покинула город одновременно.

День был великолепный, солнце сияло на безоблачном небе, и вода бухты блестела как зеркало. Горожане, которых солдатские штыки держали на приличном расстоянии от гавани, мрачно и безмолвно присутствовали при посадке войск и с тревогой следили за маневрами, значения которых они не понимали. Они были далеки от мысли, что мексиканский гарнизон покидает их, как это было в действительности, и полагали, что генерал с частью своих войск намеревается совершить вылазку против инсургентов.

Когда все солдаты, за исключением часовых на улицах, сели на суда, генерал попросил к себе городского голову, судью и других представителей городской администрации. Те тотчас же явились к генералу, с большим трудом скрывая под внешним спокойствием тревогу, вызванную необъяснимыми для них передвижениями войск, а также полученным ими приказанием явиться к генералу.

Несмотря на быстроту, с которой совершалась посадка солдат, было уже девять часов утра, когда она закончилась.

В ту минуту, когда генерал намеревался заговорить с представителями города, к нему подошел полковник Мелендес и, поклонившись, сказал:

-- Генерал, то лицо, о котором я имел честь вам говорить, желает быть представленным вам.

-- А-а! -- воскликнул генерал, покусывая кончик своего уса с ироническим видом. -- Так он здесь?

-- Так точно, генерал. Я обещал ему представить его вашему превосходительству.

-- Отлично! Просите эту особу войти.

-- Как? -- воскликнул полковник с удивлением. -- Вашему превосходительству угодно говорить с этим человеком при свидетелях?!

-- Конечно, и я сожалею, что свидетелей так мало. Приведите эту особу, мой друг.

-- Ваше превосходительство, хорошо ли вы обдумали приказание, которое я имел честь получить?

-- Карамба! Конечно! Вот увидите, мой друг, вы останетесь довольны тем, что я намереваюсь сделать.

-- Так как вы этого требуете, генерал, -- ответил полковник нерешительно, -- то... мне остается только повиноваться.

-- Да, да, мой друг, повинуйтесь и будьте спокойны.

Полковник вышел без дальнейших возражений. Через несколько минут он появился снова в сопровождении Джона Дэвиса.

Американец переменил платье, которое было на нем ночью, заменив его на более соответствующее настоящему случаю. Он держался важно, и походка его была горделива, но вместе с тем проста и непринужденна. Войдя в зал, он изящно поклонился генералу и уже хотел заговорить с ним, но тот жестом остановил его, вежливо ответив на поклон.

-- Извините, кабальеро, будьте так добры подождать несколько минут. Может быть, после того, что вы здесь услышите и что я буду иметь честь сказать этим господам, вы сочтете вашу миссию оконченной.

Американец поклонился в знак согласия.

Генерал обратился к присутствующим представителям городской власти.

-- Сеньоры кабальеро, -- сказал он им, -- приказания, только что полученные мною, вынуждают меня немедленно покинуть ваш город вместе с войсками, которыми я имею честь командовать. На время моего отсутствия я оставляю на ваше попечение все дела. Я убежден, что вы в любом случае будете поступать осторожно, соблюдая наши общие интересы. Только берегитесь подпасть под влияние дурных советов! По моему возвращению -- отсутствие мое будет непродолжительным -- я строго потребую от вас отчета во всех ваших действиях! Теперь взвесьте хорошенько мои слова и будьте уверены, что ни один из ваших поступков не останется тайной для меня.

-- Так вот по какому поводу совершилось передвижение войск сегодня утром. Вы действительно уезжаете? -- спросил городской голова.

-- Вы слышали меня, сеньоры кабальеро!

-- Мы слышали вас, генерал, но, в свою очередь, как городской голова, я осмелюсь спросить вас, по какому праву вы, военный губернатор этого штата, покидаете один из главных его портов и предоставляете город самому себе в таких критических обстоятельствах, когда мятеж уже стучится к нам в дверь, и при этом покидаете его, не сделав ни малейшего усилия защитить нас? Поступать так, значит ли действительно быть защитниками этого несчастного края? Нет! Это значит отдать его в жертву анархии, которая, как вы это знаете сами, еще не наступила только потому, что присутствие войск сдерживало бунтовщиков. Генерал, мы не примем бремени, которое вы намереваетесь свалить теперь на нас; мы не желаем брать на себя такой тяжелой ответственности; мы не хотим исправлять чужие ошибки! Не успеет последний мексиканский солдат покинуть город, как мы все подадим в отставку, не желая жертвовать собой ради правительства, поведение которого, по нашему мнению, отличается таким эгоизмом и такой холодной жестокостью! Вот что я желал сказать вам, генерал, от себя лично и от имени своих коллег. Теперь -- дело ваше, поступайте по собственному усмотрению. Вы предупреждены, что никоим образом не можете рассчитывать на нас.

-- А-а! Сеньоры кабальеро! -- вскричал генерал, гневно нахмурив брови. -- Так вот как вы хотите поступить? Берегитесь! Я еще не уехал, я еще хозяин в Гальвестоне. Перед отъездом я могу поступить с примерной строгостью с кем мне будет угодно!

-- Сделайте это, генерал. Мы безропотно покоримся всему, чему вы пожелаете нас подвергнуть, будь то даже смерть!

-- Отлично, господа! -- продолжал генерал голосом, сдавленным от гнева. -- Если так, я предоставляю вам теперь поступать, как вам заблагорассудится. Но, может быть, скоро я потребую от вас строгого отчета в ваших поступках!

-- Не от нас вы получите этот отчет, генерал, потому что ваш отъезд будет сигналом нашей отставки!

-- Итак, стало быть, вы отдаете страну в жертву анархии?

-- Что же нам делать? Какие средства имеем мы в нашем распоряжении, чтобы помешать этому? Нет, нет, генерал, не к нам должны относиться все эти упреки!

Генерал Рубио в глубине души сознавал справедливость этих слов. Он ясно видел, сколько было в его поведении холодной и расчетливой жестокости по отношению к населению, которое, оставаясь теперь абсолютно беззащитным, могло легко стать жертвой низменных страстей. К несчастью, ничего другого нельзя было сделать: удержать город было невозможно, стало быть, оставалось его покинуть.

Не ответив ничего городскому голове (да и что бы мог он ему ответить?), генерал сделал знак своему адъютанту следовать за ним и уже намеревался выйти из зала, когда был остановлен Джоном Дэвисом.

-- Извините, что задержу вас на одну минуту, генерал, -- сказал он, -- но мне хотелось бы поговорить с вами.

-- К чему, кабальеро, -- резко ответил генерал. -- Разве вы не слышали того, что говорилось здесь? Возвратитесь к тем, кто вас послал, и расскажите им о том, чему вы были свидетелем: этого будет достаточно.

-- Тем не менее, генерал, -- начал снова с настойчивостью американец, -- я бы желал...

-- Что такое? -- перебил нетерпеливо генерал и затем продолжал с насмешкой. -- Вы желали бы сделать мне предложение от лица инсургентов, конечно? Так знайте, сударь, что бы ни случилось, я никогда не соглашусь пойти на переговоры с бунтовщиками. Благодарите полковника Мелендеса, который изъявил готовность ввести вас ко мне. Без его посредничества я бы приказал повесить вас как изменника своему отечеству. Ступайте! Или нет, я не желаю, чтобы вы остались здесь после меня. Возьмите этого человека! -- приказал генерал повелительно.

-- Генерал, подумайте о том, что вы делаете, -- возразил американец. -- Я уполномоченный! Арестовать меня, значит нарушить права людей, пославших меня!

-- Перестаньте! -- воскликнул генерал, пожав плечами. -- Вы с ума сошли! Разве я знаю, кто вы такой? Боже мой! В какое же время мы живем, когда бунтовщики стали требовать каких-то своих прав у правительства, против которого они восстали, и считают себя ему равными! Вы -- мой пленник, сударь! Но успокойтесь, я не имею ни малейшего желания ни обращаться с вами жестоко, ни удерживать вас долго. Вы переедете вместе с нами на материк, вот и все. Когда мы прибудем туда, вы можете отправляться, куда вам заблагорассудится. Вы видите, сударь, что мексиканцы, которых вам угодно изображать в таких темных красках, не так свирепы, как вам кажется.

-- Мы всегда справедливо ценили ваше сердце и вашу честность, генерал!

-- Меня нисколько не интересует мнение, которое вы составили обо мне! Пожалуйте, сударь!

-- Я протестую, генерал, против этого незаконного ареста!

-- Протестуйте сколько вам угодно, сударь, и следуйте за мной.

Так как выказывать сопротивление было бы безумием со стороны Джона Дэвиса, то он покорно повиновался.

-- Хорошо, я последую за вами, генерал, -- сказал он, усмехнувшись. -- В конце концов, мне, в сущности, не на что жаловаться! -- И они оба вышли в сопровождении адъютанта.

Несмотря на яркое солнце, разливавшее на город потоки тропического зноя, все население его было на улицах. Но толпа была молчалива, она тихо и невозмутимо присутствовала при посадке войск на суда. Никто не сделал ни малейшей попытки прорваться сквозь цепи часовых, выставленных на набережной.

Когда показался генерал, толпа по обе стороны от него расступилась, и многие поклонились ему.

Жители Гальвестона ненавидели мексиканское правительство, но отдавали справедливость губернатору, который всегда был добр и справедлив к ним и не пользовался своей властью, чтобы притеснять, тиранить их. Жители с удовольствием видели, что войско уезжает от них, но грустили об отъезде генерала.

Старый воин приближался спокойным шагом, громко разговаривая с офицерами, любезно и с улыбкой отвечая на поклоны публики. Он дошел до набережной за несколько минут. По его приказанию последние солдаты были посажены на борт корабля. Генерал остался на несколько минут один среди толпы, и единственным оружием его была сабля; только два адъютанта стояли возле него. Джон Дэвис уже был в шлюпке, которая дожидалась генерала, чтобы отчалить.

-- Ваше превосходительство, -- обратился один из адъютантов к генералу, -- все войско уже готово к отплытию и ожидает вашего приказания.

-- Хорошо, капитан, -- ответил тот.

Обернувшись тогда к городским властям, которые все время шли за ним, он сказал им, снимая шляпу, причем белые перья ее коснулись земли:

-- Прощайте, сеньоры кабальеро, или, вернее, до свидания! Я всей душой молю Бога, чтобы в мое кратковременное отсутствие вы сумели избегнуть беспорядка и анархии. До свидания! Мы свидимся раньше, может быть, чем вы думаете. Да здравствует Мексика!..

Толпа продолжала хранить безмолвие, ни один голос не подхватил возгласа генерала. Генерал Рубио печально покачал головой, поклонился в последний раз и спустился в ожидавшую его шлюпку.

Десять минут спустя мексиканская флотилия покинула Гальвестон.

-- Когда мы возвратимся? -- с грустью пробормотал генерал, обратив взгляд на город, очертания которого постепенно исчезали на горизонте.

-- Никогда! -- прошептал ему на ухо голос Джона Дэвиса, голос, полный злой иронии, который проник в самое сердце старого солдата и наполнил его горечью.


## Глава IV. Джон Дэвис


Подгоняемая сильным попутным ветром, мексиканская эскадра быстро прошла расстояние, отделявшее остров от материка.

Бриг и корвет, стоявшие на якоре близ крепостных батарей, не обнаруживали ни малейшего движения, которое могло бы возбудить тревогу генерала. Было очевидно, что американцы не подозревали о значении совершившихся на их глазах событий и спокойно ожидали возвращения своего парламентера, чтобы действовать сообразно обстоятельствам. Кроме того, полковник Мелендес завладел всеми свободными судами, находившимися в гавани Гальвестона, так что городские власти не могли, при всем их желании, отправить к техасцам ни одной шлюпки в случае, если бы они пожелали известить их об отъезде мексиканского гарнизона.

Решение покинуть город было принято и приведено в исполнение генералом настолько быстро, что сторонники повстанцев, жившие в городе и не знавшие истинной причины этого отступления, были крайне смущены полученной ими так странно и так неожиданно свободой и не знали, как поступить и как дать знать об этом своим друзьям и сообщникам. Единственным человеком, который был бы в состоянии им все разъяснить, был американец Джон Дэвис, но генерал Рубио, предвидя то, что должно было случиться, если бы он оставил в городе бывшего работорговца, позаботился о том, чтобы прихватить его с собой.

Высадка войск совершилась при вполне благоприятных обстоятельствах: берег, к которому пристали суда, принадлежал мексиканцам, они держали в той местности сильный отряд войск, так что высадка гарнизона генерала ни в ком не возбудила ни малейшего подозрения и совершилась без всякого сопротивления со стороны местных жителей.

Первой заботой генерала, как только они ступили на берег, было разослать лазутчиков по всем направлениям, чтобы по возможности получить точные сведения о планах неприятеля, а также узнать, готовится ли он к наступлению.

Суда, на которых прибыли солдаты, были, до нового приказания со стороны генерала, вытянуты на берег и оставлены в распоряжении мексиканцев, во избежание того, чтобы инсургенты завладели ими. Только две шхуны с двумя орудиями, по одному на каждой шхуне, оставались на воде, и им было приказано крейсировать в бухте и забирать все суда, которые жители Гальвестона попытаются отправить к командующему техасской армии.

Берега Рио-Тринидада высоки и замечательно живописны. Они окаймлены тростником и корнепуском, в гуще которых веселятся, издавая громкие крики, тысячи фламинго, журавлей, цапель и диких уток; птицы безмятежно плавают по зеркальной поверхности воды, спокойной, как заснувшее озеро, и прозрачной, как хрусталь. Приблизительно в пяти милях [миля -- английская мера длины, равная 1609 м.] от моря берег постепенно поднимается и образует холмы, покрытые густой высокой травой и лесом красного дерева и гигантских магнолий, белые большие цветы которых распространяют вокруг пьянящий аромат. Деревья эти сплетены лианами и образуют густую чащу, в которой ютятся тысячи красных и серых белок, прыгающих с ветки на ветку, кардиналы, пересмешники. Centoztle -- прелестные мексиканские соловьи -- оглашают каждый вечер эти живописные окрестности своим нежным серебристым пением.

По скату одного из холмов, круто спускающихся к реке, тут и там разбросаны среди деревьев десятка два беленьких домиков с плоскими крышами и зелеными ставнями. Они прячутся в зелени, точно робкие птички. Эти домики, построенные в тихой местности, вдали от света, носят название пуэбло Сан-Исидор. На несчастье обитателей этого забытого всеми уголка, генералу Рубио, оказавшемуся вынужденным выбрать удобное в стратегическом отношении место для лагеря, пришлось смутить их покой и безжалостно напомнить им о печалях и горестях нашей жизни. Пуэбло, имевшее сходство с орлиным гнездом, оказалось действительно очень удобным местом для расположения войск, а потому мексиканская армия немедленно двинулась к нему и к полудню была уже на месте. При неожиданном появлении солдат жителей Сан-Исидора обуяла такая паника, что, собрав наскоро все самое драгоценное из своего имущества, они покинули свои домики и разбежались по окрестностям, чтобы спрятаться кто где и как мог. Несмотря на все сделанные генералом попытки остановить беглецов, бедняки-индейцы не послушались и решили не оставаться дольше по соседству с войском.

Таким образом оказалось, что мексиканцы стали единственными обитателями пуэбло, чем не замедлили воспользоваться. Они тотчас же расположились в нем, и вид его сразу совершенно изменился: ни огромные деревья, ни цветы, ни лианы, словом, ничто не было пощажено. Все было вырублено и обращено в горючий материал, валявшийся теперь на земле, которая так долго была покрыта благодатной тенью. Птицы -- и те были вынуждены покинуть свои прелестные убежища и искать как можно скорее приют в соседних лесах.

Когда пуэбло было очищено от всего, что загораживало его со стороны моря, генерал приказал построить мощные укрепления, превратившие это спокойное убежище в крепость, почти неприступную для инсургентов из-за недостатка боевых средств, которыми они располагали. Только деревья, стоявшие внутри самого селения, остались нетронутыми, и то лишь с целью скрыть от взоров неприятеля численность расположенных в этом селении войск. Дом индейского алькальда [алькальд -- городской голова], как наиболее просторный и комфортабельный, был выбран генералом для штаб-квартиры. Этот дом возвышался над другими в самом центре селения и представлял собой прекрасный наблюдательный пункт: из его окон был виден весь Гальвестон и его рейд. Техасцы не могли сделать ни одного движения без того, чтобы не быть тотчас же замеченными часовыми, которых генерал из предосторожности расставил на импровизированных наблюдательных постах. К закату солнца все приготовления для превращения селения в крепость были закончены, и генерал часов в семь вечера, выслушав доклад разведчиков, сидел перед своим домом под великолепной магнолией, сплетавшей, свои могучие ветви над его головой, и курил сигаретку, разговаривая с несколькими офицерами. Но разговор был вскоре прерван адъютантом, который, подойдя к генералу, доложил, что особа, явившаяся утром в Гальвестон парламентером от имени инсургентов, просит генерала сделать ей честь уделить несколько минут для разговора. Начальник отряда, сделав недовольный жест, намеревался уже ответить отказом, как был остановлен полковником Мелендесом, который, выступив вперед, стал настойчиво убеждать его, что он нарушил бы данное слово, поступив таким образом.

-- В таком случае, -- сказал Рубио, -- пусть человек этот придет сюда.

-- Почему бы вам не выслушать те предложения, которые этому человеку поручено сделать? -- добавил полковник.

-- Зачем? Мы всегда успеем это сделать, если нас к тому вынудят обстоятельства. Теперь положение наше изменилось, нам нет надобности принимать какие бы то ни было предложения от этих бунтовщиков, даже напротив, мы теперь сами можем ставить условия, какие нам будет угодно.

Слова эти генерал сказал таким тоном, который заставил полковника умолкнуть; он почтительно поклонился и отошел. В эту минуту к группе офицеров приблизился Джон Дэвис в сопровождении адъютанта. Лицо американца было мрачно, брови сурово нахмурены. Он поклонился генералу, едва дотронувшись до своей шляпы, не снимая ее, потом, гордо выпрямившись и скрестив руки на груди, он неподвижно застыл перед ним.

Генерал несколько секунд рассматривал пришельца со скрытым интересом.

-- Что вам нужно? -- спросил он его.

-- Исполнения вашего обещания, -- ответил Джон Дэвис сухо.

-- Я не понимаю вас!

-- Как? Вы не понимаете меня?! Когда сегодня утром, вопреки военным законам и установленным правам гражданства, вы захватили меня в плен, не вы ли сказали мне, что, как только мы приедем на материк, вы возвратите мне тотчас же свободу, которой меня лишили, недостойным образом воспользовавшись правом сильного.

-- Действительно, я так сказал, -- ответил генерал тихо.

-- Ну так что же? Исполнения этого обещания я и требую от вас. Я уже давно должен был покинуть ваш лагерь.

-- Не говорили ли вы мне, что явились представителем армии бунтовщиков с намерением сделать мне какие-то предложения?

-- Да, но вы отказались выслушать меня.

-- Тогда время было неподходящее для переговоров. Важные дела помешали мне уделить вашим словам то внимание, которого они, без сомнения, заслуживали.

-- Так что теперь...

-- Теперь я готов вас выслушать.

Американец бросил красноречивый взгляд на окружавших его офицеров.

-- И я должен говорить при всех этих людях? -- спросил он.

-- Почему же нет? Эти господа относятся к той части войск, которая находится под моей командой; они не менее меня заинтересованы в этом деле.

-- Очень может быть, но я должен сказать вам, генерал, что лучше будет, если мы побеседуем с вами с глазу на глаз!

-- Предоставьте мне самому судить об этом, сеньор. Если вам угодно хранить молчание, я ничего не имею против этого; если вы желаете говорить, я вас слушаю.

-- Прежде всего, генерал, я должен выяснить одну вещь.

-- А именно?

-- Признаете ли вы меня парламентером или только вашим пленным?

-- К чему этот вопрос? Я не вижу в нем смысла.

-- Простите, генерал, -- ответил тот с иронией, -- вы это понимаете как нельзя лучше, и эти господа тоже. Если я в ваших глазах только пленный, то вы имеете право заставить меня замолчать; если же я парламентер, то я пользуюсь известными привилегиями, а потому могу говорить смело, и никто не может запретить мне этого до тех пор, пока я не перейду границы моих полномочий. Вот почему я желал бы знать, в каком я нахожусь положении.

-- Ваше положение, насколько мне известно, не изменилось: вы -- посланец бунтовщиков!

-- Так вы теперь это признаете?

-- Я всегда это признавал.

-- Зачем взяли вы меня под стражу?

-- Вы уклоняетесь от предмета нашего разговора. Я уже говорил вам, по какой причине я не мог выслушать вас сегодня утром; у был вынужден, к моему крайнему сожалению, отложить нашу беседу до более благоприятного времени. Вот и все.

-- Отлично, я допускаю это. Потрудитесь, генерал, прочесть это письмо, -- добавил Джон Дэвис, вынимая из бокового кармана бумагу и передавая ее генералу.

В то время, когда происходил этот разговор, уже наступила ночь, и солдаты принесли факелы и зажгли их.

Генерал распечатал письмо и при свете факелов внимательно прочел его, затем, закончив чтение, он снова сложил бумагу и засунул ее в боковой карман мундира.

Несколько минут все молчали. Наконец генерал заговорил:

-- Кто тот человек, который передал вам письмо?

-- Разве вы не видели подписи?

-- Но он мог действовать через посредника!

-- Со мной он мог обойтись и без него.

-- Так, стало быть, он здесь?

-- Я не уполномочен говорить с вами о человеке, пославшем меня; мне поручено лишь обсудить вместе с вами условия, предложенные вам в этом письме.

Генерал сделал гневный жест.

-- Отвечайте, сеньор, на мои вопросы, -- сказал он, -- если вам угодно не раскаиваться впоследствии.

-- К чему эти угрозы, генерал? Вы ничего не узнаете от меня, -- ответил тот твердо.

-- Если так, выслушайте меня внимательно и обдумайте хорошенько ваш ответ, прежде чем открыть рот.

-- Говорите, генерал!

-- Вы сейчас же, слышите, сеньор, сейчас же должны сказать мне, где тот человек, который передал вам это письмо, или вы...

-- Или я?.. -- перебил его с насмешкой американец.

-- Или вы через десять минут будете повешены на одном из суков дерева, под которым стоите.

Джон Дэвис бросил на генерала презрительный взгляд.

-- Клянусь честью, -- сказал он, -- у вас, мексиканцев, оригинальная манера обращаться с парламентерами!

-- Я не признаю за негодяем и отщепенцем, голова которого оценена, права посылать ко мне депутатов и считать меня себе равным!

-- Человек, которого вы так стараетесь очернить, генерал, имеет благородное сердце, и вы это знаете лучше, чем кто-либо другой! Но как у всех высокомерных людей, чувство благодарности в вас подавлено, и вы не можете простить особе, о которой теперь идет речь, что она спасла вам не только жизнь, но и честь!

Джон Дэвис мог бы еще долго говорить. Генерал, бледный как мертвец, с искаженными от внутреннего волнения чертами лица, тщетно силясь справиться со своим волнением, казалось, не мог произнести в ответ ни слова.

В это время полковник незаметно приблизился к кружку офицеров, стоявших возле генерала. Полковник Мелендес уже в течение нескольких минут прислушивался к словам, которыми со все возраставшим гневом обменивались между собой собеседники. Сочтя необходимым вмешаться в этот. разговор, пока тот не дошел до крайности, что повлекло бы за собой полную невозможность соглашения между спорящими, он положил руку на плечо Джону Дэвису и сказал:

-- Замолчите, вы находитесь в когтях льва! Берегитесь, он может растерзать вас!

-- В когтях тигра, хотите вы сказать, полковник Мелендес! -- воскликнул тот возбужденно. -- Как, неужели я могу допустить, чтобы в моем присутствии оскорбляли великого и благороднейшего человека, самого преданного и искреннего патриота, и не сделать попытки защитить его от клеветы? Полноте, полковник, это было бы низостью с моей стороны, а вы достаточно знакомы со мной, чтобы знать, что никогда я не сделаю ничего подобного, даже из чувства самосохранения!

-- Довольно! -- перебил его генерал повелительно. -- Человек этот прав: под влиянием тяжелых воспоминаний я позволил себе произнести слова, о которых теперь я искренне сожалею. Оставим этот разговор!

Джон Дэвис вежливо поклонился.

-- Генерал, -- сказал он почтительно, -- благодарю вас за справедливое отношение, я ничего другого и не мог ожидать от такого честного человека, как вы!

Генерал ничего не ответил на это. Он стал ходить взад и вперед по площадке и, видимо, был очень взволнован.

Офицеры, крайне удивленные происходившей перед ними странной сценой, значения которой они не понимали, только обменивались друг с другом тревожными взглядами, не смея явно обнаружить своего недоумения.

Генерал подошел к Джону Дэвису, остановился перед ним и сказал ему коротко:

-- Мистер Джон Дэвис, вы -- человек, который твердо держит свое слово, и сердце у вас благородное! На этом мы покончим. Возвращайтесь к тому, кто вас послал, и скажите ему следующее: "Генерал дон Хосе-Мария Рубио ни в каком случае не согласен вступить с вами в переговоры. Он питает к вам личную ненависть и не желает видеть вас иначе, как с оружием в руках. И до того времени, пока вы не дадите ему того удовлетворения, которого он требует от вас, он не согласится рассуждать с вами о каких бы то ни было политических вопросах". Запомните хорошенько эти слова, сеньор, чтобы передать их слово в слово известному вам лицу.

-- Я передам их слово в слово.

-- Отлично! А теперь ступайте! Нам не о чем больше говорить. Полковник Мелендес, потрудитесь приказать подать лошадь этому господину и проводить его до аванпостов.

-- Еще одно слово, генерал!

-- Говорите!

-- Как мне передать вам ответ этого лица?

-- Лично, если вы не боитесь прийти сюда еще раз.

-- Вы прекрасно знаете, генерал, что я ничего не боюсь! Я доставлю вам ответ.

-- Рад буду получить его. Прощайте.

-- Прощайте, -- ответил американец, и поклонившись всем собравшимся, он ушел в сопровождении полковника.

-- Вы играли в опасную игру, мистер Дэвис, -- сказал ему последний после того, как они прошли несколько шагов, -- генерал мог приказать повесить вас!

Американец пожал плечами.

-- Он не посмел бы сделать этого, -- ответил он пренебрежительно.

-- О-о! А по какой причине, позвольте вас спросить?

-- Какое вам до нее дело, полковник? Ведь я, кажется, на свободе, и этим все сказано.

-- Действительно.

-- Это должно быть для вас вполне достаточным доказательством того, что я не ошибаюсь.

Полковник привел американца к своей квартире и попросил его зайти на минуту, пока будут готовы лошади.

-- Мистер Джон Дэвис, -- сказал он, -- потрудитесь выбрать из этого оружия, за качество которого я отвечаю, то, которое будет вам по вкусу.

-- Зачем? -- спросил тот.

-- Caspita! Вы пойдете ночью, мало ли кто может вам встретиться! Мне кажется, что при таких обстоятельствах не мешает принять кое-какие меры предосторожности.

Оба собеседника обменялись взглядом -- и поняли друг друга.

-- Действительно! Вы правы, полковник, -- сказал небрежным тоном американец. -- Вы меня навели на хорошую мысль: дороги не безопасны. Если вы предоставляете мне право выбора, я возьму эти пистолеты, вот эту саблю и этот нож.

-- Сделайте одолжение. Только не забудьте запастись порохом и пулями, без них огнестрельное оружие будет для вас бесполезным.

-- В самом деле! Вы, полковник, обо всем помните! Вы просто милейший человек, -- добавил он, заряжая пистолеты и ружье и наполняя пороховницу порохом, а сумку -- пулями.

-- Вы мне льстите, мистер Джон Дэвис; я в данном случае делаю только то, что и вы сделали бы на моем месте.

-- Согласен! Но вы все делаете с такой любезностью, что мне просто неловко.

-- Перестанем говорить друг другу комплименты. Вот и лошади поданы.

-- Их две. Разве вы намерены проводить меня за границу аванпостов?

-- О, лишь несколько шагов, если только мое общество не будет вам неприятным.

-- Ах, полковник! Я всегда буду счастлив видеть вас своим спутником.

Разговор двух собеседников происходил в самом любезном тоне, в котором, однако, просвечивала тонкая и едкая насмешка. Оба они вышли из дому и сели на лошадей. Ночь была светлая и теплая. Тысячи звезд сияли на небе, отчего оно казалось как будто усеянным бриллиантами, луна спокойно плыла по небосклону, разливая повсюду свой бледный, фантастический свет. Таинственный вечерний ветерок наклонял ветвистые вершины деревьев и покрывал мелкой рябью серебристые воды реки, волны которой в любовной неге замирали у ее берегов.

Оба всадника ехали рядом. Часовые по молчаливому знаку полковника пропускали их беспрепятственно. Вскоре они спустились с холма, миновали передовые посты и очутились в открытом поле. Каждый из них, погруженный в свои мысли, с отрадным чувством отдавался ощущениям безмятежной ясности и покоя, разлитых в природе, и, казалось, совсем забыл, что он не один. Так ехали они на протяжении часа и наконец приблизились к перекрестку двух дорог, образовавших нечто вроде ущелья, в центре которого поднимался крест, словно зловещий предвестник гибели. Крест был поставлен в память о каком-то убийстве, совершенном некогда в этом пустынном месте.

Точно сговорившись, обе лошади офицеров разом стали, вытянули шеи, заложили уши назад и зафыркали. Оторванные так неожиданно от своих грез и возвращенные к действительности, оба всадника выпрямились и оглянулись. Ни малейший звук не нарушал ночной тишины. Окрестность была пустынна и безмолвна, как в первые дни сотворения мира.

-- Вам угодно дать мне возможность еще некоторое время пользоваться вашим приятным обществом? -- спросил американец полковника.

-- Нет, -- ответил коротко молодой человек, -- я здесь остановлюсь.

-- А-а! -- разочарованно протянул Джон Дэвис. -- Так мы здесь расстанемся?

-- О нет! -- ответил полковник. -- Еще нет!

-- Но в таком случае, несмотря на то величайшее удовольствие, которое я испытываю в вашем очаровательном обществе, я вынужден отказаться от него и ехать дальше.

-- О, будьте так добры, уделите мне несколько минут, мистер Дэвис, -- возразил полковник с ударением на каждом слове.

-- Несколько минут... согласен, но не больше! Не правда ли? Так как мне предстоит долгий путь, то, несмотря на удовольствие, которое доставляет мне беседа с вами...

-- От вас одного будет зависеть, сколько времени нам оставаться вместе.

-- Это в высшей степени любезно с вашей стороны!

-- Мистер Джон Дэвис, -- произнес полковник, повысив голос, -- помните ли вы о нашем последнем разговоре друг с другом?

-- Дорогой полковник, вы достаточно знакомы со мной, чтобы знать, что я забываю только те вещи, которых не должен помнить.

-- И это должно означать...

-- Что я прекрасно помню разговор, о котором вы сейчас упомянули.

-- Тем лучше! Ваша замечательная память снимает с меня часть труда, и мы легко поймем друг друга.

-- Я тоже так полагаю.

-- Не находите ли вы, что это место вполне соответствует нашей цели?

-- Я нахожу его превосходным, дорогой полковник!

-- В таком случае, если вы согласны, сойдем с лошадей.

-- Я к вашим услугам. Для меня нет ничего ненавистнее, чем продолжительные разговоры верхом на лошади.

Всадники соскочили с лошадей и привязали их к дереву.

-- Вы берете ваше ружье? -- заметил американец полковнику.

-- Да, -- ответил тот. -- Вам это не нравится?

-- Нисколько! Так это будет нечто вроде охоты?

-- Господи Боже мой! Конечно! Только на этот раз дичью будет человек.

-- Интерес охоты от этого только усилится, -- заметил американец.

-- Вы -- прекраснейший компаньон, смею вас уверить, мистер Джон Дэвис!

-- Что же делать, полковник. Я не умею ни в чем отказать моим друзьям.

-- Где же мы встанем?

-- Всецело предоставляю вам право выбрать место.

-- Взгляните: по обеим сторонам дороги растут кусты, словно нарочно для нас посаженные!

-- Да, это действительно странно. Так станем друг против друга в кустах и после счета десять -- выстрелим.

-- Отлично! Но если мы промахнемся?.. Я знаю, что мы отличные стрелки и это почти невозможно, но... все же это может случиться.

-- Тогда ничего нет проще: мы возьмемся за сабли и будем биться.

-- Прекрасно! И еще одно слово: один из нас должен пасть, не так ли?

-- Разумеется, а иначе к чему же был бы этот поединок?

-- Совершенно справедливо. Только позвольте еще одно...

-- Что именно?

-- Тот, кто останется жив, должен бросить мертвого в реку.

-- Гм! Так вам очень хочется, чтобы я исчез с лица земли.

-- Карай! Вы понимаете меня.

-- Это правда. Согласен и на это!

-- Благодарю вас!

Собеседники поклонились друг другу и разошлись в противоположные стороны, чтобы, согласно уговору, скрыться в кустах. Через несколько секунд грянули два выстрела, и эхо от них разнеслось далеко по реке Рио-Тринидад.

После выстрелов оба противника с обнаженными саблями бросились друг на друга, и между ними разгорелся поединок не на жизнь, а на смерть. Оба врага, не произнося ни слова, яростно бились в глубине ущелья; силы их были почти равны, а потому они бились долго, и нельзя было предвидеть, кто кого победит. Бой продолжался бы еще дольше, если бы не явилась неожиданная помеха в виде небольшой группы людей, показавшейся неожиданно на развилке дорог. Люди эти прицелились из ружей в сражающихся и приказали им немедленно сложить оружие.

Противники опустили сабли, и, отступив шаг назад, замерли в ожидании.

-- Стойте, -- крикнул человек, бывший, по-видимому, главным среди вновь прибывших. -- А вы, Джон Дэвис, садитесь на лошадь и уезжайте!

-- По какому праву отдаете вы мне это приказание? -- воскликнул американец гневно.

-- По праву сильного! -- ответил главный. -- Уезжайте, если вы не хотите, чтобы с вами случилось несчастье!

Джон Дэвис огляделся. Действительно, оказалось, что всякое сопротивление с его стороны было бы бесполезно. Да и что бы мог сделать он один, вооруженный саблей, с двадцатью хорошо вооруженными людьми?

Пробормотав проклятие, американец сел на лошадь. Но затем, вдруг опомнившись, он воскликнул:

-- Кто вы такой -- вы, который осмеливается приказывать мне?

-- Вам угодно знать это?

-- Да!

-- Я -- человек, которому вы и полковник Мелендес нанесли кровную обиду: я -- отец Антонио.

При этом имени обоих противников сковал ужас. Нельзя было сомневаться в том, что монах намеревался отомстить им именно теперь, когда они, в свою очередь, оказались в его власти.


## Глава V. Перед сражением


Джон Дэвис почти тотчас же опомнился.

-- А-а! -- воскликнул он. -- Так это вы, святой отец?!

-- Вы не ожидали встретить меня здесь?

-- Признаюсь, я нисколько не удивлен! Ваше место, по-моему, везде, где есть какая-либо западня, а потому очень естественно, что вы здесь.

-- Вы поступаете дурно, Джон Дэвис, когда оскорбляете людей, не зная наверняка, каковы их намерения.

-- Как так? Намерения эти ясны в настоящую минуту.

-- Вы можете ошибаться.

-- Не думаю. Впрочем, скоро все разъяснится.

-- Что вы собираетесь делать?

-- Вы видите, я схожу с лошади.

Американец действительно сошел с лошади, взял в обе руки по пистолету и приблизился к монаху совершенно спокойным шагом и с приятной улыбкой на лице.

-- Почему вы не уезжаете? Почему вы не следуете моему совету? -- спросил отец Антонио.

-- По двум причинам, дорогой сеньор. Первая -- та, что вы не имеете права давать мне ни советов, ни приказаний; вторая -- что мне желательно присутствовать при маленьком злодействе, которое вы, без сомнения, замышляете.

-- Так вы намереваетесь...

-- Я намереваюсь защитить моего друга, by God! -- воскликнул американец пылко.

-- Как? Вашего друга? -- спросил монах с удивлением. -- Несколько минут тому назад вы старались убить его!

-- Дорогой сеньор, -- сказал на это с усмешкой Джон Дэвис, -- во всяком разговоре есть оттенки, которых, к несчастью, вам никогда не постигнуть. Поймите меня хорошенько: я хочу убить этого господина, но я не соглашусь на то, чтобы над ним было совершено злодейство. Это ясно, кажется, by God!

Отец Антонио разразился смехом.

-- Странный вы человек, -- сказал он.

-- В самом деле? -- возразил ему американец и, повернувшись к своему противнику, стоявшему все время совершенно спокойно, продолжал: -- Дорогой полковник, мы позднее продолжим интересную беседу, которую этот достоуважаемый святой отец так неудачно прервал. Что же касается настоящей минуты, то позвольте мне возвратить вам один из пистолетов, которые вы так великодушно одолжили мне. Нет ни малейшего сомнения в том, что эти негодяи убьют нас, но мы, по крайней мере, будем иметь удовольствие покончить предварительно с двумя или тремя из них.

-- Благодарю вас, мистер Дэвис, -- сказал на это полковник, -- я другого и не ожидал от вас. Я принимаю ваше предложение так же чистосердечно, как вы его мне сделали.

С этими словами полковник взял пистолет и зарядил его. Американец стал рядом с полковником и, насмешливо поклонившись незнакомцам, произнес:

-- Сеньоры кабальеро, вы можете напасть на нас, когда вам заблагорассудится. Мы готовы храбро встретить ваше нападение.

-- Так это действительно серьезно?! -- воскликнул отец Антонио.

-- Как -- действительно ли это серьезно? Вопрос мне кажется чересчур наивным. Вы находите, что теперь время и место для шуток?

Монах пожал плечами, и повернувшись к сопровождавшим его людям, сказал:

-- Ступайте! Уезжайте отсюда. Через час я последую за вами в то место, которое вам известно.

Незнакомцы, кивнув головами в знак согласия, почти мгновенно исчезли в кустарнике. Тогда монах, бросив на землю все находившееся при нем оружие, подошел вплотную к американцу и полковнику.

-- Что ж, вы и теперь еще продолжаете опасаться? -- сказал он им. -- Теперь я в ваших руках!

-- Что все это значит? -- воскликнул Джон Дэвис, опуская свой пистолет.

-- Если бы вы не приняли меня за разбойника, а дали бы себе труд подумать немного, вы бы поняли, что я имел в виду только одно -- помешать вашему ожесточенному поединку, что и случилось благодаря моему счастливому вмешательству.

-- Но каким образом очутились вы здесь в эту минуту?

-- Все это -- результат простой случайности. Получив приказание от вашего командующего наблюдать за действиями противника, я расставил посты по всем дорогам, чтобы захватить в свои руки всех праздношатающихся, которые осмелятся появиться здесь.

-- Так вы не питаете ни ко мне, ни к полковнику никакого злого чувства?

-- Может быть, -- ответил монах нерешительно, -- я и не совсем забыл ваше недостойное обращение со мной, но я, по крайней мере, отказался от мысли мстить вам за это.

С минуту подумав, Джон Дэвис протянул монаху руку и сказал:

-- Вы честный монах! Я вижу, что вы верны данному вами слову исправиться; я очень сожалею о своем поступке.

-- В свою очередь, сеньор, я также скажу вам, -- сказал полковник, -- что не ожидал от вас такого великодушия.

-- Еще одно слово, сеньоры!

-- Говорите, -- сказали они разом, -- мы вас слушаем.

-- Обещайте мне отказаться от этой безобразной дуэли и, следуя моему примеру, перестать ненавидеть друг друга.

Вместо ответа противники протянули друг другу руки.

-- Отлично! -- продолжал монах. -- Я счастлив, что вы помирились. Теперь нам надо расстаться. Вы, полковник, садитесь на лошадь и отправляйтесь к вашему лагерю; дорога безопасна, никто не помешает вам доехать до цели. Что касается вас, Джон Дэвис, то вы поедете следом за мной. Ваше долгое отсутствие вызвало беспокойство, которое ваше прибытие, конечно, развеет. Я получил приказание попытаться узнать о вас что-нибудь.

-- До свидания, -- сказал полковник. -- Постарайтесь забыть, сеньор Дэвис, то, что случилось в начале нашего знакомства, и помнить только то, как мы расстались.

-- Может быть, полковник, мы и встретимся при более счастливых обстоятельствах, и я буду иметь возможность высказать вам всю симпатию, которую внушает мне ваш открытый и честный характер.

Обменявшись еще несколькими словами и сердечно пожав друг другу руки, они расстались.

Полковник галопом поскакал в Сан-Исидор, тогда как Джон Дэвис и монах столь же поспешно направились в совершенно противоположную сторону.

Было около полуночи, когда полковник Мелендес доехал до передовых постов; там его уже ждал один из адъютантов генерала. В пуэбло было заметно какое-то волнение. Солдаты, вместо того, чтобы спать, как это можно было ожидать в столь поздний час ночи, толпами сновали по улицам; офицеры с озабоченным видом мелькали то здесь, то там. По всему было видно, что готовились к чему-то важному.

-- Что здесь происходит, капитан Гютер? -- спросил полковник адъютанта.

-- Генерал сам скажет вам об этом, полковник! -- ответил офицер. -- Он ждет вас с нетерпением и уже несколько раз справлялся о вас.

-- О-о! Так есть, стало быть, какие-нибудь новости?

-- Кажется, да.

Полковник пришпорил лошадь и через несколько минут доехал до домика, служившего квартирой генералу. Весь дом был освещен, кругом стоял невообразимый шум. Не успел генерал заметить полковника, как уже оставил офицеров, с которыми говорил, и поспешно подошел к Мелендесу.

-- Наконец-то вы здесь! -- воскликнул он. -- Я ждал вас с большим нетерпением.

-- Что здесь происходит? -- спросил полковник, удивленный встречей, которой он никак не ожидал: оставив лагерь в полном спокойствии, он не рассчитывал найти его в шумной тревоге.

-- Вы сейчас узнаете, -- сказал генерал, и обратившись к офицерам, находившимся в комнате, добавил: -- Господа, прошу вас оставаться здесь, я возвращусь к вам через несколько минут. Полковник, следуйте за мной.

И поклонившись всем собравшимся, генерал в сопровождении полковника вышел из комнаты и запер за собой дверь. Оставшись с ним наедине, генерал взял молодого человека за пуговицу его мундира и, устремив на него взгляд, которым он, казалось, хотел проникнуть ему в душу, дружеским тоном проговорил:

-- После вашего отъезда нас посетил один из ваших друзей.

-- Один из моих друзей? -- воскликнул молодой человек.

-- Да, по крайней мере, человек этот называет себя вашим другом, -- сказал генерал.

-- Я знаю в этой стране только одного человека, -- сказал полковник прямо, -- который, несмотря на большое различие, существующее в наших взглядах, может быть назван этим именем!

-- И этот человек?

-- Этот человек -- Ягуар.

-- Вы его любите?

-- Да.

-- Но ведь это разбойник!

-- В ваших глазах, генерал, и с вашей точки зрения весьма возможно, что вы правы, я этого не оспариваю и не осуждаю вас за это. Но я его люблю -- он спас мне жизнь.

-- Но ведь вы сражаетесь против него?

-- Конечно, мы принадлежим к враждующим лагерям, каждый из нас служит делу, которое он по своим убеждениям считает правым. Но если оставить в стороне то, что нас разделяет, окажется, что душой мы тесно связаны друг с другом.

-- Я не имею ни малейшего намерения порицать вас за это, мой друг. Наши симпатии не должны находиться в зависимости от наших политических убеждений. Но возвратимся к вопросу, который в данную минуту всего более должен интересовать нас. Повторяю, что во время вашего отсутствия к аванпостам подошел человек и заявил, что он -- один из ваших друзей.

-- Как странно, -- пробормотал полковник, стараясь догадаться, кто бы это мог быть. -- Сказал ли он вам свое имя?

-- Конечно! Разве я мог бы принять его в противном случае? Да он здесь, в этом доме. Я поместил его в одну из комнат и попросил подождать вашего возвращения.

-- Как его зовут, генерал?

-- Его зовут Фелисио Пас, -- ответил генерал.

-- О! -- воскликнул с живостью полковник. -- Этот человек не солгал, он действительно один из самых дорогих мне друзей.

-- Так, стало быть, мы можем питать к нему...

-- Самое полное доверие, генерал. Я поручусь за него головой! -- пылко воскликнул молодой офицер.

-- Меня это тем более радует, -- сказал генерал, -- что человек этот уверял нас, что имеет в руках средство, которое поможет нам разбить неприятеля наголову.

-- Если он вам это обещал, генерал, без всякого сомнения, он это сделает. Вы, по всей вероятности, имели с ним серьезный разговор?

-- Нет. Вы понимаете, мой друг, что я не хотел, предварительно не переговорив с вами, выслушивать человека, который легко может оказаться шпионом неприятеля.

-- Вы совершенно правы. А теперь что вы намерены делать?

-- Выслушать его. Он мне все же сказал достаточно для того, чтобы заставить меня, в случае, если бы это все оказалось правдой, приготовиться действовать по первому сигналу, так что мы не потеряем ни одной лишней минуты.

-- Отлично! Стало быть, необходимо выслушать его.

Генерал ударил в ладоши, и в комнату вошел адъютант.

-- Попросите дона Фелисио войти сюда, капитан, -- приказал ему генерал.

Пять минут спустя бывший мажордом [мажордом: здесь -- управляющий имением] асиенды дель-Меските предстал перед генералом и полковником.

-- Простите мне, кабальеро, -- сказал генерал с изысканным поклоном, идя ему навстречу, -- холодность приема, который был вам оказан. К несчастью, мы живем в такое время, когда настолько трудно отличить друга от. недруга, что часто против своего желания ошибаешься и принимаешь одного за другого.

-- Вам не в чем извиняться передо мною, генерал, -- возразил Фелисио. -- Идя сюда, я знал, что меня ожидает.

Полковник Мелендес сердечно пожал руку своего друга. Для таких людей, как эти двое, длинного объяснения не требовалось, они поняли друг друга с первого слова.

Беседа их тянулась очень долго и закончилась поздней ночью, или даже, вернее, под утро. Часы пробили четыре, когда генерал отпер двери комнаты, в которой они все трое замкнулись, и проводил своих гостей до самого выхода.

Что произошло во время этого продолжительного разговора, никто не знал. Ничто не выдало планов, составленных генералом, полковником и его другом.

Офицеры и солдаты сгорали от любопытства, которое еще более усилилось приказанием генерала немедленно сняться с лагеря.

Полковник проводил дона Фелисио до передовых постов, и там они расстались, дружески пожав друг другу руки и обменявшись только двумя словами. Эти слова были: "до свидания".

После этого полковник карьером возвратился в лагерь, тогда как дон Фелисио таким же быстрым аллюром направился к соседнему лесу и вскоре скрылся в нем.

Возвратившись в свою часть, полковник приказал тотчас же трубить сбор и, не ожидая ничьих приказаний, став во главе пятисот кавалеристов, покинул селение. Все это происходило приблизительно около пяти часов утра. Солнце уже вставало на безоблачном небе, отливавшем пурпуром и золотом и предвещавшем великолепный день.

Генерал, заняв наблюдательный пункт на верхнем этаже своего дома, стал внимательно следить в подзорную трубу за быстрым движением отряда, которым командовал полковник. Менее чем через четверть часа отряд не только спустился с холма, но уже перешел вброд довольно широкий приток Рио-Тринидада. Генерал с тревогой следил за этой опасной переправой. Он видел, как солдаты сомкнулись в колонну, как потом по сигналу командира колонна вытянулась, отчего стала похожа на огромную змею, развернувшую свои кольца, затем спустилась в воду и, несмотря на довольно сильное течение, за несколько минут перебралась на противоположный берег. Там после неизбежного минутного замешательства отряд стройными рядами двинулся дальше и вскоре исчез в соседнем лесу.

Когда последний всадник скрылся из поля зрения, генерал отложил в сторону свою подзорную трубу и сошел вниз с серьезным и задумчивым видом.

Мы уже говорили, что гарнизон Гальвестона состоял из девятисот с лишним солдат; весь же наличный состав, включая солдат, занимавших многочисленные маленькие береговые посты, доходил до тысячи пятисот человек.

Полковник Мелендес взял с собой пятьсот кавалеристов, генерал оставил в селении, которое он во что бы то ни стало хотел удержать за собой как удобный стратегический пункт, двести пятьдесят солдат под командой опытного и храброго офицера; таким образом, он мог располагать боевой силой, состоявшей приблизительно из шестисот пятидесяти человек и четырех горных орудий. Сколь ничтожным показался бы для европейца, привыкшего к сражениям, в которых участвуют десятки тысяч людей, такой небольшой отряд! Но для этой страны и такое число солдат имело огромное значение.

Техасская армия, правда, насчитывала в своих рядах четыре тысячи солдат, но люди эти были большей частью плохо вооружены и неопытны в военном деле. Они не были способны сражаться в открытом поле против регулярного войска, а потому и неудивительно, что, несмотря на численное превосходство противника перед отрядом генерала Рубио, последний, как мы должны сознаться, сильно рассчитывал на дисциплину своих солдат и благодаря этой дисциплине надеялся разбить неприятеля, страшного только одним количеством войск, но не качеством их.

Выступление отряда из пуэбло было произведено в образцовом порядке. Генерал приказал обозу оставаться позади отряда, чтобы ничто не затрудняло движения колонны. Каждый кавалерист, по обычаю американцев -- обычаю, не укоренившемуся в Европе, -- взял на круп своей лошади одного пехотинца, и таким образом скорость движения войск была удвоена. Разосланные по всем дорогам разведчики донесли, что отряд повстанцев двумя колоннами направился к устью Рио-Тринидада с целью занять там позицию и прикрыть наступление к Гальвестону. Взятию Гальвестона было крайне необходимо помешать, потому что если бы инсургентам удалось занять город, то в совокупности с тем, что они уже сделали, захватив "Либертад", они становились бы обладателями значительной части побережья, и тогда уже малочисленная мексиканская армия могла бы оказаться не в силах снова отбросить их. С другой стороны, генерала предупредили, что президент республики генерал Санта-Анна покинул Мексику и шел форсированным маршем во главе тысячи двухсот солдат, чтобы подавить восстание.

О генерале Санта-Анне судили по-разному: одни считали его тонким политиком и человеком боевым (да и он сам был такого же мнения о себе, судя по тому, что называл себя "Наполеоном Нового Света"), враги же приписывали ему строптивый характер и неимоверное честолюбие, обвиняли в том, что он зачастую старался держаться подальше от опасности, и считали его любителем действовать из-за угла и человеком без всяких нравственных принципов.

Что касается нас, то, не вдаваясь в подробное разбирательство личности этого человека, стоявшего у кормила правления, скажем только в двух словах, что мы убеждены в том, что он был бичом Мексики, ускорившим ее разорение, и одним из тех великих зол, которые терзали в продолжение тридцати лет эту несчастную страну.

Генерал Рубио сознавал необходимость нанести противнику решительный удар до момента подхода подкрепления под командой президента республики, -- ведь в случае поражения тот, несмотря на полное отсутствие собственной инициативы, неминуемо приписал бы это поражение генералу Рубио. В случае же, если бы мексиканцы остались на поле сражения победителями, честь победы была бы приписана самому президенту.

Инсургенты до этого времени не осмеливались помериться силами с неприятелем в открытую, но события, случившиеся в последнее время, совершенно изменили положение вещей. Командиры повстанческих отрядов, опьяненные неизменной удачей, завладев без единого выстрела одним из главных портов Техаса, почувствовали, наконец, необходимость выступить против неприятеля в открытом бою, покончив войну из засад. Кроме того, они надеялись одержать над противником блистательную победу. Они понимали, что своей удачей обязаны исключительно собственной смелости и беспримерной дерзости. Не без основания опасались они того момента, когда им придется поставить лицом к лицу с испытанной мексиканской армией свою шайку неопытных ополченцев. Поэтому инсургенты по мере возможности старались отдалить эту решительную минуту, когда могла пасть навсегда их самая дорогая надежда на независимость, за которую они боролись с беспримерной настойчивостью и смелостью целых десять лет. Они желали, чтобы их волонтеры до столкновения с регулярными войсками научились дисциплине и приобрели ту военную закалку, без которой самая многочисленная и храбрая армия -- не что иное, как смешение разнородных, ничем не связанных элементов, то есть толпа.

После того как мексиканцы оставили порт, военачальники техасской армии держали между собой серьезный совет относительно того, какие принять меры, чтобы из-за какого-нибудь неосторожного шага не потерять тех преимуществ, которые они получили таким чудом. Ими было решено в общих чертах, что основные силы займут Гальвестон, где их приведут в надлежащий боевой порядок, обучат, насколько это возможно, военному искусству. Только одни вольные стрелки будут высланы в разных направлениях для занятия постов, откуда они постоянными внезапными нападениями станут беспокоить мексиканцев. Таким образом, очевидно, главной заботой техасцев было постараться по возможности избегнуть открытого столкновения с неприятелем и войти в Гальвестон без единого выстрела.

Вот каково было положение обеих воюющих сторон. Техасцы старались во что бы то ни стало избегнуть генерального сражения, которое генерал Рубио, напротив, горел желанием им дать.

Всего четыре мили отделяли неприятелей друг от друга, и генерал совершенно отчетливо видел в подзорную трубу бивачные огни техасского войска.

Между тем полковник Мелендес продолжал двигаться со своим отрядом. Подъехав к кресту, к тому месту, где у него накануне состоялся ожесточенный поединок с Джоном Дэвисом, полковник с большим вниманием лично произвел рекогносцировку окружающей местности. Затем, удостоверившись в том, что ни одного неприятельского стрелка не было в засаде, он приказал солдатам спешиться и уложить лошадей на землю, завернув им головы в попоны, чтобы они не ржали.

Когда все эти меры предосторожности были приняты, солдаты залегли в кустах с ружьями наготове, причем им было приказано оставаться совершенно неподвижными.

Генерал Рубио шел со своим отрядом стороной, что дало ему возможность миновать развилку, на которой находился крест. Спустившись с холма, отряд его быстро подошел к берегу реки.

Мы уже сказали, что берега Рио-Тринидада в некоторых местах круты и окаймлены по откосу великолепными лесами. В этих-то лесах, на расстоянии двух пушечных выстрелов от того места, где генерал высадил свои войска, он оставил в засаде одну треть своей пехоты; остальных людей он, разделив их на два отряда, разместил в кустах по обеим сторонам дороги, причем, по обычаю американцев, солдаты должны были залечь в траву, чтобы их не было заметно.

Четыре горных орудия поставили на вершине небольшого холма, который возвышался над местностью, а кавалерия, разделенная также на две части, охраняла орудия.

Шум, вызванный этим передвижением и расположением войск, мало-помалу стих, и местность вновь приняла свой прежний пустынный и безмятежный вид. Генерал Рубио так ловко распорядился войсками, что отряд его вдруг стал совершенно невидимым.

Когда на совете военачальников армии техасцев было решено укрепиться в Гальвестоне, вопрос о том, каким способом привести это намерение в исполнение, вызвал горячие споры. Ягуар придерживался мнения, что необходимо переправить войска на бриге, на корвете и на других маленьких судах, которые должны быть собраны для этой цели. К несчастью, этот вполне разумный совет не мог быть приведен в исполнение благодаря предосторожности, принятой генералом Рубио, завладевшего всеми легкими судами. Для того, чтобы вновь собрать необходимое число судов, инсургенты должны были бы потратить слишком много времени, а потому техасцы решили воспользоваться неприятельскими судами, брошенными ими на берегу.

По какой-то роковой случайности совет не захотел поверить словам Джона Дэвиса, уверявшего, что генерал Рубио, укрепившись на очень выгодной позиции, не даст им беспрепятственно завладеть судами, что он бросил эти суда нарочно, чтобы заманить неприятеля в ловушку, где ему будет легко с ним справиться. К сожалению, таинственная личность, о которой мы уже говорили, одна только имела право приказывать, а доводы, представленные Джоном Дэвисом, не убедили ее. Обманутый своими шпионами, человек этот был уверен, что генерал Рубио далек от мысли снова занять Гальвестон и не станет предпринимать каких-либо наступательных действий, прежде чем дождется подкрепления под командой генерала Санта-Анны, а также считал, что мексиканцы заняли пуэбло исключительно с целью обеспокоить этой военной хитростью мятежников.

Это непростительное заблуждение послужило причиной бесчисленных несчастий.

Командирам было отдано приказание наступать, и им оставалось только повиноваться. Хотя это ошибочное решение и было принято, его стали выполнять с большой осторожностью. Бригу и корвету было отдано приказание стать на рейд как можно ближе к берегу, чтобы перекрестным огнем защищать посадку войск от мексиканцев, пожелай они воспротивиться этому. Небольшие мобильные группы были высланы вперед и находились на флангах армии, чтобы очищать ей проход, уничтожая все мелкие посты, которые неприятель расставил вдоль берега. Четыре человека возглавили сильный отряд конных стрелков. Это были Ягуар, отец Антонио, Эль-Альферес и... дон Фелисио Пас, которого, конечно, читатель не ожидал встретить под знаменем мятежников и которого он видел всего несколько часов назад в мексиканском лагере, где он, запершись в комнате, вел продолжительную беседу с генералом Рубио и полковником Мелендесом.

Этим четверым было приказано от имени командующего производить самую тщательную рекогносцировку местности, чтобы не быть захваченными врасплох. Эль-Альферес двинулся вправо, отец Антонио влево, Ягуар остался в арьергарде, а дон Фелисио Пас во главе шестисот кавалеристов составил авангард.

Скажем несколько слов о солдатах, находившихся под командой бывшего мажордома асиенды дель-Меските. Эти солдаты, набранные самим доном Фелисио из пеонов [пеон -- слуга, наемный рабочий], ранее служивших на асиенде, были индейцы, в большинстве своем люди полудикие, сражавшиеся как львы по приказанию командира, которому они были вполне преданы. Они слушались только его одного и не желали повиноваться другим вожакам повстанцев. С того времени как дон Фелисио присоединился к армии мятежников со своими охотниками, он оказал инсургентам немало услуг, а потому за короткое время заслужил всеобщее доверие. Мы скоро увидим, был ли он достоин этого.

Благодаря странной случайности обе армии снялись с лагеря в одно и то же время и почти в один и тот же час шли навстречу друг другу, не подозревая, что через два часа встретятся лицом к лицу.


## Глава VI. Сражение под Серро-Пардо


Сражение под Серро-Пардо было одним из тех кровавых событий, воспоминание о которых сохраняется сотни лет в памяти народной. Чтобы насколько это возможно лучше описать читателю событие, о котором мы повествуем, мы должны сначала сделать краткий обзор местности, где оно произошло. Место высадки мексиканских войск было выбрано генералом Рубио с большим знанием дела. Берег реки в том месте образовывал отлогий скат, кончавшийся у самой воды довольно широким плесом, покрытым высокой травой и группами деревьев. Этот плес был окружен с двух сторон высокими холмами, густо поросшими кустарником; при этом образовалось нечто вроде котловины. Холмы эти носят название Серро-Пардо и Серро-Прието, что значит Бурый холм и Черный холм. Единственной дорогой, которая от берега реки вела в глубь местности, была узкая тропинка, окруженная болотами. Она доходила до подошвы холмов и терялась в ущелье, в том месте, где находился крест. Болота были тем ужаснее, что поверхность их, покрытая высокой шелковистой травой, коварно скрывала от глаз неопытного человека ту страшную опасность, которой он подвергался, ступив ногой в эту засасывающую трясину. Холм Серро-Пардо был гораздо выше Серро-Прието и господствовал над всей местностью; с вершины его море было видно, как на ладони.

Из нашего описания становится ясно, что предприятие, затеянное техасцами, могло иметь успех только в том случае, если бы берег был совершенно пустынным. Однако при существующих обстоятельствах настойчивость командира повстанческих войск была тем менее понятна, что он не только прекрасно знал местность, но еще в самом начале передвижения войск один лазутчик за другим приходили докладывать ему о том же, о чем предупреждал его и Джон Дэвис. Бог, наказывая людей, лишает их разума. Этот умный и серьезный человек, поступки которого бывали всегда так разумны и ясны для каждого, поразительные способности которого граничили с гениальностью, стал вдруг глух ко всем предостережениям, вследствие чего им и было приказано войску немедленно выступить в поход. Тотчас же его армия тронулась в путь.

Дон Фелисио Пас со своими охотниками двинулся первым, а вольные стрелки Ягуара остались в арьергарде. Транкиль, несмотря на полученные им раны, не захотел оставаться в лесу, и его уложили в повозку. Возле него были Кармела и Квониам, которые заботливо ухаживали за ним в то время, как Ланси во главе двенадцати отборных вольных стрелков, переданных в его распоряжение Ягуаром, эскортировал экипаж на тот случай, если бы отряд в пути подвергся бы неожиданному нападению со стороны неприятеля.

Ягуар был печален. Его томило смутное предчувствие грядущих несчастий. Он, всегда такой смелый, предприимчивый, совершавший, точно играя, самые безумные и опасные дела, шел теперь, скрепя сердце, поминутно бросая вокруг себя тревожные и подозрительные взгляды. Конечно, за себя лично он не опасался; что могло для него значить нападение неприятеля? Готовность к встрече с опасностью постоянно жила в нем, горячий воздух сражений, шум битвы, запах пороха опьяняли его и доставляли ему странное сладостное наслаждение. Но теперь возле него была Кармела -- Кармела, которую он нашел таким чудом и которую боялся снова потерять. Этот сильный человек почувствовал, как сердце его сжалось при одной только мысли об этом. Вот в чем была причина, почему он настоял, чтобы ему поручили командовать арьергардом -- он хотел оберегать молодую девушку и быть каждую минуту готовым прийти к ней на помощь. Главнокомандующий не посмел отказать ему в этом назначении, которого храбрый техасец просил у него, как милости.

Такая снисходительность со стороны главнокомандующего имела ужасные последствия и была отчасти причиной тех событий, которые последовали несколько часов спустя.

Техасское войско, несмотря на свою разнородность, продвигалось, тем не менее, в порядке, который сделал бы честь и регулярной армии.

Дон Фелисио Пас разослал во все стороны патрули, которые, двигаясь перед авангардом, должны были осматривать местность. Но несмотря на эту предосторожность, от того ли, что мексиканцы скрывались в неприступных местах, или от чего-либо другого, но только разведчики не заметили их, и авангард стал продвигаться все быстрее и быстрее, тогда как бдительность командиров начала значительно ослабевать.

Авангард доехал до места, где стоял крест, близ Рио-Тринидада. Переход был коротким, и войска, идя обычным походным шагом, совершили его менее чем за два часа. Только возле самой развилки дорога стала заметно сужаться и скоро превратилась в тропинку, по которой с трудом могли пройти в ряд три или четыре солдата.

Мы уже сказали, что по обеим сторонам этой дороги тянулись топи, а так же и то, что нет ничего опаснее этих болот с обманчивой внешностью роскошного зеленого луга. Дикие звери, направляемые инстинктом, за долгие столетия протоптали себе через них тропинки к водопою, и дорога, по которой шла техасская армия, была не чем иным, как одной из таких тропинок.

Миновав развилку у креста приблизительно в девять часов утра, техасское войско после двадцатиминутного отдыха снова выступило в поход. Беспрепятственно выйдя из ущелья Серро-Пардо к лугу, с которого уже виднелась река с выброшенными на берег судами, которые и были целью этого перехода, дон Фелисио Пас без всякой видимой причины повернул фронт своего отряда и приказал ему сдвинуться в колонну. Когда это было исполнено, он скомандовал "стой", а сам, повернув лошадь, снова въехал в ущелье, но на этот раз совсем один. Дорогой он бросал вокруг себя пытливые взгляды, но, насколько мог видеть его глаз, тропинка впереди была совершенно пуста. Дон Фелисио остановился и, нагнувшись к лошади, будто для того, чтобы поправить на ней уздечку, потрепал ее по шее и несколько раз крикнул, подражая крику ворона. Тотчас же из кустов, окаймлявших в этом месте дорогу, раздался шипящий и отрывистый крик нырка, затем кусты раздвинулись, и из них вышел человек. Это был полковник дон Хуан Мелендес де Гонгора. Дон Фелисио, казалось, нисколько не удивился его появлению. Он только слегка поклонился и быстро подъехал к нему.

-- Спрячьтесь в кусты, полковник, -- сказал он ему, -- вы же знаете, что за каждым листом на дереве скрываются глаза. Если меня одного увидят на дороге, то в моем присутствии не найдут ничего подозрительного, но если увидят вас, карамба!.. Не следует, чтобы вас видели. Мы прекрасно можем разговаривать на расстоянии -- здесь нас могут услышать только уши друзей.

-- Вы как всегда благоразумны, дон Фелисио.

-- Вовсе нет! Я только хочу отомстить этим разбойникам, которые захватили и разграбили так много великолепных поместий, а ненависть внушает осторожность.

-- Каковы бы ни были причины ваших поступков, они вдохновляют вас, а это главное. Но возвратимся к нашему делу. Что вам нужно от меня? -- спросил полковник.

-- Мне нужно узнать от вас две вещи.

-- Что именно?

-- Действительно ли доволен генерал Рубио планом, который я ему предложил?

-- Доказательства этому налицо. Если бы дела обстояли иначе, меня бы здесь не было!

-- Это верно.

-- Что же второе?

-- Это щепетильный вопрос!

-- А-а! Вы возбуждаете мое любопытство! -- воскликнул со смехом полковник.

Дон Фелисио нахмурился и, невольно понизив голос, проговорил:

-- Это очень серьезно, дон Хуан. Я хочу перед началом сражения узнать, сохранили ли вы по отношению ко мне то уважение и ту приязнь, которыми вы удостаивали меня на асиенде дель-Меските?

Полковник в смущении отвернулся.

-- К чему этот вопрос в данную минуту? -- сказал он.

Дон Фелисио побледнел и устремил на него сверкающий взгляд.

-- Умоляю вас, дон Хуан, ответьте мне! -- просил он настойчиво. -- Что бы вы ни думали, каково бы ни было ваше мнение обо мне, я желаю его узнать. Так нужно!

-- Не требуйте от меня этого, дон Фелисио, прошу вас. Какое вам дело до моего мнения? Оно ведь личное и не может иметь значения.

-- Какое мне дело?! -- воскликнул дон Фелисио с горячностью. -- Впрочем, бесполезно настаивать на этом: я уже знаю все, что хотел узнать. Благодарю вас, дон Хуан, я ни о чем вас больше не спрашиваю. Когда человек такой благородный, как вы, и с таким честным сердцем, как ваше, осудит чей-либо поступок, то это значит, что поступок этот действительно заслуживает порицания!

-- Ну хорошо! Если вы непременно хотите знать мое мнение, дон Фелисио, то я вам его выскажу. Да, я порицаю вас, но не осуждаю, потому что не могу и не хочу быть вашим судьей. Я в глубине души убежден, дон Фелисио, что человек, который независимо от причин, побудивших его к этому, сделался предателем, совершил больше чем преступление: он пошел на низость. Этого человека я могу жалеть, но уважать его я не могу!

Бывший мажордом выслушал эти жестокие слова весь бледный, с холодным потом на лице, но высоко подняв голову, с мрачно сверкающим взглядом. Когда дон Хуан кончил говорить, он холодно поклонился, и, взяв молодого человека за руку, которую тот не выказывал попытки выдернуть, проговорил:

-- Хорошо! Ваши слова жестоки, но справедливы. Благодарю вас за откровенность, дон Хуан, теперь я знаю, что мне остается делать!

Полковник, не сумевший под впечатлением минуты удержаться, чтобы не ответить чистосердечно на заданный ему вопрос, подумал, что зашел слишком далеко и, испугавшись последствий своей неосторожности, воскликнул:

-- Простите меня, дон Фелисио, я говорил как безумец!

-- Полноте, полноте, дои Хуан! -- ответил тот с горькой усмешкой. -- Не старайтесь взять ваши слова назад! Вы были только отголоском моей собственной совести, и сердце мое часто говорило мне то же. Не бойтесь, что я поддамся мгновенной вспышке гнева, нет! Я -- один из тех людей, которые, раз избрав какой-либо путь, идут по нему до конца, чего бы это им ни стоило. Но покончим с этим -- я вижу облако пыли, это, по всей вероятности, идут наши друзья, -- добавил он с едкой иронией. -- Прощайте, дон Хуан, прощайте!

И не дожидаясь возражений полковника, дон Фелисио пришпорил лошадь и покинул ущелье так же быстро, как и въехал в него.

Полковник с минуту задумчиво следил за ним глазами.

-- Увы, -- пробормотал он, -- этот человек скорее несчастный, чем преступник, или я жестоко ошибаюсь. И если его сегодня не убьют, то это, конечно, случится не от того, что он старался избежать смерти! -- И печально покачав головой, полковник скрылся в кустах, из которых вышел.

Тем временем техасская армия быстро продвигалась вперед.

Так же, как и у мексиканцев, каждый кавалерист техасского войска вез позади себя на крупе лошади по пехотинцу. Отряд уже был на расстоянии пушечного выстрела от границы топких болот. Это обстоятельство заставило техасцев остановиться и подождать своих разведчиков, посланных во все стороны; после небольшого привала отряд снова двинулся в путь, но уже не в прежнем порядке: дорога постепенно сужалась, и войско было вынуждено, сдвоив ряды, идти более узкой колонной. Надо заметить, что высланные вперед разведчики не обнаружили ничего подозрительного, а потому отряд шел совершенно спокойно, и безмятежность эта подкреплялась надеждой в скором времени дойти до реки и, завладев там судами, перебраться в Гальвестон.

Один только Ягуар не разделял всеобщего спокойствия. Привычный с давних пор к войне с засадами, он понимал, что местность, через которую проходил отряд, была как нельзя более удобной для таких засад; он боялся, что им не суждено будет беспрепятственно дойти до реки. Молодого вождя повстанцев томило предчувствие близкой беды. Он угадывал ее, чувствовал, но вместе с тем не мог предвидеть, с какой именно стороны она появится и обрушится на него и его товарищей. Нет ничего ужаснее положения человека, ощущающего близость неминуемой беды, отвратить которую он не может.

Кругом по-прежнему было тихо и спокойно. Напрасно Ягуар бросал проницательные взгляды по сторонам, тщетно отыскивая глазами какой-либо знак, по которому он бы мог угадать эту беду, а между тем в сердце его была неосознанная, но твердая уверенность в близости несчастья. На все вопросы своих товарищей он мог бы ответить только одной загадочной, но вместе с тем и вполне логичной фразой: "Я этого не знаю, но, между тем, я в этом уверен!" Ягуар решил, не заботясь о последствиях, принять необходимые меры предосторожности, чтобы хотя бы себя лично оградить от последствий внезапного неприятельского нападения, -- нападения, которое неминуемо стало бы гибельным для тех, кого он взял под свое покровительство и кого решил защищать -- Транкиля и Кармелу. Все больше и больше замедляя шаг своего отряда, он достиг того, что отстал от основных сил армии на значительное расстояние, и это дало ему свободу действий.

Первой его заботой было сгруппировать вокруг повозки самых надежных людей. Затем, выбрав среди своих товарищей тех, которые лучше всего разбирались в военных хитростях индейцев, он назначил над ними командиром Джона Дэвиса и приказал им пробраться в росшие по обеим сторонам дороги кусты, через которые ничего не было видно, и проверить их. Ягуар не мог себе представить, чтобы мексиканцы не воспользовались тем удобным случаем, который неосторожность техасцев давала им в руки, и не отомстили бы им за понесенные ранее потери. В этом он совершенно сходился во мнении с Джоном Дэвисом, который, как вы помните, напрасно, но тем не менее настойчиво убеждал главнокомандующего отказаться от своего плана. Эти двое людей, давно уже прочно связанные взаимной приязнью, понимали друг друга без слов, а потому Джон Дэвис, ободрив своих солдат, приказал им рассыпаться по обеим сторонам дороги.

После этого Ягуар приблизился к повозке и обратился к охотнику:

-- Ну что, Транкиль, -- сказал он ему, -- как вы себя чувствуете?

-- Лучше, -- ответил тот. -- Я надеюсь, что через несколько дней буду в состоянии переменить это скучное положение.

-- А силы ваши как?

-- Они быстро прибывают.

-- Тем лучше! Можете ли вы в случае нападения или какой-либо другой крайности стрелять, не покидая повозки?

-- Я надеюсь. Но разве вы опасаетесь засады?

-- Место, по которому мы теперь проходим, действительно как нельзя лучше подходит для этого! Не правда ли? Вы не ошиблись, я опасаюсь засады. Вот вам ружье. Если оно вам понадобится, воспользуйтесь им.

-- Положитесь на меня. Благодарю! -- воскликнул Транкиль, с нескрываемой радостью взяв ружье.

Снова став во главе своего отряда, Ягуар приказал трогаться в путь.

Между тем главная часть армии миновала развилку у креста и стала спускаться по ущелью вниз к реке, а так как дорога в этом месте была узкой, то войска шли в беспорядке, которого командиры напрасно старались избежать.

Вдруг с вершины Серро-Пардо раздался залп картечи; он проложил глубокую борозду в рядах техасцев. В ту же минуту из ущелья донесся страшный крик, и отряд дона Фелисио Паса ринулся на главные силы техасского войска. В первые мгновения техасцы старались освободить место для своей кавалерии, предполагая, что невидимый враг напал на нее с тыла, но удивление их сменилось ошеломлением и ужасом, когда они увидели, что их собственный авангард несется прямо на них, рубя своих направо и налево, с криками:

-- Мексика! Мексика! Союз!

Техасцы были преданы. Началась страшная паника. Войска не могли развернуться и восстановить боевой порядок из-за того, что в ущелье было слишком тесно. Осыпаемые градом картечи сверху, поражаемые пиками и сабельными ударами стрелков дона Фелисио, солдаты стали думать только об одном, а именно -- о бегстве. Почти обезумевшие, одни бросались в рукопашную, другие старались повернуть лошадей, а страшный хриплый крик: "Мексика! Мексика! Смерть бунтовщикам!" -- раздавался в их ушах, как похоронный звон.

Вдруг с тыла показался полковник Мелендес со своими пятью сотнями кавалеристов; техасцы очутились между двух огней.

Тогда смятение приняло чудовищные размеры, и резня стала напоминать легендарные бойни средних веков, когда люди, опьяненные видом крови, одурманенные запахом пороха и шумом битвы, в бешенстве колют, режут и убивают только из одного лишь желания убить, наслаждаются видом своих окровавленных жертв и не только не чувствуют, что их кровожадность насыщается видом груды мертвых тел, плавающих в потоках крови, но, напротив, ощущают, что она все возрастает в них.

Бегство стало немыслимым. Какое бы то ни было сопротивление казалось еще менее возможным. Оставалось прийти к выводу, что все погибло: дело свободы должно было заглохнуть, исчезнуть навсегда под грудой трупов. Вдруг неожиданно мексиканцы стали быстро отступать, по-видимому, под чьим-то натиском сзади. Ряды их быстро раздвинулись по обе стороны, и в этом просвете показался Ягуар, величественный от воодушевлявшего его гнева и отчаяния; он мчался во главе своего верного отряда. Восторженные крики были приветствием этому чудесному появлению храброго повстанца, который для того, чтобы прибыть на помощь своим, должен был проложить себе путь через отряд полковника Мелендеса, тщетно старавшегося отбросить его и загородить ему путь.

-- Друзья! -- воскликнул Ягуар таким зычным голосом, что его ясно было слышно сквозь шум и грохот битвы. -- Неприятель окружил нас! Нас предали! Нас завел в западню негодяй! Покажем этим мексиканцам, которые считают нас уже побежденными и поздравляют себя с легкой победой, -- покажем им, на что способны такие люди, как мы! За мной! Вперед! Вперед!

-- Вперед! -- заревели техасцы, воодушевленные этими пылкими словами.

Ягуар направился к горе Серро-Пардо. Инстинктом военного он угадал, что гора эта может служить ключевой позицией в этой битве. Техасцы бросились за ним лавиной, оглашая воздух дикими криками. Тогда показался и отряд генерала Рубио, скрывавшийся до этих пор в кустах. Он занял вершины холмов и все дороги, и битва стала еще ожесточеннее.

Напрасные усилия! Восемь раз техасцы бросались на приступ вершины Серро-Пардо и восемь раз были отброшены к подошве горы. Напрасно Ягуар, Джон Дэвис и отец Антонио проявляли чудеса храбрости, они не могли выбить врага с занимаемой позиции. Мексиканские ядра и пули наносили техасцам страшные потери, и повстанцы, выбившись из сил, отказались, наконец, от этой бесплодной борьбы.

Их главнокомандующий, тот самый, неосторожность которого привела армию к гибели, решился на последнюю отчаянную попытку. Собрав вокруг себя всех людей, которых только мог собрать, он составил из них общую колонну и как ураган понесся с ней на приступ к месту, где стояла мексиканская артиллерия. Артиллеристы умирали под сабельными ударами один за другим, не уступая им ни пяди своей позиции, но зато остальная часть мексиканской армии, озадаченная этой неожиданной атакой, стала отступать, и этот отчаянный маневр техасцев, казалось, мог изменить исход сражения.

Техасцы завладели позицией и приготовились воспользоваться так выгодно сложившимися обстоятельствами, но, к несчастью, армия повстанцев состояла из людей деморализованных и неспособных оказать сильную и надежную поддержку своим храбрым командирам.

У мексиканцев было время оправиться, и, пристыженные своим отступлением, они снова бросились на неприятеля врукопашную и после ужасного побоища опять отбросили техасцев назад, окончательно заняв высоту и удержав за собой. Полковник Мелендес заставил, наконец, неприятеля сложить оружие. Техасцы были даже лишены возможности обратиться в бегство. Ягуар, тем не менее, не отчаивался. Если уж он не мог победить, то хотел, по крайней мере, спасти Кармелу. Но от Кармелы его отделяла сплошная стена неприятельского войска; необходимо было пробиться через нее. Молодой человек не колебался. Обернувшись лицом к врагам, он, как раненый лев, ринулся на них, призывая к себе товарищей и размахивая над головой саблей, которая все время так верно служила ему. Вдруг какой-то человек с поднятой саблей заступил ему дорогу.

-- А! Дон Фелисио, предатель! -- вскричал Ягуар, узнав этого человека, и одним ударом раскроил ему череп. Затем он вместе с несколькими товарищами бросился дальше, опрокидывая всех на своем пути. Ряды мексиканских войск расступались, чтобы пропустить их.

-- Спасибо, брат! -- с благодарностью воскликнул Ягуар, заметив, что полковник Мелендес дал своим солдатам знак пропустить его.

Полковник, не ответив ни слова, отвернулся. Побоище продолжалось еще долго. Техасцы все не сдавались. В конце концов шестьсот из них оказались пленными в руках мексиканцев, а восемьсот человек нашли смерть на поле битвы.

В тот же вечер генерал Рубио вошел со своей победоносной армией в Гальвестон. Остатки техасского войска в страхе разбежались, не надеясь уже на то, что оно когда-либо соберется снова. Дело освобождения Техаса казалось погибшим надолго, если не навсегда.

Приблизившись к развилке у креста, Ягуар нашел повозку разбитой, а большую часть ее защитников лежащими на земле убитыми. Но что было самое странное -- это то, что все убитые были оскальпированы.

Транкиль, Кармела, Квониам и Ланей исчезли.

Какая же ужасная драма разыгралась на этом месте?


## Глава VII. Атепетль


Техас разделен на две части густым лесом, простирающимся к северу от истока Рио-Тринидада до реки Арканзас. Лес носит название Кросс-Таймбрс. За этим лесом начинается бескрайняя Апачерия -- земля апачей, -- по которой бродят бесчисленные стада бизонов и диких лошадей. В центре узкой долины, окруженной с трех сторон зубчатой стеной снеговых гор, у самого берега реки Рио-Сабин, немного выше ее слияния с Вермехо, катящего свои прозрачные воды мимо холмистых берегов, покрытых карликовыми пальмами и хлопчатником, было живописно разбросано небольшое селение, или, как говорят индейцы, атепетль. Густые вершины деревьев образовали над хижинами этого атепетля зеленые купола, защищающие их от жгучих лучей тропического солнца летом и преграждающие к ним доступ холодным ветрам, дующим с гор зимой. Селение это было зимним атепетлем индейцев-команчей из племени Антилопы. Мы в нескольких словах опишем его, так как в нем будет разыгрываться несколько важных сцен из тех событий, о которых нам еще предстоит рассказать.

Хотя хижины атепетля были построены или, вернее, разбросаны по прихоти краснокожих, в нем все же был заметен некоторый порядок: все его улочки сходились к одной точке, бывшей чем-то вроде широкой площади, находившейся в центре селения. В середине этой площади виднелась огромная бездонная бочка, глубоко врытая в землю и украшенная ползучими растениями. Это сооружение называлось ковчегом первого человека. Там же был воткнут столб войны перед большой священной хижиной совета, где в важных случаях вожди племени зажигали огонь совета и курили священную трубку мира. Последняя помещалась у входа в хижину главного вождя на двух вилообразных палках, так как трубка эта никогда не должна была касаться земли.

Индейские хижины в большинстве случаев имеют сферическую форму и построены из кольев, обложенных глыбами земли и обвешанных шкурами бизонов, сшитых вместе и украшенных множеством рисунков. Рисунки эти изображают различных животных, расписанных красной краской.

У входа в каждую хижину лежали в куче маис [индейский хлеб], корм для лошадей и все зимние запасы владельцев хижины. Всюду висели на длинных кольях и раскачивались во все стороны даже при самом легком дуновении ветра шерстяные одеяла, конская сбруя и всевозможные лоскутки. То были дары набожных индейцев, принесенные ими Владыке Жизни, -- дары, носящие название лекарство надежды.

Все селение, за исключением той стороны, которая подходила к реке, было огорожено высокой крепкой изгородью из огромных деревянных столбов, связанных ремнями из древесной коры. Приблизительно в шестистах шагах от селения помещалось кладбище, распространявшее на всю округу сильнейшее зловоние, издали предупреждавшее путника о том, что он приближается к жилищам какого-то индейского племени.

У первобытных жителей Америки очень странный погребальный обычай. Они обычно не хоронят мертвых, а напротив, подвешивают их, так сказать, между небом и землей. Тщательно обернув мертвеца одеялами и бизоньими шкурами, они кладут его на нечто вроде платформы, сооруженной на шестах метров двадцати высотой, и предоставляют ему постепенно разлагаться от дождя, солнца и ветра. Хищные птицы непрерывно носятся стаями вокруг этих своеобразных могил, испуская пронзительные крики и устраивая ужасное пиршество на разлагающихся отвратительных телах этих мертвецов.

Спустя два месяца после битвы при Серро-Пардо, в тот день, с которого мы снова начнем наш рассказ, приблизительно за час до захода солнца, в чудесное послеобеденное время сентября месяца, который индейцы называют Wasipi-Oni -- месяц созревания овса, ехали шагом несколько всадников на прекрасных мустангах, разубранных по обычаю, принятому в прерии. Мустанги эти были ярко раскрашены и увешаны пучками перьев и множеством побрякушек. Всадники ехали по довольно неудобной и каменистой дороге по направлению к зимнему атепетлю команчей-антилоп и оживленно разговаривали между собой. Всадников было пятеро, все они были вооружены ружьями, топорами и кинжалами. На них были надеты белые коленкоровые блузы, которые носят индейские охотники, панталоны, в двух местах связанные тесьмой, меховые шапки и индейские мокасины. Но несмотря на этот наряд, обычный для индейцев, которые благодаря частому общению с американцами познакомились с зачатками цивилизации, нетрудно было узнать во всадниках белых -- по их манерам и по светлому цвету их лица, цвету, который жгучие солнечные лучи были бессильны сделать таким же темным, как у коренных жителей этой страны. Немного позади всадников, шагах в двухстах, ехал шестой всадник, одетый в такой же костюм, как они, но в котором по первому взгляду можно было узнать настоящего краснокожего. Он был с непокрытой головой. Волосы его, собранные пучком на затылке, были выкрашены красной охрой и связаны ремнем из змеиной кожи, ястребиное перо, воткнутое за правым ухом, указывало на его принадлежность к высшему рангу среди соотечественников, а бесчисленные волчьи хвосты, привязанные к его пяткам, свидетельствовали о том, что это был знаменитый воин. Всадник держал в правой руке веер из целого орлиного крыла, а в левой руке -- кнут с короткой рукояткой и длинным ремнем, какие обыкновенно носят индейцы-команчи. Всадники не предпринимали ни одной из мер предосторожности, обычных для тех путешественников, которые боятся засады или неожиданного нападения врага.

Судя по тому, как они разговаривали между собой, а также по тем рассеянным взглядам, которые они иногда бросали по сторонам, скорее по привычке, чем из осторожности, нетрудно было угадать, что люди эти ехали по хорошо знакомой им местности, где они были в полной безопасности от чьего-либо нападения. Между тем, если бы они не были так сильно заняты разговором и взгляд их мог бы проникнуть в глубь леса, стеной стоявшего по обеим сторонам дороги, они бы заметили в некоторых ветвях движение, вряд ли вызванное диким зверем, находившимся вблизи, и увидели бы сквозь листву два сверкающих глаза, устремленных на них с выражением лютой злобы и ненависти. Но мы повторяем, что люди эти, известные во всей этой местности бесстрашные и ловкие охотники, настолько были заняты беседой и так были уверены в своей безопасности, что оставались слепы и глухи к тому, что происходило вокруг них, и совершенно изменили привычке людей, жизнь которых часто висит на волоске из-за одного неосторожного шага или опрометчивого поступка, -- привычке прислушиваться к каждому шороху, чтобы не быть захваченными врасплох.

Подъехав к селению на расстояние выстрела, всадники остановились, чтобы дать время отставшему от них индейцу подъехать к ним. И действительно, заметив, что они остановились, индеец ударил кнутом свою лошадь и почти тотчас же присоединился к спутникам. Остановившись возле них, он спокойно стал ждать, чтобы с ним заговорили.

-- Что мы теперь должны делать, вождь? -- спросил один из путешественников. -- Как только мы обогнем выступ горы, торчащий точно мыс впереди нас, мы будем в селении.

-- Наши белые братья -- храбрецы, и команчи-антилопы будут счастливы принять их и сжечь порох в честь их прибытия. Вождь поедет туда один, чтобы предупредить их о прибытии гостей.

-- Да, поезжайте туда, вождь! Мы подождем вас здесь.

-- Хорошо! Брат мой сказал правильно.

Индеец, сильно ударив кнутом по крупу лошади, которая от этого рванулась вперед, вскоре скрылся за выступом горы, о котором говорили путешественники. Вытянувшись в линию, всадники стали ждать его возвращения. Не прошло и нескольких минут, как послышался шум, похожий на раскаты грома, и из-за поворота дороги показались индейцы верхом на лошадях. Они мчались во весь опор, размахивая пиками, стреляя из ружей и свистя пронзительно в iskochettas -- боевые свистки, сделанные из человеческой берцовой кости и висевшие у них на шее.

Охотники, со своей стороны, по знаку, поданному тем, кто, по-видимому, был главным среди них, стали гарцевать на своих лошадях, стрелять из ружей и оглашать воздух ликующими криками. Этот невообразимый и оглушительный шум, к которому примешался вой женщин и детей, прибежавших откуда-то, и лай полудиких собак, которых индейцы таскают всюду за собой, продолжался добрых полчаса. Было очевидно, что чужестранцы, которым индейцы оказывали такой горячий прием вопреки своему обыкновению держаться со всеми холодно и гордо, были большими друзьями этого племени. Если бы дело обстояло иначе, индейцы довольствовались бы тем, что выслали бы отряд встретить их при въезде в атепетль, и не стали бы беспокоить из-за них всех своих знаменитых воинов. Вдруг шум прекратился точно по волшебству, и индейские воины выстроились полукругом около белых охотников. Затем вперед выехали четыре вождя на великолепных мустангах. Эти вожди были в полном вооружении и раскрашены соответственно их воинскому званию. На головах их красовались mahch-akoub-hachka -- головные уборы с перьями. Такие уборы имеют право носить только вожди высшего ранга, то есть те, которые скальпировали большое число людей. Плечи их были украшены великолепными mato-unk-nappinde, или ожерельями длиной в четверть фута из когтей гризли с белыми кончиками, а на их спины были накинуты плащи с широкими складками из шкуры белого бизона, раскрашенные с внутренней стороны красной краской. В одной руке каждый из них держал ружье, в другой -- веер, сделанный из крыла белоголового орла.

Эти воины в своих великолепных костюмах имели величественный и внушающий почтение вид.

В продолжение семи или восьми минут индейцы и белые охотники стояли неподвижно друг против друга, не произнося ни слова, как вдруг со стороны селения показался всадник, ехавший быстрым аллюром. По костюму лесного охотника, а также по сопровождавшим его великолепным борзым в этом всаднике можно было угадать белого.

При появлении этого нового лица индейцы разразились радостными восклицаниями:

-- Великий храбрец команчей-антилоп! Чистое Сердце! Чистое Сердце! -- кричали они.

Приближавшийся воин был действительно Чистое Сердце -- мексиканский охотник, который уже несколько раз появлялся в наших повествованиях.

Сделав рукой знак приветствия воинам команчам, он присоединился к их вождям; те почтительно расступились, чтобы дать ему место.

-- Мой брат Черный Олень известил меня о прибытии в племя нашего друга, и я поспешил приехать, чтобы присутствовать при встрече, а также для того, чтобы приветствовать его и его товарищей.

-- Почему Черный Олень не сопроводил нашего брата, великого храбреца нашего племени? -- спросил вождь.

-- Черный Олень остался в селении наблюдать за приготовлениями в хижине врачевания [хижина врачевания -- хижина для ритуального очищения, изгнания злых духов, являющихся, по верованиям индейцев, причиной всех болезней и несчастий], -- ответил Чистое Сердце.

Вожди поклонились и не сказали на это ни слова. Тогда Чистое Сердце, подняв свою лошадь в галоп, приблизился к охотникам, которые, со своей стороны, сделали несколько шагов ему навстречу.

-- Добро пожаловать, Транкиль, -- сказал Чистое Сердце. -- Вас и ваших товарищей ждали с нетерпением.

-- Благодарю, -- ответил Транкиль, пожимая протянутую ему руку. -- Со времени нашей разлуки произошло много событий, и не от нас, конечно, зависит, что мы приехали так поздно.

Пять белых охотников были действительно нашими старыми знакомыми: Транкиль, Ланей, Квониам, Джон Дэвис и отец Антонио. О том, как случилось, что американец Джон Дэвис и монах Антонио присоединились к трем лесным охотникам, мы расскажем читателю в свое время.

Чистое Сердце, заставив лошадь сделать красивый вольт, взял Транкиля за правую руку, и они шагом двинулись к вождям.

-- Вожди племени Антилопы, -- сказал он, -- этот белый охотник -- мой брат. Сердце его благородно. Рука его сильна. Язык его не раздвоенный. Он любит краснокожих. Он известен в своем племени как великий храбрец. Он мудрец, сидящий у огня совести. Любите его, так как всемогущий Творец, Владыка Жизни, покровительствует ему. Он снял кожу с его сердца, чтобы очистить его кровь и чтобы слова, которые он произносит, были достойны такого великого воина, как он.

-- О-о-а! -- ответил на это один из индейских вождей, почтительно поклонившись белому охотнику. -- Команчи -- великие воины. Кто может измерить обширность земли, которую дал в их распоряжение Великий Дух? Они -- вожди краснокожих, потому что они все великие храбрецы, и пятки их украшены многочисленными волчьими хвостами. Мой белый брат и его воины войдут в наш атепетль. Им будут даны хижины, лошади, и женщины понесут их оружие и позаботятся об их пище. Племя команчей-антилоп будет с этого времени насчитывать среди своих воинов еще пятерых храбрецов. Я сказал. Хорошо ли я говорил, могущественные люди?

-- Вождь, -- ответил Транкиль, -- благодарю вас за любезный прием, который вам угодно было мне оказать. Брат мой Чистое Сердце правдиво высказал вам те чувства, которые я питаю к вашему племени. Я люблю краснокожих, а команчей в особенности: они из всех обитателей прерий -- самые благородные и храбрые. Они справедливо носят название царей прерий, потому что лошади их и их воины ездят куда угодно, и никто не смеет им препятствовать в этом. От себя лично и от имени моих товарищей я принимаю ваше чистосердечно предложенное гостеприимство, и мы сумеем кротким и разумным поведением отблагодарить всех за эту большую милость.

Когда Транкиль кончил говорить, самый главный вождь движением, исполненным благородства, сбросил с себя плащ, сделанный из кожи белого бизона, и надел его на плечи Транкиля. Остальные вожди, следуя его примеру, надели свои плащи на остальных охотников.

-- Воины и вожди могущественного племени команчей-антилоп, -- сказал при этом главный вождь, обратившись к индейцам, продолжавшим стоять молча и неподвижно, -- эти белолицые охотники -- наши братья. Горе тому, кто их оскорбит!

При этих словах вождя воздух снова огласился громкими криками индейцев, и они стали жестами проявлять живейшую радость. Может быть, радость эта и не была настолько искренна, насколько это могло показаться всякому, кто смотрел на ее проявление со стороны, и не была разделена всеми присутствующими в равной степени. Возможно, некоторым было неприятно, что лесные охотники были приняты в племя команчей, но те, которые испытывали по этому поводу неудовольствие, тщательно скрывали его от всех и даже были в числе тех, кто громче всех высказывал свою радость.

Индейская политика, очень логичная в этом случае, как и во многих других, предписывает во что бы то ни стало искать сближения с белыми, которые своим умением владеть оружием и глубоким знанием обычаев прерии могли бы в нужную минуту оказать им этими качествами большую услугу. Например, это могло пригодиться в тех случаях, когда одно племя вступало в войну с другим племенем, а также во время их обороны против солдат, которых правительства цивилизованных стран посылают к ним, чтобы отомстить за набеги на земли, принадлежащие белым, -- набеги, совершаемые ими очень охотно и приносящие непоправимые беды, -- набеги, во время которых они совершают злодеяния неслыханной жестокости.

После описанной нами сцены индейские вожди окружили белых охотников и вместе с ними и со своими воинами поскакали по направлению к селению. Не прошло и четверти часа, как вожди прибыли на место. При въезде в селение отряд был встречен Черным Оленем, вождями и старейшинами команчского племени. Не произнеся ни слова, Черный Олень, став во главе прибывшего отряда, привел его к площади, где находился ковчег первого человека. Здесь отряд остановился как вкопанный, и Черный Олень, встав у входа в хижину врачевания возле тотема, взял в руки священную трубку и, обратившись к Чистому Сердцу, сказал:

-- Кто эти белолицые, которые входят как друзья в атепетль команчей-антилоп?

-- Это -- братья, которые просят позволения сесть у очага краснокожих, -- ответил тот.

-- Хорошо, -- продолжал Черный Олень. -- Люди эти -- наши братья. Огонь совета зажжен. Они войдут с нами в великую хижину врачевания, сядут у огня совета и выкурят вместе с вождями трубку мира.

-- Пусть будет так, как решил мой брат, -- сказал Чистое Сердце.

Черный Олень сделал повелительный жест. Занавесь у входа в хижину раздвинулась, и вожди в сопровождении охотников вошли в хижину.

Хижина врачевания была гораздо просторнее остальных хижин селения, и постройка ее была более тщательна. Шкура бизона, целиком обтягивающая хижину, была расписана красной и черной краской. На ней были изображены рисунки в виде кабалистических священных знаков, понятных только индейским шаманам или врачевателям, да еще самым важным вождям племени. Внутри хижины было совершенно пусто. В центре ее была вырыта круглая яма глубиной приблизительно в два фута, в которой лежало небольшое количество дров и углей, приготовленных заранее.

Когда все вожди вошли в хижину, самый главный из них опустил входную занавесь. Тем временем воины оцепили хижину снаружи, чтобы не дать проникнуть в нее любопытным, пожелавшим бы узнать, что составляло предмет тайного совещания.

Индейцы в высшей степени педантичны в соблюдении своих обычаев. В их правилах предусмотрено все до мельчайших подробностей, чего, казалось бы, трудно ожидать от этого полудикого народа, и каждое нарушение этих правил влечет за собой строгую кару.

Чтобы познакомить читателя с этими странными обычаями, мы подробно опишем их.

Итак, хотя Черный Олень знал как нельзя лучше, кто были белые, прибывшие в селение, потому что сам он служил им проводником, индейский этикет требовал, чтобы он встретил их соответствующим образом, иначе вожди племени непременно возмутились бы нарушением их национального обычая и сами приезжие, по всей вероятности, стали бы жертвами этого проступка Черного Оленя.

Вожди молча сели на корточки посредине хижины, и самый главный из них подал Черному Оленю священную палочку, к концу которой был привязан кусочек горящей лучины, с помощью которой он зажег священный огонь совета.

После этого в хижину вошел индеец, неся на плече священную трубку мира, которая, как мы уже говорили, не должна была ни в коем случае прикасаться к земле. Хранителей трубки мира обычно выбирали среди самых храбрых воинов племени: это были преимущественно люди, получившие во время сражения какое-либо серьезное ранение, лишившее их возможности принимать дальнейшее участие в войне.

Чубук священной трубки мира делается из кленового дерева; в большинстве случаев он имеет длину в одиннадцать футов, его украшают перьями, стеклянными бусами и разными другими побрякушками. Сама трубка делается из красного камня, который встречается только в некоторых скалистых местностях, и индейцы отыскивают его там, несмотря на все трудности, с которыми сопряжены иногда такие поиски. Если камень попадется не совсем красного цвета, то его тщательно окрашивают красной краской.

Индейцы зажигают трубку мира только в самых торжественных случаях, например, во время приема знатных гостей, объявления войны, выборов. Табак, который горит в этих трубках, называется морише и считается священным. В действительности это не что иное, как растение наркотического свойства, имеющее отдаленное сходство с никотином. Прежде чем употреблять этот табак, его моют, потом настаивают на водке, затем сушат и смешивают с обыкновенным табаком. Эти приготовления совершаются, как правило, шаманами или знахарями, только они одни имеют право хранить морише; но они, однако, не смеют пользоваться им для личного употребления.

По знаку, данному Черным Оленем, Хранитель трубки поджег священный табак и протянул конец чубука Черному Оленю как главному вождю, продолжая вместе с тем держать трубку в руках.

Черный Олень затянулся два раза и, выпустив дым на все четыре стороны, проговорил:

-- Ваконда, Творец всего живущего! Пусть запах морише ласкает твое обоняние. Взгляни на нас благосклонным оком, на нас -- твоих возлюбленных детей. И так же, как я вдыхаю дым, вдохни в нас мудрость, которая должна править на нашем совете.

После того как Черный Олень произнес эти слова, он затянулся еще два раза священным табаком и передал конец чубука вождю, сидевшему рядом с ним. Тот, в свою очередь, молча затянулся и передал трубку своему соседу с другой стороны. Таким образом трубка мира обошла всех сидящих и возвратилась к Черному Оленю, который и докурил табак. После этого Хранитель трубки сжег пепел на огне совета.

-- Всемогущий Владыка Жизни принял жертву вождей команчей, -- сказал он при этом. -- Все обычаи соблюдены. Совет открыт. -- И с этими словами носитель трубки вышел из хижины, и вожди остались одни.

Мы не будем приводить здесь всего, что говорилось на совете. Дикари, как их весьма ошибочно называют, имеют перед нами то преимущество, что во время своих совещаний их ораторы не позволяют себе нападок и оскорблений в адрес своих политических противников. Здесь все происходит очень тихо, все говорят по очереди и не перебивают друг друга. Когда вопрос всесторонне рассмотрен, старший из вождей излагает кратко все слышанные им суждения, выносит свое решение и испрашивает согласия присутствующих (выражением согласия обычно служит простой кивок головы), и после этого совещание считается оконченным.

На этот раз совету предстояло обсудить два важных вопроса. Нужно было прежде всего организовать серьезный набег на апачей-бизонов -- разбойничьего племени, которое уже несколько раз похищало лошадей у команчей прямо из самого атепетля, почему и представлялось крайне необходимым примерно наказать их.

Во-вторых, Транкиль через посредничество Чистого Сердца, влияние которого на совете было очень велико, просил дать ему отряд, состоящий из пятидесяти лучших воинов, под предводительством Чистого Сердца, для экспедиции, цель которой он не мог объяснить в настоящее время, но которая, тем не менее, была очень важна. Она должна была в случае удачи принести как ему самому, так и его союзникам большие выгоды.

Первый вопрос после короткого совещания был почти единогласно решен положительно, и члены совета намеревались уже перейти к обсуждению второго, как вдруг снаружи донесся довольно сильный шум. Входная занавесь раздвинулась, и на пороге показался хачесто.

Скажем в двух словах, кто такой хачесто индейского племени и каковы его функции.

Хачесто -- человек со звучным голосом; он заменяет у краснокожих глашатая. Его обязанность состоит в том, чтобы разглашать вести и созывать вождей на совет.

Итак, в хижину вошел хачесто. Черный Олень бросил на него суровый взгляд.

-- Когда вожди собрались в священной хижине, их нельзя тревожить! -- сказал он ему.

-- Мой отец Черный Олень говорит хорошо, -- смиренно ответил индеец, почтительно кланяясь. -- Сын его знает это.

-- Так зачем же сын мой вошел без приказания вождей?

-- Потому что пять воинов апачей-бизонов въехали в селение.

-- О-о-а! И кто тот храбрец, который взял их в плен? Почему не скальпировал он их? Или он предпочитает привязать их к столбу пыток?

Глашатай отрицательно покачал головой.

-- Мой отец ошибается, -- сказал он. -- Эти воины не были взяты в плен никем из наших храбрецов. Они свободны.

-- О-о-а! -- воскликнул Черный Олень с удивлением, которого он не мог скрыть вполне. -- Каким образом попали они в селение?

-- Они вошли на глазах у всех совершенно свободно. Они называют себя посланниками.

-- Посланниками? А кто находится во главе их отряда?

-- Голубая Лисица!

-- Голубая Лисица -- великий храбрец! Он опасный воин на поле сражения, рука его сняла много скальпов с моих сыновей и отняла у них много лошадей. Но присутствие его неприятно команчам. Чего хочет он?

-- Войти в хижину совета и выполнить возложенное на него поручение.

-- Хорошо! -- сказал Черный Олень, бросив вопросительный взгляд на собрание вождей.

Те ответили на это утвердительным кивком головы.

Чистое Сердце поднялся с места.

-- Мои белые братья и я, -- сказал он, -- не должны присутствовать при совещании, которое будет происходить здесь. Вожди позволят нам удалиться?

-- Чистое Сердце -- сын команчей, -- ответил Черный Олень, -- место его среди нас. Хотя он и молод летами, но его опытность и его мудрость велики. Но пусть желание его будет исполнено, белые охотники могут удалиться. Если вожди будут нуждаться в Чистом Сердце, они попросят его возвратиться.

Молодой человек церемонно поклонился и вышел в сопровождении охотников, которые, мы должны в том сознаться, были очень довольны тем, что могли прекратить заседание в хижине совета, потому что испытывали потребность отдохнуть из-за сильного утомления, вызванного длинным дневным переходом через почти непроходимую местность.


## Глава VIII. Гостеприимство


Мы уже сказали, что для охотников было приготовлено несколько хижин. Хотя хижины эти были выстроены точно так же, как и все индейские хижины, тем не менее они были достаточно удобны для людей, которые привыкли к жизни в прерии, презирают излишества больших городов и умеют довольствоваться лишь самым необходимым.

Покинув совет, Чистое Сердце отвел путешественников в две хижины, сообщавшихся друг с другом. Затем, сделав знак Транкилю следовать за ним, он предоставил остальным четырем охотникам разместиться кому как вздумается.

-- Что касается вас, мой друг, -- сказал он тигреро [тигреро (дословно -- охотник за тиграми) -- так в Испанской Америке называли охотников на хищников из семейства кошачьих], -- я надеюсь, что вы не окажетесь от гостеприимства, которое я могу оказать вам под своей скромной кровлей.

-- Зачем вам стеснять себя из-за меня? -- возразил на это канадец. -- Я удовольствуюсь малым. Уверяю вас, что мне будет очень хорошо в обществе моих товарищей.

-- Вы меня вовсе не стесните, мой друг, напротив, я чувствую искреннее удовольствие при мысли, что приму вас и дам вам место у своего очага.

-- Если так, я не возражаю. Располагайте мной.

-- Благодарю вас! Пойдемте.

Не обмениваясь более ни словом, они прошли площадь, находившуюся в центре селения, в то время почти безлюдную, так как уже давно настала ночь и большинство индейцев разбрелось по своим хижинам.

Из этих хижин раздавались пение и смех, свидетельствующие о том, что обитатели их хотя и заперлись у себя, но тем не менее не отошли еще ко сну.

Заметим вскользь, что многие путешественники, узнав индейцев лишь поверхностно, представляют их людьми угрюмыми и мрачными, говорящими мало и совсем не смеющимися. Это большое заблуждение. Напротив, краснокожие в большинстве случаев очень веселого нрава и любят рассказывать друг другу разные истории. Но с чужестранцами, языка которых они не знают и которые, в свою очередь, не знают языка индейцев, они очень сдержаны. Они говорят с ними только тогда, когда их вынуждает к этому необходимость, главным образом потому, что индейцы крайне подозрительны и больше всего на свете боятся дать кому-нибудь повод посмеяться над собой.

В течение нескольких минут путники шли мимо хижин, разбросанных там и здесь без всякого порядка. Наконец Чистое Сердце остановился перед хижиной, внешний вид которой очень удивил Транкиля, хотя удивить его чем-либо было не легко.

Хижина эта в ином месте могла бы показаться совершенно обыкновенной, но здесь, в индейском селении, она своим видом резко бросалась в глаза. Это был довольно большой домик, выстроенный в мексиканском стиле из смеси глины и соломы, оштукатуренный, отчего он казался ослепительно белым. Домик представлял из себя длинный четырехугольник, крыша его была плоской, как у всех мексиканских домов; он был окружен галереей. По обеим сторонам его входной двери было по три окна и -- вещь неслыханная в такой отдаленной от всякой цивилизации местности -- в этих окнах были рамы со стеклами.

На крыльце дома сидел худой человек лет пятидесяти в мексиканском костюме и курил сигаретку. Лицо этого человека, обрамленное волосами, в которых сильно просвечивала седина, было одним из тех лиц, которые говорят о многих перенесенных страданиях. Увидев этого человека, борзые, до тех пор не отстававшие от Чистого Сердца ни на шаг, бросились к нему с радостным лаем и стали, ласкаясь, прыгать возле него.

-- А! -- воскликнул старик и, поднявшись со своего места, почтительно поклонился охотникам. -- Это вы, душа моя! Вы возвращаетесь очень поздно!

Эти слова были произнесены стариком тем почтительным тоном, который так приятно слышать из уст старого, верного слуги.

-- Это правда, Эусебио, -- ответил молодой человек, улыбаясь и пожимая руку старику, которого читатели, знакомые с романом "Арканзасские трапперы", без сомнения, узнали. -- Я привел с собой друга.

-- Добро пожаловать! -- сказал Эусебио. -- Мы постараемся по мере возможности принять его так, как он того заслуживает.

-- О-о! Compadre [приятель -- исп.], -- весело воскликнул Транкиль, -- я не стеснительный гость. Я не причиню вам большого беспокойства.

-- Войдите, мой друг, -- обратился к нему Чистое Сердце, -- мне не хотелось бы заставлять мою мать дольше ждать меня.

-- Сеньора очень беспокоится, когда вас подолгу не бывает дома.

-- Доложите о нас, Эусебио, а мы последуем за вами.

Слуга повернулся, чтобы исполнить приказание, но собаки, бегая по дому как сумасшедшие, уже давно известили мать охотника о его возвращении, и она показалась на пороге в тот момент, когда охотники намеревались войти в дом.

В то время, о котором идет речь, мы видим сеньору Хесуситу Гарильяс уже не той молодой, хорошенькой и нежной женщиной, какой мы ее видели в повести "Арканзасские трапперы". С той поры прошло восемь лет, -- целых долгих восемь лет, полных горя и беспокойства. Она все еще была хороша, это правда, но красота ее была опалена горячим дыханием несчастья. Лоб ее был бледен и черты приняли выражение горестной решимости, ярко изображенное кем-то из древних в чудной головке статуи "Меланхолия".

Когда она увидела своего сына, глаза ее сверкнули, но она больше ничем не выдала своей радости.

-- Кабальеро, -- сказала она мягким мелодичным голосом, обращаясь с улыбкой к канадцу, -- войдите в скромное жилище, в котором вас уже давно с нетерпением ожидают. Хотя наш очаг невелик, у него мы всегда сохраняем место для друга.

-- Сеньора, -- ответил охотник, кланяясь, -- ваше приветствие наполняет мое сердце радостью, я постараюсь быть достойным благосклонности, которую вы мне оказываете.

Охотники вошли в дом. Внутренний вид его вполне соответствовал внешнему. Висевшая на потолке люстра освещала довольно большую комнату, в которой единственной мебелью были несколько шкафов с полками, два низких дивана, стол и буфет. Все эти вещи были очень грубой работы. На выбеленных стенах висело несколько гравюр, которыми французы наводняют Старый и Новый Свет.

Одна из гравюр изображала Наполеона на Сен-Бернарде, другая -- Итурбиде [Агустин де Итурбиде (1783-1824) в 1822 г. был провозглашен императором Мексики, в 1823 г. отрекся от престола и выехал в Европу. В 1824 г. тайно вернулся в Мексику, но был схвачен и расстрелян], мексиканского генерала, который был шесть месяцев императором и умер, как Мюрат [Иоахим Мюрат (1771-1815)-маршал наполеоновской армии, в 1808 г. получивший титул неаполитанского короля. В 1814 г. изменил Наполеону, но в 1815 г., во время "Ста дней", лишился престола и при попытке вернуть его вооруженным путем был взят в плен и расстрелян], расстрелянный своими подданными. На третьей был изображен Господь Иисус Христос на кресте и, наконец, на четвертой -- Скорбящая Божья Матерь. Перед двумя последними гравюрами висели лампады, горевшие днем и ночью.

Во время наших продолжительных странствований мы сделали любопытное открытие, а именно, что везде -- в Азии, в Америке, в Африке и в Океании, среди самого дикого населения, известно имя императора Наполеона I. Оно не только проникло в самые отдаленные уголки мира, но стало там равным божеству, и я часто видел портреты этого императора. По одному только этому можно судить, каково должно было быть магическое влияние этого удивительного человека на все человечество. Напрасно многие старались разрешить эту загадку, а также напрасны были старания узнать, каким путем могла проникнуть история этой эпохи под непроницаемые своды девственных лесов, где шум цивилизации умирает без всякого отголоска. Ни один европеец не проникал в индейские племена без того, чтобы вожди этих племен не спросили его, как поживает Наполеон, и не попросили бы его рассказать им эпизоды из его царствования. И что еще более странно -- это то, что эти дети природы не хотят поверить, что великий человек умер, и когда им об этом говорят, они в ответ на это только тонко улыбаются. Однажды -- это было в Апачерии -- после продолжительной охоты я попросил приюта у индейцев племени опата. Как только вождь их узнал, что я француз, он стал расспрашивать меня про императора. После длинного рассказа, в котором я старался излагать свои мысли как можно понятнее для людей, окружавших меня и слушавших с напряженным вниманием, я сказал им, что великий человек умер после долгой и тяжелой агонии.

Вождь, старый воин, с внешностью, внушающей почтение, тут же перебил меня и, положив мне левую руку на плечо, поднял правую вверх и показал на солнце, в то время величаво клонившееся к закату. Он как-то странно улыбнулся и сказал мне:

-- Может ли солнце умереть?

-- Нет, конечно, -- ответил я, не зная, что хочет сказать этим краснокожий.

-- О-о-а! -- воскликнул он. -- Если солнце никогда не умрет, почему же должен умереть великий белый вождь, который есть его сын?

Индейцы выказали истинный восторг, выслушав слова вождя, а я напрасно старался изменить их мнение по этому вопросу и, не преуспев в этом, оставил их в покое. Все мои старания привели лишь к тому, что они еще больше укрепились в своем мнении о бессмертии героя, которого привыкли считать божеством.

Но, извинившись перед читателем за это длинное отступление, перейдем к нашему рассказу.

Благодаря заботам Хесуситы и Эусебио путешественникам подали скромный ужин, и Транкиль, сильно уставший от длинного путешествия, вскоре ощутил то отрадное чувство покоя и довольства, которое хорошо знакомо каждому, кто после долгого странствования по пустыням нашел приют, в котором есть лишь легкие отблески цивилизации. Ужин состоял из дичи, маисовых лепешек и ликера -- невиданной роскоши у команчей, которые, единственные из всех индейцев, не пьют крепких напитков.

Эусебио сел вместе с охотниками, а донья Хесусита прислуживала им с тем милым вниманием, которое редко встречается в цивилизованной стране, где за все, даже за радушный прием, платят так дорого.

Когда ужин был окончен, трое мужчин встали из-за стола и, подсев к медной жаровне, полной горячих углей, закурили.

Собаки, как чуткие сторожа, легли поперек дверей, положив морды на передние лапы и насторожив уши. Хесусита разостлала в одном углу комнаты несколько шкур и сделала из них постель, которая могла показаться превосходной человеку, привыкшему в жизни, исполненной приключений, спать на голой земле. Сеньора уже предложила охотникам лечь отдохнуть, как вдруг собаки настороженно подняли головы и зарычали. В ту же минуту послышались два удара во входную дверь домика.

-- Это друг, -- сказал Чистое Сердце. -- Отоприте, Эусебио.

Старый слуга повиновался. В комнату вошел индеец; это был Черный Олень.

Лицо вождя было мрачным. Молча поклонившись присутствующим, он, не говоря ни слова, сел на скамью возле жаровни. Охотники слишком хорошо знали характер индейцев, чтобы позволить себе расспрашивать вождя прежде, чем ему самому угодно будет нарушить молчание. Транкиль только вынул трубку изо рта и передал ее Черному Оленю, который стал курить ее, поблагодарив за это охотника свойственным краснокожим исполненным достоинства жестом.

Наступило продолжительное молчание; наконец вождь поднял голову.

-- Вожди вышли из хижины совета, -- сказал он.

-- А-а! -- протянул Чистое Сердце для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. -- Вожди, вероятно, не пришли ни к какому решению и не дали посланным никакого ответа? Вожди осторожны; они захотели прежде подумать, а потом решить, не так ли?

Черный Олень в ответ утвердительно кивнул головой.

-- Желает ли знать брат мой Чистое Сердце, что произошло на совете после его ухода? -- спросил он.

-- Брат мой озабочен. Сердце его опечалено. Пусть он говорит: уши его друга раскрыты.

-- Вождь прежде поужинает, -- заметила Хесусита, -- он долго оставался в хижине совета, и женщины не приготовили ему ужина.

-- Мать моя добра, -- ответил он с улыбкой, -- Черный Олень будет есть. Он здесь в доме своего друга. Мы оба воины и обменялись друг с другом оружием и лошадьми.

Кто внушил индейцам этот трогательный обычай: при выборе друга обмениваться с ним оружием и лошадьми, после чего друг этот становится дороже, чем люди, связанные с ними кровными узами?! Черный Олень и Чистое Сердце в самом деле совершили тот обмен, о котором упомянул вождь.

-- Мать моя уйдет отдыхать, -- сказал Чистое Сердце, -- я буду прислуживать моему брату.

-- Хорошо! -- отвечал краснокожий. -- Моя мать нуждается в отдыхе, уже поздняя ночь.

Сеньора Хесусита поняла, что трем ее гостям необходимо было переговорить друг с другом о чем-то секретном. Пожелав им спокойной ночи, она без возражений удалилась. Что касается Эусебио, то, считая свое присутствие лишним, он по приходе индейца ушел спать, то есть лег в гамак, подвешенный к перекладине потолка в галерее. Собаки улеглись вблизи него на пороге дома, так что никто не мог ни войти в дом, ни выйти из него без того, чтобы не разбудить их.

Проглотив наскоро несколько кусков поданного угощения, скорее из вежливости, чем из действительной потребности утолить голод, Черный Олень начал говорить.

-- Брат мой Чистое Сердце молод, -- сказал он, -- но мудрость его велика. Вожди доверяют ему. Они ничего не хотели решать, не выслушав предварительно его мнения.

-- Братья мои знают, что я им предан. Пусть брат мой объяснится, я отвечу ему.

-- Голубая Лисица приехал сегодня в наше селение.

-- Я видел его.

-- Так! Он явился от имени вождей своего племени. Голубая Лисица притворился кротким, уста его источали мед. Но бизон не может прыгать, как лось, и змея не может походить на голубя... Вожди не поверили его словам.

-- Так, стало быть, они на его слова ответили отказом?

-- Нет. Они пожелали прежде посоветоваться с моим братом.

-- А по какому поводу?

-- Пусть брат мой слушает. Бледнолицые по ту сторону Меха-Хебе уже несколько месяцев тому назад вырыли топор войны друг против друга, брат мой это знает.

-- Да, это правда, и вы, вождь, тоже знали об этом. Но что нам до того? Распря между белыми нас не касается. До тех пор, пока они не захватят наши земли, где мы охотимся, не станут похищать наших лошадей и не будут сжигать наши селения, мы можем только поздравить себя с тем, что они уничтожают друг друга.

-- Брат мой говорит как мудрец. Вожди команчей думают так же.

-- Хорошо. В таком случае я не понимаю, о чем могли тут спорить вожди.

-- О-о-а! Мой брат скоро поймет, если он захочет слушать.

-- Вождь! У вас несчастная привычка, как и у других краснокожих, замаскировать свою мысль так, что совершенно невозможно угадать, что именно вы хотите сказать.

Черный Олень засмеялся тихим смехом, свойственным индейцам.

-- Брат мой лучше, чем кто-либо, умеет идти по следам, -- сказал он.

-- Да, конечно! Но для этого необходимо, чтобы мне указали след, как бы ни был он легок.

-- Брат мой нашел уже след, который я указал ему?

-- Да.

-- О-о-а! Я желал бы проникнуть в глубину мыслей моего брата.

-- В таком случае выслушайте меня, в свою очередь, Черный Олень. Я буду краток. Голубую Лисицу послали апачи-бизоны к команчам-антилопам, чтобы предложить оборонительный и наступательный союз против бледнолицых, которые вырыли топор войны друг против друга.

Несмотря на всю свою флегматичность, частью природную, частью выработанную в нем индейским воспитанием, Черный Олень не мог скрыть удивления, которое овладело им, когда он услышал эти слова.

-- О-о-а! -- воскликнул он. -- Брат мой не только великий храбрый воин, он человек, вдохновленный Владыкой Жизни. Его мудрость велика, он знает все. Голубая Лисица сделал именно это предложение.

-- Вожди приняли его?

-- Нет! Я повторяю моему брату, что они не захотели дать никакого ответа, не посоветовавшись с ним.

-- Отлично! Вот мое мнение, и пусть вожди воспользуются им, как им будет угодно. Племя команчей царит в прериях, под знаменем его собраны самые непобедимые воины, их охотничьи владения простираются по всей земле. Команчи сами по себе непобедимы. Зачем им вступать в союз с ворами апачами? Разве они хотят променять свои копья и ружья на станок, на котором мотают шерсть? Разве им надоело быть храбрыми воинами? Разве они хотят надеть на себя женские юбки? Зачем им вступать в союз со своими заклятыми врагами против людей, которые сражаются за независимость? Голубая Лисица предал свое родное племя пауни-змей, мой брат знает его, потому что он его личный враг. Всякие условия мира, предложенные через такого посланника, должны заключать в себе западню. Лучше война, чем такой союз!

Наступило довольно долгое молчание, на протяжении которого вождь глубоко размышлял о том, что ему пришлось услышать.

-- Брат мой прав, -- ответил он наконец. -- Мудрость в нем самом. Язык его не раздвоен. Слова, которые исходят из его груди, внушены ему Владыкой Жизни. Команчи не пойдут на союз с грабителями-апачами. Совет просил три солнца сроку, чтобы обсудить этот важный вопрос. Через три солнца Голубая Лисица возвратится к пославшим его с решительным отказом. Команчи скорее выроют топор войны, чем вступят в союз со своими врагами.

-- Если братья мои сделают это, они поступят как мудрецы, -- сказал Чистое Сердце.

-- Они сделают это! Мне остается только переговорить с моим братом о деле, касающемся лично меня.

-- Отлично. Сон еще не смежает моих глаз, я выслушаю моего брата.

-- Чистое Сердце -- друг Черной Птицы, -- продолжал вождь после недолгого колебания.

Охотник в ответ на это тонко улыбнулся.

-- Черная Птица -- один из самых славных храбрецов нашего племени, -- продолжал вождь, -- дочери его Язык Лани будет четырнадцать лет, когда начнут падать листья. Черный Олень любит Язык Лани.

-- Я это знаю, брат мой уже признавался мне, что дева первой любви во время его сна положила ему под голову трилистник, имеющий четыре листа. Но уверен ли вождь, что Язык Лани отвечает на его чувства?

-- Девушка улыбается, когда вождь приезжает с охоты со скальпами, подвешенными к поясу. Она ухаживает потихоньку за его лошадью, и ее самое большое удовольствие -- чистить его оружие. Когда девушки селения пляшут по вечерам под звуки барабана и дудок, Язык Лани задумчиво смотрит в ту сторону, где стоит хижина Черного Оленя, и забывает о плясках со своими подругами.

-- Отлично! И девушка узнает звук боевого свистка моего брата и с радостью идет на свидание к вождю? Если, например, сегодня ночью Черный Олень позовет ее, встанет ли она со своей постели, чтобы идти на его зов?

-- Она встанет, -- коротко ответил вождь.

-- Хорошо. Чего желает от меня вождь? Черная Птица ведь богат...

-- Черный Олень даст шесть кобылиц, которые ни разу не надевали удил, два ожерелья из медвежьих когтей и четыре кожи белого бизона. Завтра мать вождя вручит их моему брату.

-- Хорошо! Так, стало быть, сегодня ночью брат мой желает взять ту, которую он любит?

-- Черный Олень страдает от долгой разлуки с ней. Со времени смерти возлюбленной жены его, Поющей Птички, хижина его пуста, и вождь одинок. Язык Лани будет готовить пищу вождю. Что думает об этом Чистое Сердце?

-- Лошадь моя готова. Если мой брат пожелает, я последую за ним. Я вижу, что он желает этого.

-- Чистое Сердце все знает, ничего не скроется от его проницательных глаз.

-- Так поедем не теряя времени! Поедете вы с нами, Транкиль? Ведь надо иметь свидетелей, вы это знаете?

-- С удовольствием, если мое присутствие не будет неприятно вождю.

-- Напротив, белый охотник -- великий храбрец. Я буду счастлив видеть его возле себя.

После этого три собеседника встали и вышли из хижины.

Эусебио поднял голову.

-- Через час мы возвратимся, -- сказал ему мимоходом Чистое Сердце.

Старый слуга на это ничего не ответил и снова лег.

Лошадь вождя стояла возле самого домика, он вскочил на нее и стал ждать своих товарищей, которые пошли за своими лошадьми в конюшню; через несколько минут они подъехали к нему.

Все трое тихо проехали по селению, улицы которого в этот поздний час ночи были совершенно пусты. Только одни собаки пробуждались при появлении всадников и с бешеным лаем бросались их лошадям под ноги. Как и все зимние стоянки индейцев, атепетль охранялся весьма тщательно. Многочисленные часовые были расставлены в разных пунктах селения и заботились о безопасности жителей. Но потому ли, что они узнали всадников, или по какой-либо другой причине, но часовые не окликнули их и пропустили мимо себя, точно не заметив вовсе. Когда всадники выехали из селения, Черный Олень, ехавший впереди своих товарищей, неожиданно повернул в сторону, и оба всадника, следуя за ним, тотчас же скрылись в густой чаще леса, так что с дороги их совершенно не стало видно. Стояла великолепная ночь. Небо было усеяно мириадами звезд, и луна разливала вокруг мягкий бледный свет. Чистота и прозрачность воздуха позволяли различать все предметы на большом расстоянии. Торжественное безмолвие царило над лесом, и легкий ветерок чуть заметно касался верхушек деревьев и как таинственный вздох проносился среди ветвей. Подъехав к опушке леса, Черный Олень поднес пальцы к губам и три раза крикнул вороном с таким мастерством, что оба охотника, оставшиеся позади, машинально подняли головы вверх, чтобы увидеть птицу, издавшую этот крик.

Через несколько минут ветерок донес откуда-то крик сизоворонки и замер вблизи от внимательно прислушивавшихся охотников. Черный Олень повторил свой сигнал. На этот раз к крику сизоворонки примешался крик ястреба.

Индеец вздрогнул и бросил взгляд в ту сторону, где скрывались его друзья.

-- Приготовился ли мой брат? -- сказал он.

-- Я готов, -- просто ответил Чистое Сердце, и почти тотчас же со стороны селения показались четверо всадников. Они быстро ехали в том направлении, где неподвижно стоял индейский вождь.

Всадником, скакавшим впереди всех, была женщина. Она заставляла свою лошадь мчаться прямо во весь опор, невзирая ни на какие препятствия, встречавшиеся ей на пути. За ней стрелой неслись еще три всадника. В этой ночной скачке среди величавой природы было что-то фантастическое.

Язык Лани -- это была она -- приблизившись к Черному Оленю, порывисто бросилась ему в объятия.

-- Вот я! Вот я! -- воскликнула она радостным, но сдавленным от волнения голосом.

Индеец с любовью прижал ее к своей широкой груди, выхватив из седла с той силой, которую дает страсть, дал своей лошади шпоры и помчался со своей возлюбленной по направлению к прерии. В этот момент к лесу подъехали остальные всадники, испуская гневные крики и потрясая оружием. Но навстречу им выехали два наши охотника; они решительно преградили им дорогу.

-- Стойте, Черная Птица! -- воскликнул Чистое Сердце. -- Дочь ваша принадлежит моему брату. Черный Олень -- великий вождь, его хижина увешана скальпами, он богат лошадьми, оружием и мехами. Язык Лани будет женой могущественного храброго вождя.

-- Разве Черный Олень намеревается похитить мою дочь? -- спросил Черная Птица.

-- Он намерен сделать это, и мы, его друзья, защитим его! Ваша дочь должна принадлежать ему, он хочет этого. Невзирая на вас и на всех, кто захочет этому препятствовать, он возьмет ее в жены.

-- О-о-а! -- воскликнул индеец и, повернувшись к своим спутникам, добавил: -- Мои братья слышали? Что они скажут на это?

-- Мы слышали, -- ответили краснокожие, -- мы скажем, что Черный Олень действительно великий храбрец, и если он настолько силен, что может овладеть женщиной, которую любит, несмотря на препятствия со стороны ее отца и ее родных, то пусть она останется у него.

-- Братья мои сказали хорошо, -- начал снова Чистое Сердце. -- Завтра я явлюсь в хижину Черной Птицы, чтобы рассчитаться с ним за дочь, которую вождь похитил у него.

-- Хорошо! Я буду ждать завтра Чистое Сердце и его друга, воина с белым лицом, -- сказал Черная Птица, кланяясь.

После этих слов трое всадников-индейцев повернули своих лошадей и возвратились в селение в сопровождении охотников. Что касается Черного Оленя, то он со своей добычей углубился в чащу леса, и никто не подумал его тревожить. Предварительные формальности команчской свадьбы были, таким образом, строго соблюдены как с той, так и с другой стороны.

Странное племя команчи! Индейцы этого племени любят, как могут любить только дикие звери. Воины их считают себя обязанными насильственным путем овладевать женщиной, к которой их влечет, вместо того, чтобы просто заручиться согласием на это со стороны ее родных. Эта черта характера обнаруживает присутствие в этом племени гордого и неукротимого духа.

Как Чистое Сердце и предупредил Эусебио, отсутствие его длилось не более часа.


## Глава IX. Свадьба


Когда оба всадника возвратились в хижину, Транкиль, повернувшись к Чистому Сердцу, спросил его:

-- А теперь что вы будете делать?

-- То же, что и вы, я полагаю, -- ответил тот с улыбкой, -- спать. Теперь уже около двух часов. -- Но заметив озабоченный вид канадца, он спохватился. -- Простите, мой друг, -- сказал он ему, -- я забыл, что вы предприняли эту длинную поездку сюда, вероятно, для того, чтобы сообщить мне о чем-то важном. Итак, если вы не чувствуете себя слишком утомленным, я разожгу огонь в жаровне, мы сядем возле нее, и я буду вас слушать. Мне вовсе не хочется спать, а теперь время вполне благоприятное для дружеской беседы.

Транкиль покачал головой.

-- Благодарю вас за любезность, мой друг, -- сказал он, -- но поразмыслив, я предпочел отложить наш разговор до завтра. У меня нет серьезного повода, заставляющего меня говорить именно в настоящую минуту, и несколько лишних часов никоим образом не повлияют на события, которых я страшусь.

-- Вам лучше знать, мой друг, как вести себя в этом случае. Повторяю вам -- я весь к вашим услугам.

-- Давайте спать, -- ответил с улыбкой канадец. -- Завтра, после нашего визита к Черной Птице, мы поговорим.

-- Будь по-вашему, мой друг, я не настаиваю. Вот ваша постель, -- добавил он, указав Транкилю на подстилку из звериных шкур.

-- Редко приходилось мне в прерии иметь такую хорошую постель, -- сказал Транкиль.

После этого оба улеглись рядом, положив оружие возле себя, так что стоило им только протянуть руку, чтобы взять его. Вскоре ровное дыхание охотников свидетельствовало о том, что они заснули.

За несколько минут до восхода солнца Чистое Сердце проснулся. Слабый свет проникал в хижину через окна, лишенные занавесок и ставней. Охотник встал, и в ту минуту, когда он намеревался разбудить своего товарища, тот открыл глаза.

-- А-а! -- воскликнул Чистое Сердце. -- Вы спите чутко, мой друг.

-- Это старая охотничья привычка, от которой трудно отвыкнуть, разве только если долго жить с вами.

-- Что же вам мешает? Если бы это случилось, моя мать и я были бы очень счастливы.

-- Не будем строить планов, мой друг. Вы знаете, что мы, лесные охотники, живем только настоящим, и было бы безумием с нашей стороны загадывать на будущее. Мы еще возвратимся к этому разговору, а теперь у нас, кажется, есть дело, не терпящее отлагательства. Нам предстоит выполнить поручение, данное нам Черным Оленем.

-- Вы по-прежнему не отказываетесь помочь мне в этом? -- спросил Чистое Сердце.

-- Конечно! Вожди этого племени приняли меня со слишком большим радушием, чтобы я не захотел с радостью ухватиться за представившийся мне случай высказать им ту живую симпатию, которую я к ним чувствую.

-- Если так, пойдемте за вашими товарищами. Вы с ними сядете на лошадей и будете ждать меня; через несколько минут я буду у тех хижин, где они разместились.

-- Отлично, -- сказал Транкиль.

Оба охотника вышли из домика.

Эусебио также уже покинул свой гамак и, вероятно, отправился хлопотать по хозяйству.

Пожав друг другу руку, охотники разошлись.

На дворе стало совсем светло, занавеси у хижин стали одна за другой подниматься, и индейские женщины начали выходить за водой и дровами, чтобы приготовить завтрак. Несколько небольших отрядов воинов отправилось из селения в разные стороны: кто ехал на охоту, а кто намеревался объехать лес с целью убедиться, что по соседству не было неприятельской засады.

В ту минуту, когда канадец поравнялся с хижиной совета, из нее вышел шаман -- жрец этого индейского племени. Человек этот держал выдолбленную тыкву, наполненную водой, в которой торчал пучок полыни. Шаман взобрался на крышу хижины и повернулся к солнцу. В этот момент глашатай три раза крикнул:

-- Солнце! Солнце! Солнце!

Тогда из всех хижин вышли воины. В руках у каждого них, так же как и у шамана, была тыква с пучком воткнутой в нее полыни. Шаман начал бормотать какие-то таинственные слова, которые понимал только он сам, после чего стал кропить пучком полыни на все четыре стороны. Все воины последовали его примеру, затем, по сигналу, данному шаманом, индейцы выплеснули содержимое своих тыкв по направлению к солнцу и закричали в один голос:

-- Солнце -- видимое изображение невидимого Владыки -- защити нас в наступающий день, дай нам воду, воздух и огонь, потому что земля принадлежит нам и мы сумеем ее защитить.

По окончании этой высокомерной молитвы индейцы вошли в свои хижины, а шаман сошел с высокого поста, на котором он находился.

Транкиль, хорошо знавший индейские обычаи, остановился и в почтительной позе стал ждать конца церемонии. Когда шаман исчез в хижине совета, Транкиль продолжал свой путь. Обитатели селения уже смотрели на него, как на своего, женщины улыбались ему и мимоходом ласково приветствовали его, а дети с хохотом подскакивали к нему и кричали ему "здравствуй!" Когда Транкиль вошел в хижину, где были его товарищи, оказалось, что они еще спали. Он разбудил их.

-- Э-э! -- воскликнул весело Джон Дэвис. -- Вы рано встаете, старина. Разве нам предстоит выступить в поход?

-- Пока нет, -- ответил канадец, -- но мы должны сопровождать Чистое Сердце, который обязан выполнить одну церемонию.

-- Ба-а! Какую же именно?

-- Свадебную. Речь идет о свадьбе нашего друга Черного Оленя. Я рассудил, что дипломатичнее будет с нашей стороны, -- с вашей в особенности, Джон Дэвис, -- не отказываться от нашего содействия в этом деле. В ваших интересах, мне кажется, расположить индейцев в свою пользу.

-- Конечно, by God! Но скажите мне, охотник, намекнули ли вы вашему другу о деле, которое привело нас сюда?

-- Нет еще, и сделал я это по многим причинам; я решил ждать для этого более удобной минуты.

-- Дело ваше, но только вам ведь известно, что надо торопиться.

-- Знаю, положитесь на меня.

-- О! Что касается этого, то я даю вам carte blanche [свобода действий -- фр.]. Что мы должны делать теперь?

-- Всего-навсего сесть на лошадей и ждать Чистое Сердце, который приедет за нами; ему поручено руководить церемонией.

-- Пока что все это для нас не трудно, -- со смехом сказал американец.

Через несколько минут охотники уже были на ногах; умывшись, они оседлали лошадей.

Не успели они сесть в седла, как странный шум от барабанного боя, визга дудок, ружейных выстрелов, собачьего лая и радостных кликов возвестил им о прибытии Чистого Сердца.

Молодой охотник приближался во главе большого кортежа индейских воинов, одетых в самые великолепные костюмы, выкрашенных и вооруженных, как для военных действий. Они гарцевали на прекрасных мустангах.

Кортеж остановился возле хижины.

-- Ну что же, готовы ли вы? -- спросил Чистое Сердце.

-- Мы ждали вас, -- ответил Транкиль.

-- Так пойдемте.

Все пять охотников присоединились к своему другу и поехали с ним в ряд. Кортеж двинулся дальше.

Индейцы с живейшим удовольствием отнеслись к тому, что охотники-чужестранцы присоединились к ним. В особенности их радовала роль Транкиля и Чистого Сердца, принятая ими в церемонии. Это наполняло их гордостью и служило доказательством того, что белолицые не только не относятся с пренебрежением или равнодушием к их обычаям, но даже, напротив, чувствуют к команчам расположение.

Чистое Сердце тотчас же направился к хижине Черной Птицы.

Все семейство индейца молча и неподвижно сидело вокруг огня. На некотором отдалении от хижины Черная Птица, одетый в великолепный боевой костюм, сидел верхом на лошади. Его окружало несколько воинов, которые, судя по количеству висевших у них на пятках волчьих хвостов, были самыми знаменитыми героями этого племени. В тот момент, когда кортеж выехал на площадь селения, площадь эту пересек одинокий всадник мрачного вида и с горделивой осанкой; он направился к хижине совета.

Это был Голубая Лисица. При виде кортежа на губах его появилась загадочная улыбка. Он остановился, и команчские воины продефилировали перед ним.

-- Берегитесь этого человека, -- пробормотал Транкиль, наклонившись к уху Чистого Сердца. -- Либо я сильно ошибаюсь, либо его поручение -- приманка, скрывающая в себе какую-нибудь измену.

-- Я тоже так думаю, -- ответил охотник. -- Этот мрачный человек таит в себе недоброе! Но совет уже предупрежден и наблюдает за каждым его шагом.

-- Я давно знаю его, это -- негодяй до мозга костей. Я, со своей стороны, не упущу его из виду.

-- Но вот мы уже у цели нашей поездки. Займемся делом!

Чистое Сердце поднял руку, и при этом сигнале внезапно замолкла музыка (если только можно назвать музыкой те оглушительные и, вместе с тем, раздирающие душу звуки, которые издавали инструменты в неумелых руках индейцев). Тогда воины взяли свои боевые свистки и трижды пронзительно свистнули. В ответ на это раздался такой же свист со стороны отряда Черной Птицы. Кортеж остановился.

Между двумя группами всадников было пространство шириной метров в двадцать. Чистое Сердце, Транкиль и его спутники, размахивая оружием, двинулись вперед; навстречу им выехали Черная Птица и его воины. Проехав несколько шагов, те и другие всадники остановились. Чистое Сердце, вежливо раскланявшись, заговорил первым:

-- Я вижу, что отец мой -- великий вождь, -- сказал он. -- На голове его красуются священные перья, грудь его расписана воинскими знаками, многочисленные волчьи хвосты ниспадают с его пяток до земли. Отец мой, должно быть, знаменитейший воин команчей-антилоп. Пусть он скажет мне свое имя, чтобы я запомнил его как имя уважаемого в совете вождя и опасного в бою храброго воина.

Вождь гордо ухмыльнулся при этой открытой похвале, с достоинством наклонил голову и ответил:

-- Мой сын молод, но мудрость живет в нем. Рука его сильна в боях и язык его не раздвоенный. Слава о нем дошла до моих ушей. Недаром братья мои зовут его Чистым Сердцем. Черная Птица счастлив видеть его. По какому поводу приехал Чистое Сердце к Черной Птице с таким большим кортежем и именно тогда, когда сердце вождя печально и ум его затуманило облако?

-- Я знаю, -- ответил Чистое Сердце, -- что вождь печален, я знаю причину его горести. Я приехал с храбрыми воинами, сопровождающими меня, возвратить ему покой и сменить его печаль радостью.

-- Пусть сын мой Чистое Сердце объяснится без промедления; он знает, что человек сердечный никогда не шутит с горем старика.

-- Я знаю это. Мой отец богат, Владыка Жизни всегда смотрел на него милостивым оком. Семья его многочисленна, сыновья его -- храбрые воины, его дочери скромны и красивы. Одна из них, может быть, самая красивая, и, конечно, самая любимая, была сегодня ночью похищена у Черной Птицы.

-- Да, -- сказал вождь, -- команчский воин похитил дочь мою Язык Лани и убежал с ней в лес.

-- Этот воин -- Черный Олень.

-- Черный Олень -- один из самых великих вождей и мудрецов нашего племени, сердце мое лежало к нему. Зачем похитил он мое дитя?

-- Потому, что Черный Олень любит Язык Лани. Великий храбрец всегда имеет право взять женщину, которая ему нравится, если он достаточно богат, чтобы заплатить за нее выкуп ее отцу. Черная Птица ничего не может возразить на это.

-- Если действительно таково намерение Черного Оленя, если он мне предложит выкуп, который должен предложить такой воин, как он, такому вождю, как я, -- я признаю, что он поступил благородно, что намерения его были чисты. Если же нет -- я стану его неумолимым врагом. Этим он докажет, что злоупотребил моим доверием и обманул мои надежды.

-- Пусть Черная Птица не торопится дурно судить о моем друге. Я уполномочен Черным Оленем заплатить выкуп за Язык Лани, -- такой выкуп, какой мало кто из вождей имел до этих пор.

-- Какой выкуп? Где он?

-- У воинов, сопровождающих меня. Но прежде чем представить его моему отцу, я замечу ему, что он не пригласил меня сесть у своего очага и не выкурил со мной трубку мира.

-- Мой сын сядет со мной у моего очага и я выкурю с ним трубку мира тогда, когда он исполнит возложенное на него поручение.

-- Хорошо, отец мой будет доволен.

Чистое Сердце повернулся к своим провожатым, стоявшим во время этой церемонии, выполненной строго по этикету, молча и неподвижно, и поднял руку. От группы всадников тотчас же отделились несколько человек. Гарцуя и размахивая оружием, они стали позади Чистого Сердца.

-- Выкуп! -- сказал он им коротко.

-- Одну минуту, -- вдруг перебил его Черная Птица. -- В чем состоит этот выкуп?

-- Вы это увидите, -- ответил Чистое Сердце.

-- Я это знаю, но предпочитаю заранее иметь о нем представление.

--Зачем?

-- О-о-а! Чтобы отказаться от него в случае, если он будет недостоин меня.

-- Вам нечего опасаться этого.

-- Очень возможно. Но я все-таки настаиваю на этом.

-- Как вам будет угодно, -- ответил Чистое Сердце.

Здесь мы должны познакомиться с дурной чертой характера индейцев. Краснокожие отличаются неслыханной жадностью и стяжательством. Богатство для них -- все, но богатство не в том смысле, как мы привыкли его понимать, потому что они не знают цену золота, и этот металл, такой ценный в наших глазах, для них ничто. Зато меха, оружие и лошади составляют, с их точки зрения, богатство, которому они отлично знают цену. А потому мировые сделки белых с первобытными жителями Америки становятся с каждым днем все более затруднительными. Индейцы, видя, с какой горячностью купцы домогаются приобретения мехов, запрашивают за них такую высокую цену, что торговцы почти. лишены возможности покупать их. Отсюда и возникла та ненависть, которую краснокожие питают к белым охотникам, которых они, где только могут, убивают и скальпируют.

Черная Птица был старым индейцем, отличавшимся очень большой жадностью. Почтенный вождь решил, что с его стороны было бы очень благоразумно, прежде чем пойти на сделку, знать, на что он может рассчитывать и действительно ли он получит тот выкуп, который был ему обещан. Вот почему он так горячо настаивал на том, чтобы ему показали, из чего именно состоит предложенный ему выкуп.

Чистое Сердце, хорошо зная, с кем он имеет дело, нимало не смутился этой настойчивостью вождя. Он довольствовался тем, что приказал приблизиться тем воинам, которым был поручен выкуп. Те тотчас же повиновались. Этот выкуп, действительно великолепный, был уже давно подготовлен Черным Оленем. Он состоял из восьми кобылиц, одного боевого коня-трехлетка, мустанга с ногами, точно выточенными резцом художника и огненным взглядом великолепных глаз, четырех ружей, с двенадцатью зарядами каждое, и четырех шкур белых бизонов-самок, очень редких экземпляров и потому очень ценимых в прериях. По мере того как все эти разнообразные дары представлялись вождю, глаза его от радости ярко заблестели, и он делал сверхъестественные усилия над собой, чтобы сохранить самообладание, соответствующее данному случаю, и скрыть удовольствие, переполнявшее его сердце.

Когда все подарки были переданы вождю, он тотчас же отдал их под охрану своих родных и друзей, и Чистое Сердце начал снова говорить.

-- Мой отец доволен? -- спросил он вождя.

-- О-о-а! -- воскликнул старый индеец вне себя от радости. -- Мой сын Черный Олень великий храбрец, он был прав, похитив Язык Лани! Он взял только свою собственность, потому что она по праву принадлежит ему.

-- Засвидетельствует ли это мой отец?

-- Сейчас же, -- ответил вождь с живостью, -- я засвидетельствую это перед всеми воинами, здесь присутствующими.

-- Так пусть отец мой сделает это, чтобы все знали, что Черный Олень -- не вор, что язык его не лжив и что если он будет уверять, что Язык Лани -- его жена, то никто не будет иметь права сказать, что это неправда.

-- Я это сделаю, -- ответил Черная Птица.

-- Хорошо! Последует ли мой отец за нами?

-- Я последую за вами.

Черная Птица подъехал с правой стороны к Чистому Сердцу, и весь кортеж двинулся к ковчегу первого человека.

Глашатай ожидал кортеж у ковчега, держа в руках тотем племени. Возле тотема стоял шаман, а по обе его стороны стояли по два человека: это были выборные вожди племени.

-- Что вам здесь нужно? -- спросил шаман Чистое Сердце, когда тот вместе со своим кортежем остановился в двух шагах от него.

-- Мы хотим правосудия, -- ответил охотник.

-- Говорите. Мы рассудим вас, каковы бы ни были последствия этого, -- ответил шаман. -- Только подумайте, прежде чем начать говорить, чтобы потом не раскаиваться в поспешности.

-- Мы можем раскаяться только в том, что поздно явились к вам.

-- Уши мои открыты.

-- Мы желаем, чтобы была отдана справедливость одному воину, репутацию которого пытались очернить.

-- Кто этот воин?

-- Черный Олень.

-- Храбрый ли он человек?

-- Он очень храбрый человек.

-- Что сделал он?

-- Сегодня ночью он похитил Язык Лани -- дочь Черной Птицы, здесь присутствующего.

-- Хорошо! Заплатил ли он хороший выкуп?

-- Пусть Черная Птица ответит на этот вопрос.

-- Да, -- сказал старик-вождь, -- я отвечу. Черный Олень -- великий воин, он заплатил хороший выкуп.

-- Итак, -- сказал шаман, -- мой сын удовлетворен?

-- Я удовлетворен.

Наступило минутное молчание. Шаман шепотом советовался с теми вождями, которые были, так сказать, его ассистентами. Наконец он снова заговорил громким голосом.

-- Черный Олень -- великий воин. Я -- мудрец вашего племени -- объявляю вам, что он только воспользовался правом всех славных воинов брать добычу всюду, где бы они ни нашли ее. С этой минуты Язык Лани -- жена Черного Оленя. Она будет готовить ему обед, чистить его оружие, носить его поклажу и ходить за его лошадьми. Тот, кто скажет, что это не так, солжет! Черный Олень имеет право отвести Язык Лани в свою хижину, и никто не смеет этому препятствовать. Если она изменит ему, он может безнаказанно отрезать ей нос и уши. Черная Птица даст две белых шкуры бизона, чтобы повесить их в великую священную хижину.

При этом последнем заявлении, хотя и ожидаемом, потому что все здесь было строго выполнено по правилам свадебного этикета, Черная Птица состроил ужасную гримасу. Ему тяжело было расставаться с двумя из тех бизоньих шкур, которые он получил всего за несколько минут до этого. Но ему на выручку пришел Чистое Сердце, и его вмешательство в дело вновь вызвало улыбку на губах вождя.

-- Черный Олень, -- сказал Чистое Сердце громким голосом, -- любит Язык Лани и желает все заплатить за нее сам. Он пожертвует Владыке Жизни не две, а целых четыре шкуры белого бизона.

Сказав это, Чистое Сердце сделал знак, и один из сопровождавших его воинов приблизился. На шее его лошади висели бизоньи шкуры; молодой охотник взял их и передал шаману.

-- Пусть мой отец примет эти шкуры, -- сказал он при этом. -- Он сумеет употребить их так, как будет всего угоднее Владыке Жизни.

Эта необычайная щедрость вызвала среди присутствующих громкие крики одобрения. Музыкальные инструменты снова огласили воздух ужасными дикими звуками, и кортеж двинулся в обратный путь, к хижине Черной Птицы.

Старик-вождь знал как нельзя лучше, что он должен делать теперь, а потому, несмотря на свою жадность, он решил соблюсти необходимые формальности. Как только кортеж остановился у его хижины, он сказал:

-- Братья мои и друзья мои, почтите своим присутствием свадебный пир. Я буду счастлив видеть вас своими гостями. Скоро, я уверен, появится мой сын Черный Олень.

Не успел индеец произнести эти слова, как послышался шум, толпа колыхнулась, и вдали показался всадник, скакавший во весь опор. Всадник держал в своих объятиях женщину, сидевшую впереди. Рядом с ним бежала в поводу не оседланная кобылица. При виде этого всадника крики радости удвоились. Каждый узнал в нем Черного Оленя.

Это был действительно Черный Олень, который приехал, чтобы выполнить последний необходимый свадебный обряд. Приблизившись к хижине, он, не говоря ни слова, соскочил на землю, потом вынул из ножен нож, который служил ему для скальпирования, и вонзил его в шею кобылицы.

Несчастное животное жалобно заржало, затряслось всем телом и повалилось на землю. Тогда вождь перевернул кобылицу на спину, вскрыл ей грудь и, вырвав трепетавшее еще сердце, мазнул им по лбу Языка Лани, причем произнес звучным голосом следующие слова:

-- Эта женщина -- моя, горе тому, кто ее тронет!

-- Я принадлежу ему, -- сказала тогда молодая женщина.

Официальная сторона церемонии была этим последним обрядом закончена. Черный Олень и Язык Лани были соединены узами брака по обряду команчей. После этого все воины сошли с лошадей, и началось пиршество.

Белые, не испытывая особого желания принять участие в индейском обеде, состоявшем, главным образом, из собачьего мяса, кипяченого молока и конины, стали в стороне и намеревались незаметно уйти. Но, к несчастью, за ними следили Черная Птица и Черный Олень. Они не позволили им ретироваться, и потому охотники волей-неволей должны были сесть и участвовать в банкете, делая вид, что они едят с удовольствием. Пиршество продолжалось добрую половину дня. Команчи не пьют крепких напитков, это правда, а потому и не могут опьянеть, но, как и все индейцы, они необыкновенно прожорливы и едят до тех пор, пока уже больше есть не в силах, и потому охотникам стоило большого труда отказываться от всех кушаний, которые были им предложены. Но, хорошо зная обычаи индейцев, они все же сумели не дотронуться до большинства блюд, не оскорбив при этом своих хозяев. В ту минуту, когда Чистое Сердце и Транкиль наконец встали и намеревались уйти, к ним подошел Черный Олень.

-- Куда идут братья мои? -- спросил он их.

-- В мою хижину, -- ответил Чистое Сердце.

-- Хорошо! Черный Олень скоро последует за ними. Он должен говорить со своими братьями об очень важном деле.

-- Пусть брат мой останется со своими друзьями, мы можем все обсудить и завтра, -- сказал на это Чистое Сердце.

Вождь нахмурил брови.

-- Пусть брат мой Чистое Сердце будет осторожен. Я должен сообщить ему о деле большой важности.

Молодого охотника невольно поразил мрачный вид вождя, он взглянул на него с беспокойством.

-- Что с вами? -- спросил он его.

-- Мой брат узнает это через час.

-- Так приходите, вождь, я буду ждать вас в моей хижине.

-- Черный Олень придет.

Вождь приложил указательный палец к губам в знак молчания, и охотники удалились, погруженные в глубокую задумчивость.


## Глава Х. Воскресение


Мы поставлены перед необходимостью сделать отступление и возвратиться к одному из главных лиц нашего рассказа, о котором уже давно не говорили: мы поведем речь о Белом Охотнике За Скальпами. Читатели, без сомнения, помнят ту страшную битву, которая произошла между Транкилем и Белым Охотником За Скальпами на палубе брига и продолжалась в море, среди волн, куда был сброшен жестокий старик.

Квониам слишком поторопился сообщить канадцу о смерти врага, правдой была только глубокая убежденность негра в том, что тот действительно погиб. Кинжал Квониама вонзился глубоко в грудь старика. Рана была так опасна, что Охотник За Скальпами мгновенно перестал оказывать сопротивление; глаза его закрылись, он отпустил врага, за которого до этого времени судорожно цеплялся, и поплыл, качаясь, по волнам. Негр, полумертвый от усталости, поспешил подняться на корабль, пребывая в полной уверенности, что враг его погиб.

Тем не менее это было не так. Охотник За Скальпами только лишился чувств, и его безжизненное тело подобрали матросы с мексиканского судна. Но когда лодка пристала к берегу, спасители увидели страшные раны, покрывавшие тело несчастного, его неподвижность и мертвенную бледность и, также сочтя его мертвым, не заботясь о нем более, его снова бросили в воду.

К счастью для Охотника За Скальпами экипаж лодки пришел к этому решению, когда лодка уже причаливала, поэтому тело его, поддерживаемое волнами, было тихо выброшено на мель и почти целиком оставалось в воде, в то время как голова и верхняя часть груди удерживались на поверхности. Были ли тому причиной свежий ночной воздух или движение волн, покачивающих тело Охотника За Скальпами, но через час старик слегка пошевелился; легкий вздох приподнял его могучую грудь, и несколько неуверенных движений при попытке переменить положение явно показали, что сильный организм раненого все еще боролся со смертью.

Наконец старик открыл глаза. Непроницаемый мрак ночи словно окутывал его черным саваном. Усталость и страшная потеря крови от многочисленных ран вызывали общую слабость, как физическую, так и нравственную, настолько сильную, что Охотник За Скальпами не мог дать себе отчет ни о том, где он находился в настоящую минуту, ни об обстоятельствах, которые привели его сюда. Напрасно старался он привести в порядок свои мысли и собрать в единое целое отрывочные воспоминания, -- испытанное им потрясение было слишком велико; несмотря на все попытки, он не мог связать обрывочных нитей своих мыслей.

Он осознавал, что лежит раненый и одинокий на берегу моря, понимал весь ужас своего положения, но ничто не могло подсказать ему путь к спасению.

Старик негодовал на себя за бессилие, сердился, что не мог сделать решительно ничего, чтобы помочь самому себе. Действительно, он испытывал полную беспомощность и был не в силах отодвинуться хотя бы на несколько сантиметров от бездны, на краю которой лежал и которая неминуемо должна была поглотить его, если слабость пересилит его волю и самообладание изменит ему окончательно.

В эти минуты на пустынном берегу моря происходила ужасная душевная драма, отчаянная борьба полуживого человека со смертью, постепенно простирающей над ним свою тяжелую руку.

Малейшее движение причиняло Охотнику За Скальпами невероятные мучения, частью по причине ран, в которые набился морской песок и гравий, частью потому, что он сознавал, что его усилия не приведут ни к чему и что, если чудо не придет к нему на помощь, он неминуемо погибнет.

Чудо, на которое несчастный не надеялся и даже мысль о котором не могла прийти ему в голову, совершилось по воле Провидения, пути которого недоступны нашему пониманию. Оно часто спасает виновного, как будто только затем, чтобы подвергнуть его еще большему наказанию; такому чуду суждено было совершиться в тот момент, когда, потеряв последние остатки энергии, раненый упал на песок, решив ждать неминуемой смерти.

Маленькие отряды вольных стрелков-техасцев рассыпались по морскому берегу, наблюдая за движениями мексиканских крейсеров. В случае необходимости они могли соединиться в один большой отряд в самое короткое время.

Судьбе было угодно, чтобы Охотник За Скальпами был выброшен в море и прибит волнами к берегу вблизи дома, где в эту ночь, ввиду намечавшихся важных событий, собрались на совещание главные вожди техасской армии. Само собой разумеется, эта часть берега тщательно охранялась, и многочисленные патрули ходили вблизи того места, где стоял домик, чтобы обеспечить своим командирам безопасность. Один из таких патрулей видел, как причалила мексиканская шлюпка. Его приближение заставило мексиканцев удалиться, так как они вовсе не имели намерения схватиться с неприятелем, о силе и численности которого ничего не знали.

Когда шлюпка снова вышла в открытое море, техасцы принялись осматривать весь берег, желая убедиться, что все неприятели ушли, не оставив никого.

Тот, кто первым заметил Охотника За Скальпами, позвал своих товарищей, и вскоре раненого окружили человек двадцать. В первую минуту его сочли мертвым. Охотник За Скальпами слышал все, что говорили вокруг, но не мог ни пошевельнуться, ни произнести ни слова. На секунду его охватил ужасный страх. Это произошло, когда один вольный стрелок, нагнувшись и внимательно осмотрев его, сказал беспечно:

-- Несчастный умер, нам остается только вырыть в песке яму и положить его туда, чтобы чайки и коршуны не расклевали труп. Пусть кто-нибудь принесет самые большие камни, которые только сможет найти, а мы тем временем выроем ножами яму, на это понадобится не много времени.

При таких словах, произнесенных совершенно спокойным и равнодушным тоном, будто речь идет о самой естественной вещи в мире, у Охотника За Скальпами выступил на лбу холодный пот и дрожь прошла по всему телу. Он сделал невероятное усилие, чтобы заговорить, но попытка не привела ни к чему: он находился в том состоянии оцепенения, когда сознание остается совершенно ясным, в то время как тело представляет собой всего лишь безжизненную и бесчувственную массу.

-- Стойте, -- сказал один из стрелков, жестом задерживая тех, кто намеревался отправиться за камнями, -- не будем торопиться. Этот человек создан по образу и подобию Божию, и хотя он и в очень жалком состоянии, но, может быть, в нем еще таится искра жизни. Мы всегда успеем его зарыть, если убедимся, что он действительно умер, но прежде надо убедиться, что помочь ничем нельзя.

Эти слова были для раненого целительным бальзамом. К несчастью, он и в этот раз был не в состоянии выразить свою радость, как за минуту до того не мог обнаружить своего ужаса.

-- Ба-а! -- возразил первый из говоривших. -- Если послушать отца Антонио, то все мертвые превратились бы в раненых, и он вынудил бы нас терять драгоценное время на приведение их в чувство. Впрочем, нам спешить некуда, и я ничего не имею против того, чтобы попробовать оживить. этого человека, хотя, по-моему, он мертв.

-- Не беда! -- сказал на это отец Антонио. -- Все-таки попытаемся.

-- Попробуем, пусть будет по-вашему! -- сказал другой, пожимая плечами.

-- Прежде всего давайте вытащим его отсюда. Когда он будет на суше, то не будет риска, что его снова унесет волной, а потом уж увидим, что надо делать, -- сказал отец Антонио.

Четверо людей подняли раненого и осторожно перенесли его на берег, на сухое место, находившееся метрах в двадцати от моря, где морские волны не могли до него достать. После этого почтенный монах достал бутылку рома, откупорил ее и, распорядившись, чтобы присутствующие растерли ромом виски и кисти рук раненого, силой разжав лезвием кинжала челюсти старика, влил ему в рот добрый стаканчик рому. Результаты этого лечения не замедлили обнаружиться. Через несколько секунд раненый сделал легкое движение, приоткрыл глаза и облегченно вздохнул.

-- Э-э! -- воскликнул со смехом отец Антонио. -- Что вы на это скажете, дон Руперто? Кажется, ваш мертвый воскресает!

-- Правда! -- ответил тот, также смеясь. -- Этот человек может похвалиться тем, что душа крепко сидит в его теле. Если он действительно возвратится к жизни, хотя я за это не отвечаю, то может сказать, что вернулся с того света.

Тем временем вольные стрелки продолжали втирать ром все с тем же рвением, и правильная циркуляция крови в организме раненого была наконец восстановлена. Взгляд Охотника За Скальпами перестал быть стеклянным, лицо его постепенно теряло свою окаменелость, вскоре на нем отразилось удовольствие.

-- Вы себя лучше чувствуете? -- спросил его монах с участием.

-- Да, -- ответил тот, хотя и слабым голосом, но совершенно ясно.

-- Тем лучше! С Божьей помощью мы вас поставим на ноги.

Благодаря странной случайности монах все еще не узнавал человека, которому он сам был обязан жизнью несколько месяцев тому назад.

Раны больного были промыты смесью воды с ромом, очищены от приставших песка и гравия, к ним приложили растертые листья орегано [орегано -- душица, майоран], этого великолепного целителя всяких ран, после чего тщательно перевязали.

-- Так! -- сказал монах с удовлетворением. -- Теперь мы все кончили. Я прикажу перенести вас в такое место, где вам будет лучше, чем здесь, и вы отдохнете после испытанного потрясения.

-- Делайте со мной что хотите, -- с благодарностью сказал раненый. -- Я слишком многим вам обязан, чтобы протестовать против ваших действий.

-- Тем более, -- возразил, смеясь, Руперто, -- что это было бы совершенно бесполезно. Почтенный отец взялся вылечить вас, и вы волей или неволей должны подчиниться его предписаниям.

По знаку отца Антонио четверо людей подняли раненого и перенесли его в дом, где собрались командиры.

Это был именно тот раненый, которого полковник Мелендес видел, когда случай привел его к дому, стоявшему на берегу моря, и где он в течение нескольких минут стоял, прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

Дом этот принадлежал богатому техасскому асиендадо [асиендадо -- владелец асиенды, как в Мексике называют поместья и фермы], сочувствующему повстанцам. Тот был счастлив, что мог отдать свой дом в распоряжение инсургентов, хотя дом и был выстроен в прежнее время, чтобы служить местом для развлечений. Это было просторное красивое жилище, снабженное не только всем необходимым для жизни, но и множеством предметов роскоши и безделушками, придающими обстановке уют, так необходимый богатым людям, в силу их привычки к благам цивилизации.

Техасцы не были довольны, что отец Антонио, никого не спросясь, взваливал на них заботу о незнакомом раненом. Но когда они увидели, в каком жалком состоянии тот находится, то больше не возражали и предоставили монаху разместить того как ему вздумается.

Отец Антонио, не дожидаясь повторения разрешения, перенес больного в большую комнату, гае было много воздуха и окно выходило на море. Охотник За Скальпами оказался, таким образом, размещен в наилучших условиях.

Как только раненого положили в постель, устроенную специально для него (так как в этом тропическом климате жители имеют обыкновение спать на циновках или же в гамаках, а не в постелях), монах дал больному выпить наркотического питья, и тот заснул почти мгновенно спокойным укрепляющим сном.

Ночь прошла без дальнейших приключений; раненый спал восемь часов подряд и, когда проснулся, уже не был прежним больным -- настолько чувствовал он себя крепче и свежее после отдыха.

Прошло несколько дней. Отец Антонио продолжал внимательно и заботливо ухаживать за больным. Хотя в первые минуты монах и в самом деле не узнал в тяжелораненом Белого Охотника За Скальпами, заблуждение его было очень непродолжительным. Рассмотрев при дневном свете больного, в наружности которого было нечто особенное, монах тотчас же узнал охотника, которого одинаково боялись как краснокожие, так и сами белые, и которому он был обязан спасением при таких необыкновенных обстоятельствах. При этом открытии монах почувствовал себя счастливым и мысленно возблагодарил судьбу за то, что она дала возможность расквитаться с этим человеком.

Но больной или действительно забыл монаха, или делал вид, что забыл. Он ничем не обнаружил, что узнал его. А потому тот продолжал ухаживать за раненым, не позволяя себе ни одного намека на прошлое.

До сражения при Серро-Пардо не произошло никаких перемен. Утром этого дня отец Антонио по обыкновению вошел в комнату больного. Последний быстро поправлялся благодаря листьям удивительного растения. Раны старика почти совсем зажили, он был накануне полного выздоровления.

-- Compadre, -- сказал ему монах, -- я сделал для вас все, что в моих силах, и вы можете отдать мне справедливость, я ухаживал за вами, как брат.

-- Мне остается только благодарить вас, -- ответил раненый, протягивая монаху руку.

-- Но сегодня, -- сказал отец Антонио, пожимая руку больного, -- я должен сообщить вам плохую новость.

-- Плохую новость? -- переспросил тот с удивлением.

-- Впрочем, новость эта может еще оказаться хорошей, хотя, сказать откровенно, я в это не верю, так как не жду ничего хорошего от того, что мы намерены сделать.

-- Признаюсь, я вас совсем не понимаю и убедительно прошу говорить яснее.

-- Вы правы! Вам, в сущности, ничего не известно. В двух словах: армия получила сегодня утром приказание выступить в поход.

-- Так что?.. -- спросил раненый.

-- Так что, -- продолжал монах с лукавой улыбкой, -- я, к крайнему моему сожалению, вынужден оставить вас здесь.

-- Гм! -- пробормотал больной с некоторым опасением.

-- В случае, если мы побьем мексиканцев, -- продолжал монах, -- на что я не смею надеяться, -- вы меня непременно увидите снова.

Больного, по-видимому, стала все более и более тревожить открывавшаяся перспектива.

-- И вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне об этом? -- спросил он.

-- Нет, -- ответил монах, -- я хочу сделать вам одно предложение.

-- Какое? -- спросил тот с живостью.

-- Выслушайте меня. Я нашел вас в положении, которое смело можно назвать отчаянным.

-- Это правда!

-- Хотя говорят, -- продолжал отец Антонио, -- что вы получили раны в борьбе против нас, и хотя кое-кто из наших -- тех, кто прибыл сюда за эти два дня -- уверяют даже, что могут засвидетельствовать этот факт, я не захотел поверить их словам. Не знаю почему, но с тех пор как я стал ухаживать за вами, я вами заинтересовался и не хочу, чтобы вашему успешному выздоровлению повредило что бы то ни было. Вот что я вам предложу: приблизительно в ста милях отсюда находится лагерь белых, у которых некоторое время назад я пользовался большим авторитетом. Льщу себя надеждой, что они еще не совсем забыли обо мне и что кто бы ни пришел к ним от моего имени, будет принят ими радушно. Хотите отправиться туда? Можно попытаться это сделать.

-- Но могу ли я при таком упадке сил предпринять такое путешествие?

-- Об этом не беспокойтесь. Четверо людей, преданных мне, отвезут вас к моим бывшим друзьям.

-- О, если так, -- воскликнул с живостью Охотник За Скальпами, -- я с радостью принимаю ваше предложение. Даже если мне суждено погибнуть по дороге, я скорее соглашусь на это, чем останусь здесь один.

-- Надеюсь, вы не погибнете, а, наоборот, приедете туда целым и невредимым. Итак, решено? Вы согласны?

-- С удовольствием! Когда мы поедем?

-- Сейчас! Нельзя терять ни минуты.

-- Хорошо! Можете отдать необходимые распоряжения, я готов.

-- Я должен только предупредить, что друзья, к которым вас посылаю, крутого нрава, им нельзя читать длинных и строгих нравоучений о нравственных принципах.

-- Какое мне до этого дело! Даже если бы это были степные разбойники, то, клянусь вам, и тогда не обратил бы внимания на это!

-- Браво! Я вижу, мы понимаем друг друга. Эти почтенные господа, кажется, занимаются всеми ремеслами понемногу.

-- Хорошо, хорошо, -- возразил весело Охотник За Скальпами, -- не беспокойтесь об этом.

-- В таком случае готовьтесь в путь, я вернусь не позже, чем через десять минут.

С этими словами монах вышел. Старик, у которого оставалось совсем мало времени, тотчас же начал собираться.

Не прошло и десяти минут, как монах возвратился. Его сопровождали четверо людей, в числе которых был Руперто, который, как мы помним, придерживался того мнения, что раненого следовало закопать в землю.

Больной был еще настолько слаб, что не мог ни идти, ни ехать верхом, а потому монах приказал сделать для него нечто вроде носилок, которые были привязаны к двум мулам. Такой способ передвижения был для больного крайне неудобен, особенно учитывая характер той местности, через которую ему предстояло проследовать, к тому же он казался очень медленным, но в ту минуту это был единственный подходящий из всех возможных способов передвижения. Потому приходилось, скрепя сердце, довольствоваться им.

Раненого перенесли на носилки и уложили насколько возможно удобнее.

-- Теперь, -- сказал ему монах, -- пусть Бог сопутствует вам! Не беспокойтесь ни о чем. Я дал Руперто необходимые наставления и знаю его достаточно, чтобы быть уверенным, что он не покинет вас ни в коем случае, а потому вы можете довериться ему. Прощайте! -- И пожав больному руку, отец Антонио уже повернулся, чтобы уйти.

-- Еще минуту! -- воскликнул старик, задерживая руку монаха в своей. -- Я хочу вам сказать только одно слово.

-- Говорите, но будьте кратки: у меня серьезные основания желать вашего немедленного отъезда. Сюда через некоторое время прибудут раненые, которые до сих пор оставались в крепости, и встреча с ними, вероятно, не доставит вам ни малейшего удовольствия.

-- Мне кажется, я понимаю, что вы хотите сказать и на что именно намекаете, но теперь речь не об этом. Не знаю, встречусь ли я с вами вновь когда-нибудь, но прежде, чем расстаться, хочу высказать свою признательность за все, что вы сделали для меня, тем более что я убежден в том, что меня узнали.

-- Ну, а если даже и так?

-- Вам стоило только сказать слово, чтобы выдать меня моим беспощадным врагам, и вы не захотели сказать этого слова.

-- Конечно нет, потому что, догадываясь, что я вас действительно узнал, вы поймете, что я только расквитался с вами, потому что считал себя у вас в долгу.

По лицу старика прошла судорога, глаза его увлажнились, он с горячностью сжал руку монаха и ответил растроганно:

-- Спасибо! Это доброе дело не пропадет даром; события последних дней изменили мой взгляд на многое. Вы никогда не раскаетесь в том, что спасли мне жизнь.

-- Надеюсь, но уезжайте, уезжайте, ради Бога!

-- До свидания!

-- Quien sabe! [Кто знает! -- исп.] -- пробормотал монах, сделав проводникам знак двинуться в путь.

Те погнали мулов, и носилки тронулись.

Через час путешественники встретили крытую повозку, в которой был Транкиль. Но путники не видели друг друга.

Монах ничего не преувеличивал в своей оценке Руперто: этот славный искатель приключений заботливо ухаживал за больным и старался всячески избавить его от неудобств, которыми изобиловало путешествие.

К несчастью, маленькому каравану приходилось с неслыханными затруднениями проходить по отвратительным дорогам, и несмотря на принятые предосторожности раненый сильно страдал от постоянных толчков. Чтобы не утомлять больного, Руперто решил передвигаться только ночью и утром, пока солнце не разливало вокруг своего палящего зноя. Путешествие длилось пятнадцать дней. Местность становилась все более и более дикой, приближались девственные леса, и судя по тому, что почва постепенно поднималась, нетрудно было угадать, что недалеко находятся горы.

Однажды вечером путешественники разбили лагерь на берегу довольно быстрой реки, одного из неизвестных притоков Арканзаса. Охотник За Скальпами, который к этому времени в значительной степени поправился, несмотря на трудности путешествия и испытанные в дороге лишения, поинтересовался у своего проводника, сколько времени еще должно продлиться их путешествие. Этот вопрос он до сих пор еще ни разу не задавал.

Руперто еле заметно улыбнулся.

-- Наше путешествие уже кончилось четыре дня тому назад, -- сказал он.

-- Что вы этим хотите сказать? -- воскликнул Охотник За Скальпами вне себя от удивления.

-- Люди, которых мы увидим, -- сказал авантюрист, -- не любят принимать гостей, даже старых друзей, без того, чтобы их об этом не предупредили заранее; сюрпризы им не нравятся. Чтобы избежать неприятностей, я избрал единственный способ, имевшийся в моем распоряжении.

-- Какой же это способ?

-- О, очень простой. Взгляните на наш лагерь. Разве в прерии так охраняются стоянки? Вместо того, чтобы расположиться на возвышенности, мы находимся у водопоя диких зверей, а дым от наших костров виден на большом расстоянии. Разве все эти факты неблагоразумия и неосторожности не говорят за себя?

-- А-а! Вы хотите, чтобы ваши друзья вас увидели?

-- Именно так! Таким образом мы узнаем друг о друге без единого выстрела. Вот, взгляните туда, если я не ошибаюсь, гости уже идут к нам!

Действительно, в эту минуту рядом раздвинулись густые ветви, и несколько человек ринулись к лагерю, держа топоры и ружья наготове.


## Глава ХI. Степные разбойники


При внезапном появлении незнакомцев Белый Охотник За Скальпами вздрогнул, но затем достаточно овладел собой, чтобы сохранить внешнее хладнокровие и ту невозмутимость, которой гордятся краснокожие и лесные охотники. Он не переменил своей непринужденной позы и сделал вид, что не обратил особого внимания на вновь прибывших, хотя на самом деле одним быстрым взглядом тщательно оглядел их. Их было по меньшей мере двадцать человек. Высыпав со всех сторон из кустов, они мгновенно окружили путешественников. Большей частью эти люди были одеты в костюм североамериканских охотников, на голове носили шапку из лисьей шкуры. Все они были крепкого сложения и свирепого вида, не внушающего доверия кому бы то ни было; они были вооружены с головы до ног не только саблями и ружьями, но и ножами для снятия скальпов, а также томагавками.

Человеку, по-видимому командовавшему этими людьми, можно было дать лет тридцать пять. Он был высокого роста, пропорционально сложен. Высокий лоб, черные глаза, прямой нос и большой рот делали лицо его красивым и, на первый взгляд, привлекательным, но присмотревшись, вы бы обнаружили, что его хитрые глаза косили и сардоническая улыбка то и дело пробегала по тонким и бледным губам. Лицо незнакомца обрамляли крупные завитки черных густых волос, в беспорядке падавших ему на плечи, перемешиваясь с всклокоченной бородой, в которой уже начинала местами пробиваться седина -- следствие утомительной кочевой жизни ее владельца.

Четверо техасских искателей приключений не сделали ни одного движения. Командир незнакомцев с минуту рассматривал их, опершись обеими руками на свое ружье, потом характерным движением откинул волосы назад и обратился к Руперто.

-- Э-э! Compadre, -- сказал он ему, -- вы здесь? Какой добрый ветер занес вас в наши края?

-- Желание видеть вас, compadre, -- ответил тот беспечно, высекая огонь из кремня с намерением закурить сигаретку, которую он только что скрутил.

-- Ба-а! Только это? -- спросил незнакомец.

-- Что же еще, Сандоваль?

-- Кто знает?! -- сказал тот, покачав головой. -- Мало ли что бывает в жизни!

-- На этот раз вы ошибаетесь: меня заставляют посетить вас отнюдь не неприятности.

-- Тогда это еще более странно. Вы пришли лишь по собственному побуждению, и ничто вас не заставляло сделать это?

-- Я этого не говорю! Посещение мое, конечно, имеет свою причину, но только эта причина не из тех, о которых вы предполагаете.

-- Canarios! [Ну и ну! -- исп.] Я очень рад, что оказался не так далек от истины, как думалось сначала.

-- Тем лучше.

-- Но почему же, если вы хотели видеть меня, как вы говорите, то не пришли прямо в мой лагерь.

Руперто рассмеялся.

-- Нечего сказать, такая мысль действительно была бы великолепна, если бы я желал, чтобы нас встретили градом крупной дроби. Я предпочел поступать так, как поступил.

-- Вот уже три дня мы вас выслеживаем.

-- Почему же вы не показались нам раньше?

-- Я не был уверен в том, что это именно вы.

-- Что же, может быть, это и так. Не хотите ли присесть?

-- Зачем? Теперь, когда мы узнали друг друга, я надеюсь, вы придете в лагерь?

-- Я не смел сделать вам этого предложения: вы видите, мы не одни, я привез с собой незнакомца.

-- Что же из этого? Если вы за него отвечаете...

-- Телом и душой!

-- В таком случае, друзья наших друзей -- наши друзья и имеют право на наше внимание.

-- Благодарю вас, сеньор, -- ответил Охотник За Скальпами, кланяясь, -- я надеюсь, вы не будете иметь причины раскаяться в предложенном мне гостеприимстве.

-- Общество, в котором я встретил вас, служит мне отличным ручательством за это, сеньор, -- возразил авантюрист с любезной улыбкой.

-- Разве вы собираетесь отвести нас в лагерь уже сегодня? -- спросил Руперто.

-- Почему бы нет? Мы находимся от него на расстоянии всего пятнадцати миль.

-- Правда, но этот кабальеро ранен, и такой большой переезд после утомительного дня...

-- О, я отлично себя чувствую, клянусь вам! Силы мои почти совсем восстановились. Мне кажется, я в случае необходимости могу даже держаться на лошади. Пожалуйста, не стесняйтесь из-за меня, прошу вас, -- сказал старик.

-- Хорошо сказано! -- произнес Сандоваль. -- А впрочем, я берусь вести вас по такой дороге, которая сократит наш путь почти наполовину.

Таким образом, все было улажено. Лошадей оседлали, и маленький караван снова тронулся в путь.

Незнакомцы шли пешком. Охотник За Скальпами не пожелал лечь в носилки, он даже настоял на том, чтобы о нем перестали заботиться, уверяя, что это вовсе не требуется. Срезав довольно длинную палку, он сделал из нее посох и пошел рядом с Сандовалем, который бросил на него при этом одобрительный взгляд.

Как мы уже упоминали, Сандоваль был главарем людей, так неожиданно ворвавшихся в лагерь техасцев. Это были степные разбойники.

В одной из предыдущих наших повестей мы объясняли, что такое степные разбойники. Но так как, по всей вероятности, не все мои читатели знакомы с книгой, на которую я ссылаюсь, то я насколько возможно короче объясню, что это за люди -- степные разбойники.

В Соединенных Штатах чаще чем где бы то ни было встречаются люди, которые, за отсутствием каких бы то ни было нравственных принципов и семейных связей, без всякого принуждения с чьей-либо стороны, дают волю своим пагубным страстям. Эти люди развращены ленью и уверены в том, что все, что они сделают, пройдет безнаказанно в стране, где полиция бессильна защитить честных обывателей от насилия и не может применять законы во всей строгости. Постепенно они опускаются все ниже и ниже и доходят до возмутительных преступлений, совершаемых почти средь бела дня, на глазах у всех, что никого не удивляет в стране, где господствует только одно право -- право сильного. Все это продолжается до тех пор, пока подобные люди не подвергнутся всеобщему осуждению и негодование публики не возьмет верх над страхом перед негодяями. Тогда они оказываются поставленными перед необходимостью бежать из города в город, чтобы спастись от суда Линча. Затравленные всеми, даже их собственными сообщниками, как дикие звери, они все более и более приближаются к границе индейских территорий и кончают тем, что переходят ее, осужденные жить или умереть в пустыне. Но и там им все враждебно: белые трапперы, лесные охотники, воинственные племена краснокожих, дикие звери -- все против них, а потому им приходится ежедневно, ежечасно бороться, защищая свою жизнь. Но перед ними открыты неизмеримые пространства прерий, девственные леса и горы, и благодаря этому они имеют возможность продолжать борьбу.

Эти подонки общества смело вступают в подобную жизнь и даже гордятся внушаемой ими ненавистью и отвращением. Приняв безжалостный закон прерий -- око за око, зуб за зуб, они становятся крайне опасными из-за своей численности, и во всех случаях платят своим врагам злом за зло. Горе индейцам и охотникам, отважившимся охотиться в одиночестве в прериях: разбойники убивают их без всякой пощады. Караваны переселенцев также подвергаются их нападениям и уничтожаются с утонченной, варварской жестокостью. Некоторые из этих отщепенцев, сохранив еще остаток стыда, меняют костюм белых охотников на одежду краснокожих, с тайной мыслью заставить ограбленных думать, что они подверглись нападению индейцев; при этом те же индейцы являются их неумолимыми врагами. Иногда случается, что разбойники заключают союз с краснокожими, принадлежащими к какому-нибудь племени. Они не пренебрегают решительно ничем, если только дело идет о грабеже, но всему предпочитают скальпы, которые Соединенные Штаты Америки -- гуманное государство, покровительствующее индейцам -- не стыдятся покупать по пятидесяти долларов за штуку. А потому неудивительно, что разбойники умеют так же ловко, как индейцы, снимать у людей кожу с головы -- с той только разницей, что для них пригоден каждый скальп, и если не удается снять его с индейца, они без зазрения совести снимают его с белого, уверенные в том, что все скальпы одинаковы, тем более, что американское правительство скальпы вблизи не рассматривает, не торгуется и не спрашивает у бандитов о подробностях их приобретения, довольствуясь тем, чтобы волосы на скальпах были длинны и имели черный цвет.

Шайка бандитов под предводительством Сандоваля была одной из самых больших и наиболее организованных в Арканзасе. Товарищи главаря представляли собой великолепнейшую коллекцию разбойников, которую только можно себе представить.

В течение довольно значительного времени отец Антонио состоял членом этого почтенного собрания. Снабжая Сандоваля сведениями то о пути следования караванов, то об их численности и о силе охраны, он извлекал из этого положения определенную выгоду для себя. И хотя в настоящее время благочестивый монах отказался от подобного рискованного промысла, обращение его на путь истинный было еще слишком недавним, так что бандиты не забыли об оказанных им услугах и сохраняли о нем добрую память. Поэтому, когда отец Антонио вынужден был расстаться с Белым Охотником За Скальпами, он тотчас же вспомнил о своих прежних друзьях. У монаха сложилось впечатление, что Охотник За Скальпами, благодаря образу жизни, который тот вел в пустыне, имел в характере много общих черт с разбойниками, не знающими, как и он сам, сострадания и не признающими иного закона, кроме произвола. В отряде вольных стрелков, набранных монахом во время обращения его к добру, были люди, более остальных помятые житейскими бурями. Людей этих отец Антонио видел в деле и сумел оценить по достоинству. Он предусмотрительно оставил их при себе, чтобы иметь постоянно под рукой на случай необходимости участвовать в опасном деле, чтобы выпутаться из затруднительной ситуации. Такое положение всегда может ожидать кочевника в его жизни, исполненной случайностей.

Среди его товарищей был конечно и Руперто, которому он поручил, выбрав троих верных людей, эскортировать раненого Охотника За Скальпами до лагеря Сандоваля. Мы уже говорили о том, что монах не ошибся в своем выборе, и упомянули, с какой заботливостью Руперто выполнил возложенное на него поручение.

Говорят, что честные люди узнают друг друга с первого взгляда. Эти слова еще более применимы к негодяям. Сандоваль как знаток и ценитель любовался атлетической внешностью своего нового знакомого. Черты его лица, точно высеченные из гранита, глубокие сверкающие глаза, резкая и лаконичная манера говорить -- все в этом старике нравилось главарю.

Несколько раз за время трудного пути он предлагал Охотнику За Скальпами позволить себя нести двум широкоплечим спутникам, но старик, несмотря на усталость и сильнейшую боль от незаживших ран, ограничивался ответом, что физическая боль ничего не значит и человек, который силой воли не сумеет ее победить, заслуживает презрения даже женщин и детей.

На такое решительное заявление ничего нельзя было возразить. Сандоваль удовольствовался тем, что кивнул в знак согласия, после чего оба авантюриста продолжали уже свой путь молча.

Тем временем настала ночь, но она была светла, а потому путники могли идти спокойно, не опасаясь заблудиться. После трехчасового перехода путешественники дошли, наконец, до вершины высокого холма.

-- Мы пришли, -- сказал Сандоваль, остановившись под предлогом отдыха, а в действительности для того, чтобы дать своему запыхавшемуся товарищу отдышаться.

-- Пришли? -- спросил с удивлением Охотник За Скальпами, оглядевшись и не видя ни малейшего признака какого бы то ни было лагеря.

Авантюристы находились в эту минуту на площадке, представлявшей собой платформу шириной в пятьдесят метров; посреди площадки высилось громадное алоэ двадцати футов в окружности. Это дерево-великан, казалось, царило над всей пустынной местностью. Атаман предоставил своему товарищу в течение нескольких минут искать вокруг признаки жилья и наконец сказал, протягивая руку к великолепному дереву.

-- Мы должны войти в дом через трубу. Ба-а! Один раз не в счет. Вы не обидитесь на меня за это -- я просто хотел сократить дорогу.

-- Знаете, атаман, я вас совсем не понимаю, -- заметил Охотник За Скальпами.

-- Я в этом не сомневаюсь, -- возразил, улыбаясь, Сандоваль. -- Пойдемте, сейчас вы отгадаете загадку.

Старик, не говоря ни слова, поклонился в знак согласия, и собеседники приблизились к дереву в сопровождении остальных спутников. Те, заметив удивление Охотника За Скальпами, молча улыбались.

Подойдя к дереву, Сандоваль запрокинул голову вверх.

-- Эй! -- крикнул он. -- Урс, здесь ли ты?

-- Где же мне быть, как не здесь? -- ответил грубый голос с вершины дерева. -- Должен же я дожидаться вас, раз уж у вас возникла прихоть гулять целую ночь напролет.

Разбойники разразились смехом.

-- Всегда одинаково любезен! -- сказал Сандоваль. -- Это удивительно, как этот Урс всегда умеет вставить острое словцо! Ну, спускай лестницу, зверюга.

-- Зверюга! -- проворчал голос, тогда как обладатель его по-прежнему оставался невидим. -- Вот как он меня благодарит!

С вершины дерева тем временем свесилась довольно длинная лестница. Сандоваль взялся за нее, надежно укрепил и, обернувшись к раненому старику, сказал:

-- Я поднимусь первым, чтобы указать вам дорогу.

-- Хорошо! -- ответил Охотник За Скальпами решительно. -- By God! Я буду вторым, клянусь вам!

-- А-а! -- воскликнул атаман, обернувшись. -- Вы из Соединенных Штатов?

-- Какое вам до этого дело? -- возразил тот угрюмо.

-- Ровно никакого, только мне не мешало бы знать это.

-- Так вы уже знаете! А что же дальше?

-- А дальше то, -- ответил Сандоваль, смеясь, -- что вы окажетесь в обществе своих соотечественников, вот и все.

-- Мне это совершенно безразлично.

-- Canarios! Да и мне тоже! -- воскликнул главарь, продолжая смеяться. Говоря это, он поднялся вверх.

Раненый шаг за шагом следовал за ним.

Лестница упиралась в широкую платформу, полностью скрытую густыми ветвями дерева. На этой платформе стоял бандит, которого Сандоваль назвал Урсом [Ours -- медведь. Имя, чрезвычайно подходившее к нему, настолько человек этот был всклокочен и имел дикий вид. -- Примеч. автора].

-- Что нового? -- спросил главарь, ступив на платформу.

-- Ничего, -- ответил тот лаконично.

-- Все отряды возвратились?

-- Все, за исключением вашего.

-- Газель и американка в пещере?

-- Там.

-- Хорошо! Когда все поднимутся наверх, втянешь назад лестницу и последуешь за нами.

-- Хорошо, карай! Я, кажется, и без вас знаю, что нужно делать.

Сандоваль ограничился тем, что вместо ответа пожал плечами.

-- Пойдемте, -- сказал он Охотнику За Скальпами, немому свидетелю этой сцены.

Оба авантюриста перешли платформу.

Вся середина дерева была пуста. Это не было делом человеческих рук: старость заставила сгнить сердцевину этого исполина, в то время как кора его оставалась совершенно зеленой и живучей. Разбойники, жившие уже многие годы в широкой пещере, находившейся внутри холма, заметили однажды, что потолок их пещеры в одном месте обвалился после сильной бури; земля осыпалась и образовалось отверстие, которое они и назвали трубой (это вывалилась труха из сгнившей сердцевины гигантского дерева). Разбойники, как и многие животные, любят иметь несколько выходов из своих логовищ. Новый выход, которым они обязаны были случаю, доставил им тем большее удовольствие, что в их распоряжении оказался как бы балкон, с высоты которого открывался прекрасный вид на окрестности, позволяя издали видеть приближение врага. Они построили платформу на достаточной высоте, чтобы не разрушить кору дерева, и с помощью двух лестниц, внутренней и наружной, которая по желанию убиралась, стали свободно выбираться из пещеры этим путем.

Сандоваль наслаждался удивлением, которое испытывал гость. Действительно, изобретение бандитов казалось Охотнику За Скальпами замечательным, и он, оставив свою флегматичность и невозмутимость, вслух высказал удивление.

-- Теперь, -- сказал ему разбойник, указывая на довольно длинную внутреннюю лестницу, -- мы спустимся вниз.

-- Я к вашим услугам, my God! -- ответил Охотник За Скальпами. -- Действительно, это великолепно! Идите, я следую за вами.

Новые знакомцы спускались по лестнице очень осторожно из-за темноты, царившей вокруг них, так как караульные по забывчивости или по небрежности не зажгли факелов, заметив, что не ожидали столь позднего возвращения своих товарищей.

Но Охотник За Скальпами один только последовал за бандитом через описанный выше вход. Он хотя и был очень удобен для пешеходов, но не годился, совершенно ясно, для всадников, а потому Руперто и трое его друзей, расставшись с Сандовалем у подошвы холма, совершили длинный объезд, чтобы добраться до основного входа в пещеру, давно известного всем четверым.

По мере того как Охотник За Скальпами и атаман спускались все ниже, вдали забрезжил свет. Казалось, что они опускаются в огромную печь. Ступив на землю, Охотник За Скальпами очутился в пещере огромной величины, ярко освещенной множеством факелов. Факелы эти держали в руках разбойники, они сгруппировались у лестницы и, видимо, желали устроить своему предводителю торжественную встречу. Пещера была грандиозных размеров. Из большого зала, куда спустился Охотник За Скальпами, расходились радиусами многочисленные бесконечно длинные галереи. Зрелище, представшее глазам Охотника За Скальпами в зале, куда он попал так неожиданно, было достойно кисти Калло [Жан Калло (1592-1635) -- французский художник-гравер, офорты поражают своими фантастическими образами]. Перед ним толпились люди со странными физиономиями, в непривычных одеждах, стоявшие во всевозможных позах. Одним словом, все носило необыкновенный характер в этой шайке бандитов, встретивших предводителя криками радости и ревом, похожим на рев диких зверей. Однако атаман слишком хорошо знал, с какого рода людьми он имеет дело, чтобы быть растроганным оказанной ему восторженной встречей. Напротив, он сдвинул брови, поднял голову и окинул собравшуюся вокруг него толпу грозным взглядом.

-- Что здесь происходит, сеньоры кабальеро? -- спросил он. -- Как могло случиться, что все вы собрались здесь меня встретить? Боже праведный! Должно быть, вы плохо исполнили мои приказания, иначе не были бы так внимательны по отношению ко мне. Хорошо, оставьте меня. Мы выясним это позже. А теперь я хочу остаться один. Ступайте!

Не сказав в ответ ни слова, бандиты разошлись по своим галереям, и через несколько минут зал оказался совершенно пуст.

В этот момент показался Руперто. Оставив своих товарищей в обществе нескольких прежних знакомых, он пришел присоединиться к человеку, отданному на его попечение.

Хотя Сандоваль сердечно приветствовал авантюриста, он сохранял вид человека, сознающего свое превосходство над другим, что и было замечено техасцем.

-- О! Мы, как видно, уже не в прериях, -- сказал он.

-- Нет, -- ответил атаман серьезно. Делая ударение на каждом слове, он произнес: -- Вы у меня. Но, -- добавил, дружески улыбаясь, -- не беспокойтесь об этом. Вы -- мои гости, и к вам отнесутся как следует.

-- Хорошо! Хорошо! -- сказал Руперто, который вовсе не был тронут любезными манерами атамана. -- Я знаю, в каком месте сапог вам жмет, compadre! Я сейчас помогу вам. -- И обернувшись к Урсу, который в эту минуту спускался с лестницы, все такой же дикий и всклокоченный, сказал, -- Попросите Белую Газель прийти сюда. Не забудьте прибавить, что атаман Сандоваль желает поцеловать ее.

Главарь улыбнулся и протянул руку авантюристу.

-- Простите меня, Руперто, -- сказал он, -- вы знаете, как я люблю этого ребенка. Если я не вижу ее хотя бы день, то мне будто чего-то недостает и я чувствую себя несчастным.

-- Canarios! Я хорошо это знаю, -- ответил Руперто с улыбкой, -- а так как мне хотелось бы видеть вас в хорошем настроении, я не колеблясь отдал Урсу приказ привести сюда единственное существо, которое вы когда-либо любили.

Главарь молча улыбнулся.

-- Ну, встряхнитесь, карай! -- весело сказал авантюрист. -- Она сейчас придет. Не хватает еще, чтобы вы были не в духе только из-за того, что ребенок не пришел поцеловать вас по возвращении, скорее всего потому, что заигрался. Вспомните, что мы ваши гости и поэтому имеем неоспоримое право на гостеприимство и что вы ни в коем случае не должны быть нелюбезными с нами.

-- Увы! Друзья мои, -- ответил атаман, подавляя вздох, -- вы не имеете понятия о том, как отрадно несчастному человеку, стоящему вне закона, сознавать, что есть на свете существо, которое любит его ради него самого, без всякого расчета и задних мыслей.

-- Тише! -- быстро проговорил Руперто, положив руку ему на плечо. -- Замолчите, мой друг. Вот она.


## Глава XII. В пещере


Руперто не ошибся. В эту минуту появилось прелестнейшее создание, подпрыгивая, как молодая лань. Это был ребенок -- девочка самое большее лет двенадцати, миниатюрная, свеженькая, смеющаяся. Ее большие черные глаза, розовый ротик с жемчужными зубками, ее великолепные черные волосы, спускающиеся двумя густыми косами до колен, полумужской-полуженский костюм -- все в этой девочке сочеталось как бы для того, чтобы придать ее наружности отпечаток чего-то необыкновенного, неземного и даже ангельского -- так велико было ее природное изящество и настолько ее невинный и искренний смех и глубокий и вместе с тем мечтательный взгляд составляли резкий контраст с окружавшими ее грубыми и страшными бандитами.

Когда девочка увидела атамана, глаза ее радостно заблестели; одним прыжком она очутилась в его объятиях, и разбойник с любовью прижал ее к своей могучей груди.

-- А! -- воскликнул он, целуя ее шелковистые волосы, голосом, который он напрасно старался смягчить. -- Вот, наконец, и ты, дорогая Газель! Ты запоздала.

-- Отец, -- отвечая на его ласки, возразила она нежным, очаровательным голоском, -- я не знала о твоем возвращении. Уже поздно, я не надеялась более увидеть тебя сегодня и собиралась идти спать.

-- В таком случае, нинья [нинья -- малышка], -- сказал разбойник, опуская девочку на землю и целуя ее в последний раз, -- тебе не следует дольше оставаться здесь. Я видел тебя, я поцеловал тебя, я могу теперь быть счастливым до завтра. Иди спать, я не эгоист! Я не хочу, чтобы ты потеряла свою свежесть из-за меня.

-- О! -- воскликнула она, мило покачивая своей миниатюрной головкой. -- Мне больше не хочется спать, я могу еще немного посидеть с тобой, отец.

Белый Охотник За Скальпами с возрастающим изумлением смотрел на этого прелестного ребенка, такого жизнерадостного, смеющегося и любящего, который также был, по-видимому, горячо любим. Он не мог найти объяснения его присутствию среди бандитов, как и нежности, которую высказывал атаман.

-- Вы очень любите эту девочку? -- спросил он, привлекая к себе ребенка и целуя его в лоб.

Девочка взглянула на него глазами, широко открытыми от удивления, но не обнаружила при этом ни малейшего страха и не старалась уклониться от ласки.

-- Люблю ли я ее?! -- воскликнул разбойник. -- Этот ребенок -- радость и счастье нашего дома. Вы думаете, -- добавил он с оттенком упрека в голосе, -- что раз мы бандиты и стоим вне закона, то заглушили в своих сердцах все хорошие чувства? Заблуждаетесь! Ягуар и пантера любят своих детей, даже серый медведь, и тот ласкает детенышей. Неужели мы больше звери, чем эти четвероногие, самые свирепые из всего животного царства? Да, мы любим нашу Белую Газель. Она -- наш добрый гений, наша защита. Пока она среди нас, нам все будет удаваться, потому что счастье всюду следует за ней.

-- О, отец! -- воскликнула девочка с чувством. -- В таком случае вы всегда будете счастливы, потому что я не покину вас.

-- Кто может отвечать за будущее? -- глухо пробормотал бандит, и облако печали легло на его суровое лицо.

-- Вы -- счастливый отец, -- сказал Охотник За Скальпами, глубоко вздохнув.

-- Не правда ли? Но Белая Газель принадлежит не мне одному, она принадлежит всем нам: она наша приемная дочь.

-- А-а! -- протянул Охотник За Скальпами, печально покачав головой.

-- Иди, дитя, -- сказал Сандоваль, -- иди, отдохни, уже поздно.

Девочка бросила ласковый взгляд на троих собеседников и скрылась в глубине одной из боковых галерей.

Главарь не отрывал от нее взгляда, пока мог ее видеть. Потом, обернувшись к гостям, которые, как и сам он, все еще находились под впечатлением этой трогательной сцены, сказал:

-- Следуйте за мной, сеньоры кабальеро, уже поздно. Вы, вероятно, голодны и хотите отдохнуть. Гостеприимство, которое я могу вам оказать, будет хотя и скромным, но предложат его вам от чистого сердца.

Охотник За Скальпами и Руперто последовали за главарем в одну из боковых галерей. С каждой стороны в ней были своего рода ниши, закрытые вместо занавесей циновками. То там, то здесь на стенах галереи были прикреплены на железных кольцах зажженные факелы, распространявшие вокруг себя красноватый дымный свет, которого, однако же, было вполне достаточно, чтобы найти дорогу. После того как авантюристы шли в течении десяти минут по различным галереям, казавшимся настоящим лабиринтом, где нетрудно было заблудиться, атаман остановился у одной пещеры и, подняв полог, скрывавший ее вход, знаком пригласил спутников войти. Сам Сандоваль вошел за ними следом, опустив за собой полог. Пещера, в которую атаман привел своих гостей, была очень большой и высокой. Через незаметные для глаз трещины в нее проникал наружный воздух, отчего здесь не было душно. Несколько перегородок разделяли пещеру на комнаты. Золотое паникадило, похищенное, по всей вероятности, в какой-нибудь церкви, висело под самым потолком. К нему была прикреплена лампа с ароматным маслом, освещавшая ярким светом внутреннюю часть пещеры.

К сожалению, остальная меблировка совсем не соответствовала этому драгоценному предмету. Напротив, она была в высшей степени скромна и состояла из большого стола темного ореха, шести скамеек грубой работы и двух бутак. Лишь эта мебель могла претендовать на то, чтобы считаться комфортабельной. На стенах висели рога бизонов, когти гризли -- охотничьи трофеи разбойников, добытые на охоте в прериях. Единственным предметом, останавливавшим на себе взгляд, были козлы, где помещалось все оружие, употребляемое в Америке, начиная с копья и лука и кончая саблями, ружьями и двуствольными пистолетами.

Было очевидно, что разбойник отдал распоряжения по приему гостей. На столе стояли деревянные миски, хрустальные стаканы и серебряные блюда, среди которых разместили кувшины -- одни с водой, другие с винами, наиболее любимыми мексиканцами.

Урс со своей мрачной физиономией приготовился прислуживать гостям.

-- Прошу к столу, сеньоры кабальеро, -- с важностью проговорил Сандоваль, усаживаясь на скамью.

Гости последовали его примеру. Каждый из присутствующих, вынув из-за сапога нож, с жадностью принялся за великолепный пирог из дичи, что было вполне понятно, если учесть, что они почти весь день ничего не ели. Впрочем, мы должны отдать справедливость предводителю разбойников: судя по угощению, которое он предлагал гостям, было очевидно, что недостатка в хорошей провизии здесь не испытывали.

В начале обеда все молчали, думая лишь о том, чтобы утолить голод. Но когда аппетит их был до некоторой степени удовлетворен и по англо-американскому обычаю, принятому в прериях, чаша с вином пошла вкруговую, напускная холодность, царившая среди общества, сразу исчезла, и каждый заговорил со своим ближайшим соседом. Затем голоса зазвучали громче, и вскоре все заговорили разом.

Только двое изо всех, сидевших за столом во время обеда, угрожавшего перейти в пьяную оргию, умеренно прикасались к вину. Это были Сандоваль и Белый Охотник За Скальпами.

Атаман, старательно подливая своим гостям, заботился о том, чтобы самому не опьянеть и сохранить необходимое хладнокровие. С некоторым беспокойством присматривался он к незнакомцу, которого случай сделал его гостем. Этот мрачный человек внушал ему неприятное чувство, которого он не мог себе объяснить, но, вместе с тем, он не осмеливался расспрашивать его. Законы прерий запрещали задавать какие бы то ни было вопросы чужестранцу, пока тот сам не пожелает сказать, кто он такой.

К удовольствию Сандоваля, любопытство и нетерпение которого возрастали с каждой минутой, у Руперто появилось не менее горячее желание объяснить цель своего прибытия к разбойникам, а потому, в то время, когда разговор сделался общим и каждый старался перекричать другого, Руперто несколько раз с силой ударил рукоятью своего кинжала по столу, требуя молчания.

Крики мгновенно смолкли, и все головы повернулись в его сторону.

-- Чего вы хотите, Руперто? -- спросил его Сандоваль.

-- Чего я хочу? -- ответил тот коснеющим от обильного возлияния языком. -- Я требую слова.

-- Всем молчать! -- повелительно сказал атаман. -- Говорите, Руперто! Никто не станет перебивать вас, даже если вы будете говорить до восхода солнца.

-- Карамба! -- воскликнул техасец со смехом. -- Я вовсе не намереваюсь так долго испытывать ваше терпение.

-- Поступайте как вам угодно, compadre, вы -- мой гость и, кроме того, старый знакомый. Это дает вам право делать все, что вы захотите.

-- Благодарю вас за любезность, атаман! Я прежде всего должен от себя лично и от имени моих спутников выразить вам искреннюю благодарность за ваше гостеприимство.

-- Довольно, довольно об этом! -- небрежно сказал Сандоваль.

-- Нет, нет, не довольно, -- напротив! Не каждый день можно найти в прериях такое обильное угощение, как ваше, и надо быть неблагодарным, как монах, чтобы не признать этого!

-- Ха-ха! -- усмехнулся атаман. -- Разве сегодня, когда я вас встретил, вы не говорили, что посланы ко мне монахом Антонио?

-- Да, это так.

-- Это достойный монах! -- заметил Сандоваль. -- Он напоминает мне его преподобие Джона Симмерса, который был повешен за двоеженство. Это был святой человек! Я помню, что, стоя возле виселицы, он произнес великолепную назидательную проповедь, исторгнувшую слезы из глаз большинства присутствовавших. Но возвратимся к отцу Антонио. Надеюсь, с ним не произошло никакого несчастья и он совершенно здоров?

-- Когда я расстался с ним, он был абсолютно здоров, но вполне могло случиться, что в настоящую минуту он серьезно болен и даже мертв.

-- Праведный Боже! Это внушает мне беспокойство, compadre. Объяснитесь.

-- Все очень просто. Техасцам наскучило беспрестанное лихоимство мексиканцев, они подняли восстание и хотят завоевать независимость.

-- Это я уже знаю.

-- Вам, без сомнения, известно также и то, что все лучшие люди Техаса стали под знамя независимости, а потому и отец Антонио, собрав небольшой отряд, присоединился к инсургентам.

-- Это довольно умно, -- произнес атаман с улыбкой.

-- Не правда ли? О, отец Антонио ловкий политик!

-- Да, да! Доказательством тому может служить то обстоятельство, что в начале восстания он часто сам не знал, к какой партии принадлежит.

-- Что же вы хотите, -- возразил Руперто небрежно, -- всякому трудно сориентироваться в начале народной смуты. Но теперь, дело другое!..

-- А! Теперь он, по-видимому, знает, к кому податься.

-- Вполне. Он примкнул к повстанцам. В день моего отъезда инсургенты двинулись навстречу мексиканскому войску, намереваясь дать сражение. Вот почему я и сказал, что все может случиться и отец Антонио в настоящее время может оказаться болен или даже мертв.

-- Надеюсь, что его не постигло такое несчастье.

-- Я тоже надеюсь... За несколько минут до выступления в поход отец Антонио, по-видимому, сильно заинтересованный в судьбе этого раненого кабальеро, не желая оставлять его одиноким и беспомощным во власти мексиканцев в том случае, если повстанческая армия потерпит поражение, поручил мне отвезти его к вам, уверенный в том, что вы заботливо отнесетесь к его другу и примете его хорошо во имя старой вашей приязни к нему самому.

-- Он был прав, рассчитывая на меня. Я не обману его доверия. Кабальеро! -- добавил он, обратившись к старику, который во время этого разговора оставался холоден и непроницаем. -- Вы теперь знаете нас, вы знаете, что мы степные разбойники. Мы предлагаем вам гостеприимство прерий, гостеприимство чистосердечное, неограниченное. Мы предлагаем его вам, не спрашивая, кто вы и что делали до того времени, когда ступили на нашу территорию.

-- А что вы потребуете за это? -- спросил старик, холодно поклонившись главарю шайки.

-- Ничего, сеньор -- ответил тот. -- Мы ничего у вас не спросим, даже вашего имени! Мы изгнанники и беглецы, а все беглецы, каковы бы ни были причины, которые привели их сюда, имеют право сесть у нашего очага. А теперь, -- добавил Сандоваль, взяв бутылку и наливая вино в стакан, -- выпьем за ваше счастливое прибытие к нам, сеньор! Не откажите!

-- Одну минуту, кабальеро! Прежде чем ответить на ваш тост, я, если позволите, скажу несколько слов.

-- Мы слушаем вас, сеньор.

Старик поднялся во весь свой богатырский рост и обвел присутствующих настороженным, пристальным взглядом. Глубокое молчание царило в зале. Всеми присутствующими овладела необъяснимая тревога, все ждали.

Наконец Охотник За Скальпами заговорил, и лицо его, до тех пор холодное и строгое, смягчилось, чего никто не мог ожидать от этого человека.

-- Сеньоры кабальеро, -- сказал он, -- ваша откровенность заставляет и меня быть откровенным, ваше великодушие, ваш великолепный прием вынуждают меня сказать вам, кто я. Когда приходишь с просьбой о покровительстве к таким людям, как вы, не следует ничего скрывать. Да, я -- беглец! Да, я -- изгнанник. Но то и другое случилось со мной по моей собственной воле. Я завтра же, если этого захочу, могу возвратиться в то общество, которое никогда меня не изгоняло из своей среды. И это не иллюзия, не преувеличение с моей стороны. Я остаюсь в прерии, чтобы выполнить задачу, которую поставил перед собой. Я хочу отомстить, отомстить беспощадно, и ничто, даже смерть последнего из моих врагов не может утолить во мне жажду мести. Это безумное сновидение, страшный кошмар, но я не устану искать удовлетворения до последней минуты моей жизни. Я буду умирать с великим сожалением о том, что недостаточно отомстил. Вот цель моей жизни, вот причина того, что я покинул жизнь людей цивилизованных, чтобы начать существование, которое является уделом диких зверей. Месть! Теперь вы знаете, что движет мной. Когда я скажу вам свое имя, вы узнаете меня вполне.

Голос раненого, сначала тихий, постепенно становился громче из-за переполнявших его чувств, а под конец сделался отрывистым и дрожащим. Присутствующие, невольно поддавшись его волнению, слушали этого странного человека, затаив дыхание, боясь проронить хотя бы слово. Он раскрывал им тайну своей жизни, заставил вибрировать в их сердцах единственную живую струну, так как и у них была лишь одна цель, одно желание -- отомстить обществу, которое отторгло их от себя, как гнилой плод.

Эти люди должны были понять сильный и мстительный характер говорившего, восхититься им, даже завидовать ему. Его характер был сильнее, чем тот, которым они сами обладали.

Когда Охотник За Скальпами кончил говорить, все, точно сговорившись, встали и, опираясь дрожавшими руками о край стола, наклонились, ожидая с лихорадочным нетерпением, чтобы старик назвал себя.

Но по странной случайности раненый, казалось, мгновенно забыл, что происходило вокруг него, и не мог вспомнить ни того, что говорил, ни места, где находился. Голова его поникла, он взялся правой рукой за лоб, устремил глаза в землю и, казалось, напрасно старался отогнать нахлынувшие на него тяжелые воспоминания, успокоить ту кровоточащую рану, которой так неосторожно коснулся.

Сандоваль несколько минут наблюдал за ним с выражением сострадания и наконец тронул его рукой за плечо. Это прикосновение возвратило старика к действительности. Он выпрямился, точно от удара электрического тока, и бросил вокруг себя растерянный взгляд.

-- Что вы хотите от меня? -- спросил он хрипло.

-- Назвать вам ваше имя? -- ответил медленно атаман.

-- А-а! -- воскликнул тот. -- Так вы его знаете?

-- Десять минут назад еще не знал...

-- А теперь?

-- Теперь я его угадал.

По бледным губам старика пробежала ироническая улыбка.

-- Вы думаете, что угадали правильно? -- спросил он.

-- Я в этом уверен. В пустыне нет двух таких людей, как вы. Вы демон, если вы не Белый Охотник За Скальпами!

При упоминании этого имени точно электрический ток пробежал среди бандитов.

Старик гордо поднял голову.

-- Да, -- сказал он твердо. -- Я Белый Охотник За Скаль-

Во время этой продолжительной беседы бандиты, от безделья и просто побуждаемые к тому любопытством, стали постепенно заполнять зал. Услышав имя, которое привыкли уважать, и увидев наконец человека, к которому испытывали тайный страх, они разразились громовым "ура!", которое звучное эхо пещеры повторило бесчисленное количество раз, заставив своды пещеры дрожать, как от землетрясения.

Белый Охотник За Скальпами сделал жест, желая водворить молчание.

-- Сеньоры кабальеро, -- сказал он, -- я очень благодарен вам за ваше дружеское приветствие. До сих пор я отказывался примкнуть к какому бы то ни было обществу. Я решил жить в одиночестве и совершить без посторонней помощи дело мщения, которому я себя посвятил. Но после того, что произошло, я обязан изменить обещанию, данному самому себе. Тот, кто получает, должен отдавать! Отныне я ваш, если только вы сочтете меня достойным вашей дружбы.

При этом предложении крики радости удвоились, бандиты дошли до неистовства.

Сандоваль нахмурился, он понимал, что авторитет его поколеблен. Но он был слишком ловок и хитер, чтобы дать кому-нибудь прочесть в своей душе опасения, которые его волновали. Он решил обойти препятствие и одним ловким ударом снова вернуть власть, ускользавшую, как он это инстинктивно чувствовал, от него. Подняв стакан, он воскликнул громко:

-- Пью за здоровье Белого Охотника За Скальпами, друзья!

-- За здоровье Белого Охотника За Скальпами! -- подхватили разбойники с энтузиазмом. Переждав первые минуты всеобщего ликования, главарь приказал всем замолчать, но никто его не слушал. Обильное возлияние, которому предавались разбойники, дало себя знать. Но мало-помалу крики стихли, как море после бури, воцарилось спокойствие, и слышно было только неясное, отрывистое бормотание людей, объяснявших что-то друг другу на ухо. Сандоваль поспешил воспользоваться моментом затишья, чтобы заговорить снова.

-- Сеньоры кабальеро, -- сказал он, -- я хочу сделать вам предложение, которое, как мне кажется, понравится всем.

-- Говорите, говорите! -- закричали бандиты.

-- Наше товарищество, -- продолжал Сандоваль, -- основано на полном равенстве всех его членов, которые и выбирают между собой человека, наиболее достойного стать вожаком.

-- Да, да! -- воскликнули разбойники.

-- Да здравствует Сандоваль! -- раздалось несколько голосов.

-- Дайте говорить, не перебивайте! -- кричало большинство.

Сандоваль небрежно оперся о стол и с напускным спокойствием во взгляде следил за происходящим, в то время как на самом деле сердце его бешено колотилось от страха. Он знал, что играет в опасную игру, и заранее взвесил все шансы за и против. А потому, хотя усилием воли он и придал своему лицу спокойствие и непроницаемость мраморного изваяния, все же в душе жестоко страдал.

Когда молчание снова воцарилось в зале и атаман мог надеяться, что его услышат, раздался его твердый голос:

-- Вы оказали мне честь, выбрав меня своим предводителем, и этой чести, мне кажется, я был до сих пор достоин.

Он остановился, как бы затем, чтобы услышать ответ. Ропот одобрения был приятен его слуху.

-- К чему он ведет? -- угрюмо пробормотал Урс.

-- Сейчас узнаешь, -- ответил Сандоваль, который услышал его. Затем продолжал:

-- В общих интересах я считаю своим долгом сложить с себя это звание. Среди нас есть человек, более чем я достойный стать вашим вожаком, человек, одно имя которого способно навести ужас на наших врагов. Словом, я предлагаю вам выбрать вместо меня Белого Охотника За Скальпами.

Тут только Сандоваль узнал, какие чувства в действительности питали к нему его товарищами. Из двухсот разбойников, собравшихся в пещере, почти две трети тотчас встали на его сторону, отказавшись принять отставку, из остальных большая часть была ни за, ни против, и только тридцать или сорок человек с криками радости приняли предложение атамана передать власть Белому Охотнику За Скальпами. Но, как всегда бывает в подобных случаях, эти тридцать или сорок человек криками и воплями увлекли бы за собой других, и таким образом могли заручиться большинством голосов, если бы Белый Охотник За Скальпами не счел нужным вмешаться.

Старый авантюрист нимало не домогался позорной чести быть избранным главарем этой шайки негодяев, которых он в глубине души презирал и которых только благодаря сложившимся обстоятельствам и по необходимости признал своими товарищами. Напротив, он решил расстаться с ними немедленно, как только раны его заживут и он будет в состоянии снова вести кочевую жизнь. Поэтому в тот момент, когда крики и брань носились в воздухе, принимая все более и более угрожающие размеры, когда несколько бандитов, истощив все доводы, стали выхватывать ножи и пистолеты и между лишенными всякого нравственного чувства людьми, неспособными подчиняться чувству долга, едва не разгорелось ужаснейшее побоище, он встал и энергично запротестовал против предложения Сандоваля. Он заявил, что домогается только чести сражаться бок о бок с ними и разделять их опасности, признавая себя полностью неспособным быть их предводителем.

Такое сильное сопротивление со стороны Охотника За Скальпами не могло не оказать своего действия -- разбойникам пришлось уступить. Тогда, бросившись в другую крайность, разбойники стали умолять Сандоваля остаться их атаманом. Сандоваль после того, как заставил их долго упрашивать себя, чтобы убедить в искренности своего поведения, кончил тем, что сдался на их просьбы. Он согласился наконец сохранить власть, которую втайне, несколько минут назад, так боялся утратить.

Мир был восстановлен как по волшебству. Пока разбойники выпивали целые реки вина, празднуя счастливое завершение дела, атаман отвел своих гостей в одно из отделений пещеры, где те наконец могли отдохнуть.

Между тем Сандоваль, который (справедливо или нет) считал в течение нескольких минут, что из-за Белого Охотника За Скальпами ему угрожает опасность потерять власть, в глубине души не простил этого и решил отомстить при первом же случае.


## Глава XIII. Беседа


Как мы уже знаем, Транкиль и Чистое Сердце удалились при первой возможности и возвратились в домик охотника, где Эусебио уже приготовил все, чтобы принять их достойным образом.

Чистое Сердце был слишком меланхоличен по натуре, а канадец слишком занят своими мыслями, чтобы этих двоих людей могло заинтересовать что бы то ни было на грубом индейском торжестве. Весь этот шум, все волнение только утомили их, и они ощутили потребность покинуть празднество.

Сеньора Хесусита встретила их с сияющей и спокойной улыбкой, которая озаряла ее лицо, как солнечный луч, просвечивающий сквозь тучи.

Она с большой готовностью удовлетворяла малейшие их желания и была, казалось, очень довольна их возвращением, стараясь тысячей мелких услуг, секретом которых обладают только женщины, удержать их у себя как можно дольше.

Домик охотника, тихий и удобный, хотя и был на взгляд европейца лишь немногим лучше самой жалкой деревенской лачужки, тем не менее составлял резкий контраст с вигвамами индейцев, которые не только кишат всевозможными насекомыми и отвратительно неряшливы, но в которых отсутствуют даже самые незатейливые вещи, украшающие быт.

Почтительно поцеловав в лоб свою мать, пожав руку Эусебио и приласкав радостно прыгавших собак, Чистое Сердце сел за стол и сделал Транкилю знак последовать его примеру.

Со вчерашнего дня в лице старого охотника и в его манере поведения произошла какая-то странная перемена. Он, державший себя всегда так свободно, казалось, чувствовал теперь стеснение. Глаза его потеряли свой прежний блеск, придававший лицу благородное выражение, брови беспрестанно хмурились под влиянием какой-то затаенной мысли, и даже речь была не так откровенна, как прежде.

Молодой человек задумчиво, с печальной улыбкой следил за охотником. Когда обед был кончен и трубки зажжены, Чистое Сердце, жестом попросив мать и Эусебио выйти из комнаты, повернулся к канадцу.

-- Гость мой, -- сказал он ему почтительно, -- мы ведь давние друзья, хотя и знакомы друг с другом не очень давно, не так ли?

-- Конечно, Чистое Сердце. В прерии и дружба, и вражда быстро стареют, а мы встретились при таких обстоятельствах, когда люди в несколько минут оценивают один другого.

-- Позвольте задать вам один вопрос, -- сказал Чистое Сердце.

-- Пожалуйста! -- ответил охотник.

-- Но скажите сначала, -- продолжал молодой человек, -- обещаете ли вы ответить на него?

-- Почему же нет? -- спокойно проговорил Транкиль.

-- Quien sabe! -- как мы, испано-американцы, выражаемся, -- заметил с улыбкой молодой охотник.

-- Ба-а! -- беспечно протянул канадец. -- Задайте ваш вопрос, я не думаю, что на него невозможно ответить.

-- Но если вы увидите, что это так?

-- Я не могу такого предположить. Вы слишком умны и откровенны, чтобы делать такие ошибки. Итак, говорите смело.

-- Я так и сделаю, если позволите... Итак, слушайте. Я вас слишком хорошо знаю (вернее, думаю так), чтобы предположить, что вы приехали сюда с единственной целью навестить меня, тем более, что не сегодня-завтра мы все равно встретились бы в прериях. Из этого следует, что вы предприняли поездку с вполне определенной целью. Какой-то очень серьезный повод заставил вас искать свидания со мной.

Транкиль молча кивнул головой.

После минутного молчания, во время которого Чистое Сердце напрасно ждал ответа собеседника, он снова заговорил:

-- Вот уже два дня, как вы здесь. Несколько раз вам представлялась возможность поговорить со мной откровенно, и скажу кстати, что я ждал этого с большим нетерпением. Я предвидел, что дело касается услуги, которую я должен буду вам оказать. Я был заранее счастлив доказать делом уважение, которое к вам питаю. Между тем вы продолжали хранить молчание и даже, напротив, старались избежать объяснений. Поведение ваше в отношении меня совершенно переменилось. Словом, со вчерашнего дня вы не тот человек, которого я знал: тот не знал колебаний, всегда открыто и смело говорил что думает, какие бы последствия это ни влекло за собой. Разве я ошибаюсь? Отвечайте, охотник.

Канадец некоторое время казался смущенным. Вопрос, заданный ему так прямо, странным образом приводил его в смущение. Наконец он решился, поднял голову и сказал, глядя прямо в глаза собеседнику.

-- Что ж, я не могу этого отрицать. Вы правы, Чистое Сердце. Все, что вы сказали, совершенная правда.

-- А! -- воскликнул молодой человек удовлетворенно. -- Так я не ошибся! Я рад, что это выяснилось.

Канадец пожал плечами, как человек, который рад доставить удовольствие собеседнику, хотя не понимает, чем именно.

Чистое Сердце продолжал:

-- Теперь, во имя дружбы, которой мы связаны, я требую, чтобы вы были откровенны со мной. Без задней мысли, без всяких изворотов признайтесь, по какой причине вы поступили таким образом.

-- Причина эта лестна для тебя, Чистое Сердце, поверьте мне.

-- Я в этом убежден, мой друг, тем не менее я хочу ее знать.

-- В таком случае, -- сказал старик-охотник с интонацией человека, принявшего известное решение, -- зачем мне хранить от вас тайну, тем более, что я пришел просить вашей помощи. Вы узнаете все! Я -- всего лишь неотесанный траппер, который воспитывался в глуши. Я благоговею перед Богом и люблю свободу до безумия. Я всегда старался делать добро своему ближнему и, по мере возможности, за зло платить добром, -- вот, в двух словах, весь мой нравственный мир.

-- Все это истинная правда! -- убежденно сказал на это Чистое Сердце.

-- Благодарю! Благодарю от души, я вам верю! Но все остальное в жизни осталось мне совершенно неизвестным. Пребывание в пустыне развило во мне только инстинкты диких животных, не дав той тонкости чувств, которую развивает даже у самых диких натур городская цивилизация.

-- Признаюсь, я не совсем понимаю истинный смысл ваших слов.

-- Сейчас поймете. С первой минуты как я вас увидел, при первых произнесенных вами словах, я помимо воли почувствовал влечение к вам. Вы стали моим другом за те несколько дней, которые мы прожили вместе, разделяя постель под открытым небом, подвергаясь одним и тем же опасностям, испытывая одни и те же радости и печали. Мне казалось, что я оценил вас по достоинству, и мое расположение к вам возросло. А потому, когда мне понадобился верный и преданный друг, я тотчас же вспомнил о вас, и, не долго думая, немедленно отправился в дорогу, чтобы увидеться с вами.

-- Вы отлично сделали.

-- Я это знаю, -- ответил Транкиль с увлечением. -- Но когда я переступил порог этого скромного домика, мысли мои приняли совершенно иное направление. У меня появилось сомнение, -- не в вас (это было бы невозможно), но относящееся к вашему положению. Словом, оно касалось вашего таинственного образа жизни. Я задал себе вопрос: какие обстоятельства могли заставить такого человека, как вы, поселиться в поселке краснокожих и принять их обычаи, жестокие и резко отличающиеся от наших. При взгляде на вашу мать, такую красивую и добрую, на вашего слугу, относящегося к вам с такой преданностью, на то, как вы живете у себя дома, я подумал, что, наверное, какое-нибудь несчастье неожиданно обрушилось на вас и заставило вас некоторое время жить в изгнании. Но я в то же время понял, что мы с вами не ровня, что существует черта, разделяющая нас, и тут-то я почувствовал себя стесненным в вашем обществе. Вы не вольный охотник, не имеющий иного дома, кроме непроницаемого свода девственных лесов, и иного достояния, кроме ружья. Словом, вы не тот товарищ, не тот друг, с которым я с радостью делился в пустыне всем, что имел. Я не вправе держаться как равный с тем, кого случайное несчастье приблизило ко мне и кто впоследствии, без сомнения, пожалеет об этой дружбе, зародившейся случайно. Поэтому, продолжая по-прежнему любить и уважать вас, я стану на ту ступень, на которой мне надлежит находиться по отношению к вам.

-- И это должно означать? -- спросил резко Чистое Сердце.

-- Что при невозможности быть вашим товарищем и не желая сделаться вашим слугой, я удалюсь.

-- Вы с ума сошли, Транкиль! -- с горестью воскликнул молодой человек. -- То, что вы говорите мне, не имеет смысла, и ваши доводы несостоятельны!

-- Тем не менее... -- отважился сказать канадец.

-- О! -- продолжал тот возбужденно. -- Я ведь дал вам высказаться, не так ли? Я выслушал вас, не перебивая. Теперь -- моя очередь. Вы, сами того не зная, причинили мне самое большое огорчение, какое могли -- вы дотронулись до незажившей и все еще кровоточащей раны, заставили меня вспомнить то, что я напрасно стараюсь забыть и что составляет несчастье всей моей жизни.

-- Я?! -- воскликнул охотник с ужасом.

-- Да, вы! Но не беда! Кроме того, вы действовали слепо, сами не зная, куда заведет вас путь, по которому шли, а потому я не ставлю вам это в вину и впредь не поставлю. Но есть вещь, которая для меня выше всего, которой я дорожу больше жизни, это -- ваша дружба! Я не могу согласиться потерять ее. Откровенность за откровенность: вы узнаете, кто я и какова та причина, которая привела меня в прерии, где мне суждено жить и умереть.

-- Нет! -- ответил Транкиль коротко. -- Я не имею ни малейшего права на вашу откровенность. Вы говорите, что я без умысла причинил вам большое огорчение. Эта сердечная боль только увеличится при вашем призвании. Клянусь вам, Чистое Сердце, я не стану вас слушать.

-- Это необходимо для вас и для меня, мой друг -- таким образом мы лучше поймем друг друга. Тайна, которую я скрываю в своем сердце, -- добавил он с грустной улыбкой, -- тяготит меня, и было бы большим утешением поверить ее истинному другу. А кроме того, мне пенять не на кого. Обрушившееся на меня несчастье, или, вернее, наказание (это слово мне нравится больше) выпало на мою долю вполне заслуженно, хотя, возможно, оно слишком жестоко, и упрекать за это я могу только себя самого. Жизнь моя -- долгое искупление прошлого; к несчастью, меня приводит в ужас мысль, что настоящего и даже будущего будет недостаточно, чтобы искупить его.

-- Вы забыли о Боге, сын мой! -- сказал торжественный голос. -- Непогрешимый Бог будет вашим судьей. Когда Он сочтет ваше искупление достаточным, Он сумеет его прекратить.

И Хесусита, уже несколько минут прислушивающаяся к разговору двух собеседников, положила свою нежную белую руку на плечо сына, взглянув на него с великой любовью, присущей только матерям.

-- О, я неблагодарный! -- воскликнул молодой человек с горечью. -- В своем бесконечном эгоизме я на минуту забыл о вас, которая покинула все ради меня.

-- Рафаэль, ты -- мой первенец. То, что я сделала девять лет тому назад, я сделала бы и теперь. Но пусть сказанное мной послужит тебе утешением. Я горжусь тобой, сын мой, и, хотя ты причинил мне много горя в прошлом, сейчас ты принес столько же радости. Разве все индейские племена, населяющие бескрайние прерии, не питают к тебе уважения, граничащего с благоговением? Разве имя, которое дали тебе эти первобытные люди, не служит синонимом чести? Разве ты, наконец, не Чистое Сердце -- человек, слово которого имеет силу закона, человек, которого уважают и любят друг и недруг. Чего же большего ты хочешь?

Молодой человек покачал головой.

-- Увы, мать моя, -- сказал он глухо, -- разве я смогу забыть когда-нибудь, что был игроком, убийцей, поджигателем!

Транкиль вздрогнул.

-- О! Это невозможно! -- пробормотал он.

Молодой человек услышав это, обернулся в его сторону.

-- Да, мой друг, -- сказал он, -- я был игроком, убийцей и поджигателем! Ну что? -- добавил он с печальной и едкой усмешкой. -- Вы и теперь все так же считаете себя недостойным моей дружбы? Вы все еще думаете, что вы мне не ровня?

Молодой человек вопросительно взглянул на канадца. Тот встал, подошел к Хесусите, и, поклонившись ей почтительно, с оттенком восхищения, проговорил:

-- Сеньора, каково бы ни было преступление, совершенное человеком в минуту неудержимого возбуждения, невзирая на свою вину, он должен быть оправдан, если сумел внушить к себе такую прекрасную, великую и благородную преданность, как ваша. Вы -- святая женщина, сударыня! Надейтесь! Бог, который все может, сумеет, когда настанет время, осушить ваши слезы и заставит вас забыть горести, послав им на смену великие радости. Я только бедный человек без разума и образования, но чувства мои никогда не обманывали меня. Я убежден, что как бы ни был некогда преступен ваш сын, в настоящее время его простило даже то лицо, которое, вынуждено было осудить его, и что впоследствии оно даже пожалело об этом.

-- Спасибо, мой друг, -- сказал Чистое Сердце. -- Я уверен, что ваши слова сказаны от души! За себя и за свою мать благодарю вас. Вы прямой и честный человек. Вы возвратили мне веру в себя, которая подчас покидает меня, и подняли меня в моих собственных глазах. Но искупление, на которое я сам себя осудил, не будет полным, если я не расскажу вам обо всех событиях моей жизни. Не откажите мне в этом! -- воскликнул он, увидев отрицательный жест охотника. -- Так нужно! Поверьте мне, Транкиль, рассказ мой содержит много поучительного. Как путник, который в конце долгого и трудного путешествия с чувством удовлетворения бросает взгляд на пройденный путь, так и я буду испытывать мучительное, но вместе с тем отрадное ощущение, возвращаясь к первым ужасным событиям моей жизни.

-- Да, -- сказала Хесусита, -- ты прав, сын мой. Надо иметь мужество оглянуться назад, чтобы хватило сил с достоинством идти вперед. Только возвратившись к прошлому, ты поймешь настоящее и получишь надежду на будущее. Говори, говори, сын мой, и если в течение твоего рассказа тебе изменит память или покинет мужество, ну что ж! Я здесь! Я буду возле тебя, как всегда, и то, что ты не сможешь сказать, то скажу я!

Транкиль с восхищением смотрел на удивительную женщину, слова и жесты которой так гармонировали друг с другом и были исполнены такого достоинства, на прекрасном лице которой отражались ее благородные чувства. Он казался самому себе ничтожным по сравнению с этой избранной натурой, преисполненной самой великой страсти -- материнской любви.

-- Чистое Сердце, -- сказал он с волнением, которого не смог в себе подавить, -- если вы этого требуете, я выслушаю рассказ о событиях, которые были причиной вашего переселения в пустыню. Но знайте, что бы я ни услышал, заверяю вас в том, что никогда вам не изменю. А теперь, будете ли вы говорить или оставите вашу тайну при себе, мне все равно! Помните только одно -- я принадлежу вам душой и телом, несмотря ни на что, хотя бы все были против вас, и сегодня, и завтра, и через десять лет. Я клянусь вам в этом, -- добавил он с некоторой торжественностью, -- душой моей дорогой и горячо оплакиваемой мною матери, прах которой покоится на кладбище в Квебеке! Теперь продолжайте, я готов вас слушать.

Чистое Сердце горячо ответил на дружеское рукопожатие охотника и усадил его возле себя по правую сторону, тогда как Хесусита села по левую.

-- Итак, слушайте, -- начал он.

В эту минуту дверь отворилась и в ней показался Эусебио.

-- Mi amo [Мой господин -- исп.], -- сказал он, -- индейский вождь по имени Черный Олень желает говорить с вами.

-- Как! Черный Олень? -- воскликнул охотник с удивлением. -- Но он в эту минуту должен участвовать в свадебных празднествах.

-- Простите меня, -- возразил Транкиль, -- вы забыли, Чистое Сердце, что, когда мы покинули празднество, вождь подошел к нам и сказал шепотом, что должен сообщить нам что-то важное.

-- Правда! Я действительно об этом забыл. Пусть он войдет, Эусебио. Друг мой, -- добавил он, обращаясь к Транкилю, -- я не могу сейчас начать рассказ, который будет прерван на первом слове, но надеюсь, что скоро вы все узнаете.

-- Не буду мешать вам заниматься делами индейцев, -- сказала с улыбкой Хесусита. С этими словами она вышла из комнаты.

Мы должны признаться, что Транкиль был в душе очень рад, что ему помешали слушать рассказ о каких-то тяжелых событиях. Благородный охотник обладал драгоценным свойством нимало не интересоваться прошлым людей, которых любил. Прямой и честный по натуре, он боялся, чтобы они не упали в его мнении. А потому он с удовольствием согласился отложить признание Чистого Сердца до другого раза и мысленно был даже благодарен Черному Оленю за то, что тот появился так кстати.

Эусебио ввел индейца.

Черный Олень, отрешившийся от своей напускной и привычной индейцам невозмутимости, казался очень озабоченным. Ни его мрачное лицо, ни сурово сдвинутые брови не напоминали в нем человека, который только что заключил давно желанный брак. Напротив, походка его была так торжественна, лицо носило выражение такой суровости, что это сразу бросилось в глаза обоим охотникам.

-- Ого! -- воскликнул Чистое Сердце веселым тоном. -- У вас очень мрачный вид! Не увидели ли вы при въезде в селение пять ворон по правую сторону от вас? Или нож ваш трижды вонзился в землю? Каждому известно, что это дурные приметы.

Прежде чем ответить, вождь окинул комнату подозрительным взглядом.

-- Нет, -- сказал он тихо и сдержанно, -- Черный Олень не видел пяти ворон по правую сторону от себя, но он видел по левую сторону от себя лисицу, а в кустарнике целую стаю сов.

-- Знаете, вождь, я вас совсем не понимаю! -- воскликнул Чистое Сердце, смеясь.

-- И я тоже! -- заметил Транкиль с лукавой улыбкой.

Вождь мужественно вынес двойную насмешку.

Ни один мускул его лица не дрогнул, напротив, черты его стали еще более мрачными.

-- Пусть братья мои смеются, -- сказал он. -- Они бледнолицые. Какое им дело до того, что случится с индейцами!

-- Простите, вождь, -- возразил Чистое Сердце, сразу став серьезным. -- Ни я, ни мой друг не хотели обидеть вас.

-- Я знаю это, -- сказал вождь. -- Братья мои не могли предположить, что в такой день, как сегодня, я могу быть печален.

-- Вы правы. Но теперь уши наши открыты. Пусть брат мой говорит, мы выслушаем его с тем вниманием, которого заслуживают его слова.

Индеец, казалось, с минуту колебался. Но затем, нагнувшись к Чистому Сердцу и Транкилю, сидевшим рядом с ним, тихо произнес.

-- Положение серьезно. У меня в распоряжении только несколько минут. Пусть братья слушают меня внимательно, я должен вернуться в хижину Черной Птицы, где меня ждут друзья и родные. Слушают ли меня мои братья?

-- Мы слушаем, -- ответили в один голос охотники.

Прежде чем снова заговорить, Черный Олень тщательно осмотрел стены комнаты и отворил двери, точно боялся, что его подслушают. Удостоверившись в том, что никто его не может услышать, он возвратился к охотникам, с любопытством наблюдавшим за его странным поведением, и понизил голос до шепота:

-- Большая беда угрожает команчам-антилопам.

-- Почему, вождь?

-- Апачи скрываются в окрестностях селения.

-- Как вы это узнали?

-- Я их видел.

-- Мой брат видел апачей?

Вождь тонко улыбнулся.

-- Да, -- сказал он, -- Черный Олень великий храбрец, у него чутье борзых, принадлежащих его брату. Он почуял врага. Почуять -- значит для воина видеть.

-- Да, но пусть брат мой остережется. Чувства -- плохой советчик, -- возразил Чистое Сердце.

Черный Олень пренебрежительно пожал плечами.

-- Сегодня ночью в лесу не было ни малейшего движения воздуха, а между тем листья на деревьях шевелились, трава волновалась.

-- Да, это удивительно! -- сказал Чистое Сердце. -- Посланный от апачей-бизонов в настоящее время в нашем селении. Если так, мы -- жертвы ужасного предательства.

-- Голубая Лисица -- изменник, предавший свой народ, -- сказал индеец с некоторым волнением, -- чего можно ждать от такого человека? Он пришел сюда, чтобы усыпить бдительность воинов.

-- Да, -- сказал Чистое Сердце задумчиво. -- Очень может быть. Но что же делать? Предупредил ли брат мой об этом вождей?

-- Да. В то время как Голубая Лисица просил глашатая созвать совет, Черный Олень говорил с Черной Птицей, Прыгающей Пантерой и Рысью.

-- Отлично. Что они решили?

-- Решили под благовидным предлогом оставить Голубую Лисицу заложником. С закатом солнца двести воинов под предводительством Чистого Сердца нападут на врага. Черный Олень будет их проводником. Враг знает, что лазутчик его в селении. Он сам попадет в расставленный им капкан.

Чистое Сердце несколько минут молчал, он соображал.

-- Пусть брат мой слушает, -- сказал он наконец. -- Я готов повиноваться приказанию совета вождей племени, но не хочу, чтобы воинов, которые будут вверены моему попечению, задушили. Апачи-бизоны -- старые, болтливые и крикливые бабы и трусы, которым мы будем давать юбки всякий раз, как встретимся с ними в прериях лицом к лицу. Но теперь -- иное дело, теперь они находятся в засаде, в местности, выбранной ими заранее. Ее преимущества им хорошо известны. Как бы хорошо ни повел молодых людей мой брат, апачи их выследят, а этого нельзя допустить.

-- Что же сделает мой брат? -- спросил Черный Олень с чуть заметной тревогой.

-- Солнце прошло уже две трети своего пути. Черный Олень лично предупредит воинов, что каждый из них должен отправиться отдельно от других к горе Черного Медведя через час после захода солнца. Это ни в ком не возбудит подозрения, все будут думать, что они отправились на охоту. Если неприятель разослал шпионов, то и им не придет в голову, что охотники, разъехавшиеся в разные стороны, посланы для нападения на неприятеля. Затем, когда солнце скроется, мой брат, белый охотник и я сядем в священной пещере Красной горы на лошадей и присоединимся к краснокожим. Хорошо ли я сказал? Нравится ли это моему брату?

Пока Чистое Сердце излагал свой план, вождь обнаруживал признаки живейшей радости и восхищения.

-- Мой брат хорошо говорил! -- ответил он. -- Разум его велик, хотя волосы его черны. Мудрость Владыки Жизни царит в нем. Все будет сделано так, как он хочет. Черный Олень будет повиноваться ему. Он в точности исполнит мудрые советы своего брата.

-- Хорошо! Пусть брат мой будет осторожен, Голубая Лисица очень хитер.

-- Голубая Лисица -- собака, которой Черный Олень отрежет уши. Пусть мой брат охотник не беспокоится. Все будет сделано так, как он хочет.

Обменявшись еще несколькими словами с Чистым Сердцем, чтобы сговориться с ним окончательно, Черный Олень удалился.

-- Вы поедете со мной, Транкиль, не так ли? -- спросил молодой человек канадца, когда они остались наедине.

-- Pardieu! [Еще бы! -- фр.] Разве вы в этом сомневаетесь? -- ответил тот. -- Что мне здесь делать без вас? Я предпочитаю сопровождать вас, тем более, что, по моему мнению, нам предстоит резня.

-- Вы не ошиблись. Для меня очевидно, что апачи не рискнули бы приблизиться к селению, если б их было мало.

-- Двухсот человек в таком случае недостаточно! Вы должны потребовать еще людей.

-- Зачем? При внезапном нападении обычно сильнее тот, кто нападает -- мы постараемся атаковать врага.

-- Правда, карамба! Я в восторге от этого. Давно уж я не слышал запаха пороха; я чувствую, что начинаю покрываться ржавчиной. Это встряхнет меня.

В ответ на это Чистое Сердце рассмеялся, Транкиль ему вторил. После этого они заговорили о другом.


## Глава XIV. Два врага


В северных широтах Америки ночь наступает почти мгновенно и незаметно, сумерек там нет вовсе. Не успеет солнце исчезнуть с горизонта, настает глубокая ночь. В то время года, когда происходили события, служащие предметом нашего рассказа, солнце садилось в семь часов.

Полчаса спустя Транкиль и Чистое Сердце выехали из дома в селение верхом на прекрасных мустангах, сопровождаемые Эусебио, который во что бы то ни стало желал принять участие в этой экспедиции. Ни просьбы, ни увещания не могли заставить его остаться дома. Проехав всего несколько шагов по площади, канадец взялся за повод лошади молодого человека.

-- Что вы хотите от меня? -- спросил тот.

-- Разве мы не возьмем с собой наших товарищей? -- ответил вопросом на вопрос охотник.

-- А вы считаете, что это необходимо?

-- Э! За исключением монаха, который мало на что годен, все -- отличные ребята, и ружья их могут при случае очень пригодиться нам.

-- Вы правы, предупредите их, посвятите в двух словах в дело и догоняйте меня.

-- А как вы думаете, отъезд такого большого числа всадников не возбудит подозрений у Голубой Лисицы, который, без сомнения, бродит где-нибудь поблизости?

-- Ни в коем случае! Это ведь белые. Если бы он видел, что таким образом уезжают индейские воины, он, конечно, заподозрил бы неладное, но охотники!.. Он никогда не подумает, что им известен его обман.

-- Может быть, вы правы, но лучше бы убедиться в этом. Подождите меня, я вернусь через десять минут.

-- Хорошо, поезжайте.

Транкиль быстро отъехал, а Чистое Сердце и Эусебио, остановив лошадей, стали ждать его возвращения.

Авантюристы с радостью приняли предложение Транкиля. Для таких людей, как они, сражение -- праздник, особенно если дело идет о том, чтобы воевать с индейцами. Не прошло и десяти минут, как канадец со своими товарищами уже присоединился к молодому человеку.

Маленький отряд бесшумно выехал из селения.

Чистое Сердце ошибался, предположив, что Голубая Лисица не поднимет тревоги, увидев, что белые охотники покинули селение.

Краснокожий, замышляющий измену, пристально следил за всеми поступками обитателей этого селения. От него не ускользнуло ни малейшее их движение, и хотя вождь команчей действовал с большой осмотрительностью, вождь апачей заметил, что за ним наблюдают и, несмотря на оказанные ему почести, в действительности он -- пленник.

Он сделал вид, что совершенно не подозревает того, что происходит, и только удвоил свое внимание.

В течение дня он наблюдал, как несколько воинов по двое, по трое и даже по четыре человека сели на лошадей, выехали из селения и скрылись в лесу. Ни один из этих воинов не вернулся в селение к закату солнца, это навело краснокожего на размышления. Наконец он пришел к заключению, что замысел его раскрыт и команчи собираются в свою очередь сделать попытку напасть на тех, кто хотел заманить их в ловушку. Отъезд охотников разрушил его последние сомнения на этот счет.

Положение становилось критическим -- его волосы были в опасности. Команчи, вернувшись из экспедиции, начнут танцевать танец скальпа, и самым великолепным украшением праздника будет вождь апачей, который хотел ловко заманить их в капкан.

Голубая Лисица был известен как знаменитый воин. Он славился небывалой смелостью и хладнокровием. Голубая Лисица как истинный краснокожий никогда не колебался, если обстоятельства заставляли его вместо храбрости употреблять в дело хитрость и обман. Ему казалось смешным, а главное, бесполезным рисковать жизнью бесцельно.

Голубая Лисица сидел на корточках перед входом в почетную хижину, отведенную для него команчами на все время его пребывания среди них и невозмутимо курил трубку в тот момент, когда белые охотники проезжали мимо. При виде их он не обнаружил ни удивления, ни любопытства, но, почти незаметно повернув голову, следил за всадниками горящими глазами до тех пор, пока они совсем не исчезли во мраке ночи.

Мы уже говорили о том, что ночь была очень темной. Селение, казалось, погрузилось в ночной сон. Индейцы удалились в свои хижины, и только время от времени какой-нибудь одинокий краснокожий пересекал быстрыми шагами площадь, торопясь домой.

Голубая Лисица все продолжал курить у входа в хижину, но вот рука его, державшая трубку, упала на колени, и голова свесилась на грудь. Казалось, вождь апачей под влиянием наркотического действия табака морише, как это часто случается с индейцами, заснул во время курения. Прошло довольно много времени, а индеец не сделал ни одного движения.

Спал ли вождь в действительности? На этот вопрос никто не мог бы ответить. Его ровное, спокойное дыхание, его непринужденная поза -- все, казалось, свидетельствовало о том, что он на самом деле спит. Между тем стоило какому-нибудь шуму неожиданно коснуться его слуха, как незаметная дрожь пробегала по всему телу индейца и его раскосые глаза приоткрывались. Возможно, это объяснялось инстинктивной осторожностью, свойственной этому народу, но, скорее, желанием исследовать причину шума. Так решил бы каждый при виде того, как краснокожий начинал вглядываться в царивший вокруг него мрак.

Вдруг занавесь у дверей хижины раздвинулась, и грубая рука легла на плечо спящего (или притворявшегося спящим) . При этом неожиданном прикосновении вождь вздрогнул и вскочил, точно его ужалила змея.

-- Ночи холодны, -- сказал иронический голос, неприятно прозвучавший в ушах Голубой Лисицы, -- росы обильны и леденят кровь. Брат мой поступает дурно, задремав на открытом воздухе, когда у него есть удобная и просторная хижина.

-- Благодарю моего брата за его благосклонное замечание. Действительно, ночи очень холодны, и лучше спать в хижине, чем под открытым небом, -- ответил мягким и сонным голосом только что проснувшегося человека Голубая Лисица, сделав над собой большое усилие, чтобы притушить огонь своих глаз и придать лицу спокойное выражение.

Он вошел в хижину ровным шагом человека, который очень доволен полученным предостережением. Внутри хижины горел большой костер, кроме того, она освещалась факелом, воткнутым в землю и разливавшим вокруг кровавый колеблющийся свет.

Человек, сделавший Голубой Лисице такое добросердечное замечание, опустил занавесь у входа и вошел в хижину вслед за индейцем.

Это был Черный Олень. Не говоря ни слова, он присел к огню и стал методично раскладывать поленья для костра.

Голубая Лисица несколько секунд смотрел на него с неопределенным выражением, затем подошел и стал рядом.

-- Братья мои -- команчи-антилопы -- великие воины, -- сказал он с едва заметной иронией в голосе. -- Они лучше всех знают законы гостеприимства.

-- Команчи-антилопы, -- ответил спокойно Черный Олень, -- знают, что Голубая Лисица -- знаменитый вождь и один из самых великих храбрецов племени апачей-бизонов, а потому желают относиться к нему с почтением.

Апач поклонился.

-- Поручено ли моему брату, великому воину, для почета сторожить меня?

-- Мой брат -- гость команчей, а потому имеет право на особое внимание.

Как два опытные дуэлянта скрещивают оружие, проверяя ловкость друг друга, так и оба вождя сразу поняли, что силы их равны, и потому отступили, чтобы возобновить поединок на другой почве.

-- Итак, -- начал снова Голубая Лисица, -- брат мой останется в хижине вместе со мной?

Черный Олень утвердительно кивнул головой.

-- О-о-а! Теперь я знаю, с какой целью вожди команчей так поступили со мной. Им известно, что хотя Черный Олень и Голубая Лисица приняты каждый в свое племя, они, вместе с тем, дети одного могущественного племени, племени пауни-змей, а потому вожди команчей предположили, что оба вождя будут рады поговорить друг с другом о первых годах их жизни. Брат мой поблагодарит от имени Голубой Лисицы вождей своего племени. Я не ожидал от них такого доказательства их внимания.

-- Моему брату справедливо дали название лисицы, -- отвечал вождь команчей коротко, но с оттенком язвительности, -- тонкость его понимания велика!

-- Что этим хочет сказать мой брат? -- спросил вождь апачей с самым удивленным видом, какой только сумел изобразить.

-- Я говорю правду, и мой брат знает это хорошо, -- ответил Черный Олень. -- К чему нам изощряться друг перед другом в хитрости? Мы знаем один другого с давних пор. Пусть мой брат выслушает меня: команчи-антилопы не неопытные дети, как это думают апачи, они знают, с какой целью брат мой явился в их зимний атепетль.

-- О-о-а! -- воскликнул Голубая Лисица. -- Я слышу голос пересмешника, поющего у моего уха, но, между тем, не понимаю, что он хочет сказать.

-- Может быть, но чтобы рассеять сомнения моего брата, буду говорить с ним открыто.

-- Умеет ли так говорить мой брат? -- сказал Голубая Лисица с насмешкой.

-- Вождь сам будет судить об этом. Вот уже несколько лун апачи-бизоны ищут случая отомстить команчам за поражение, которое потерпели от них. Но апачи -- старые боязливые бабы, которые не умеют даже хитрить, команчи дадут им юбки и пошлют их рубить дрова в лесу.

Брови Голубой Лисицы грозно сдвинулись при этом кровном оскорблении, глаза яростно сверкнули, но он сумел сдержаться. С достоинством выпрямившись, индеец величественно запахнул плащ из бизоньей шкуры.

-- Мой брат Черный Олень забыл, с кем он говорит. Голубая Лисица послан своим племенем к команчам, он находится под защитой тотема антилопы, он выкурил священную трубку, и к нему должны относиться с почтением.

-- Вождь апачей ошибается, -- ответил Черный Олень, презрительно усмехаясь, -- он не посланец храброго племени, он всего лишь шпион стаи бешеных собак. В то время, когда Голубая Лисица старается обмануть вождей команчей и усыпить их внимание, собаки-апачи притаились, как медведи, в траве и ждут сигнала, который отдаст им в руки их беззащитных врагов.

Окинув хижину быстрым взглядом, Голубая Лисица выхватил нож и бросился на своего врага.

-- Умри, собака! -- воскликнул он, взмахнув ножом.

С самого начала этой своеобразной беседы Черный Олень не сдвинулся с места, он продолжал спокойно сидеть на корточках у огня, но его взгляд следовал за каждым движением вождя апачей. Когда тот со всего размаха прыгнул на него, Черный Олень резким движением отклонился в сторону, с необыкновенной быстротой вскочил на ноги, охватил вождя своими мускулистыми руками, после чего оба противника повалились на землю, переплетясь, как змеи.

При падении они опрокинули факел, который тотчас же потух. Борьба двух людей продолжалась, борьба страшная, молчаливая, не на жизнь, а на смерть. Каждый из них старался вонзить свой нож в другого. Они были почти одного возраста, силы их и ловкость были равны, их воодушевляла беспощадная ненависть. В этом ужасном поединке, который должен был закончиться смертью одного из борющихся, противники пренебрегали тонкостями, обычно применяемыми в дуэлях. Никто из них не думал о том, что может быть убит, лишь бы враг его получил смертельный удар. Но Черный Олень имел большое преимущество перед ослепленным яростью противником, который не мог рассчитать ни одного из своих движений и поэтому не мог продолжить страшного поединка, не став жертвой безумной ярости, которая толкнула его к нападению на вождя команчей. Напротив, Черный Олень, сохранив полное самообладание, действовал очень осмотрительно и сумел так ловко схватить за руки своего врага, что тот совершенно лишился возможности употребить в дело оружие. Все усилия Черного Оленя сводились лишь к тому, чтобы свалить вождя апачей на продолжавший гореть в центре хижины костер.

Враги боролись уже долго, и все еще невозможно было угадать, кто выйдет победителем из этого поединка. Вдруг занавесь у входа в хижину приподнялась, и хижина осветилась ярким, ослепительным светом. Внутрь вошли несколько человек, это были команчские воины. Все, что произошло в эти минуты, было оговорено заранее между ними и Черным Оленем, однако они опоздали. Их против воли задержали важные обстоятельства, и, приди они пятью минутами позже, их вмешательство запоздало бы и один из двух борющихся скорее всего оказался бы мертвым, -- настолько поединок двух врагов был яростен и беспощаден.

Когда Голубая Лисица увидел помощь, явившуюся к его врагу, он мгновенно оценил свое положение и счел себя погибшим. Тем не менее свойственные индейцам лукавство и хладнокровие не покинули его в эту критическую минуту -- краснокожие, как бы ни была велика их ненависть к врагу, никогда не убивают его, если он сдался добровольно.

Как только вождь апачей увидел команчей, он тотчас же опустил руки, которые как тиски охватывали туловище Черного Оленя, сковывая его движения, откинул голову назад, закрыл глаза и замер.

Голубая Лисица знал, что на него будут смотреть как на пленного, и приговорят к пыткам, но надеялся, что сумеет ускользнуть до исполнения приговора, как бы его тщательно ни охраняли. Это был единственный шанс, оставшийся в его распоряжении, и он не желал терять его.

Черный Олень поднялся, изнуренный борьбой, но вместо того, чтобы вонзить нож в лежащего у его ног безоружного противника, заткнул его за пояс.

Расчет вождя апачей оказался верным: до начала пыток ему нечего было бояться своего врага.

-- Голубая Лисица -- великий храбрец, он сражался как храбрый воин, -- сказал Черный Олень. -- Он должен чувствовать себя утомленным. Пусть он встанет. Вождь команчей отнесется к нему с тем уважением, какого тот заслуживает. -- И, сказав это, он протянул Голубой Лисице руку, чтобы помочь подняться.

Вождь апачей не сделал ни одного движения, чтобы взять свое оружие, и, смело ухватившись за протянутую руку, встал.

-- Собаки-команчи увидят смерть воина, -- сказал он насмешливо. -- Голубая Лисица смеется над их пытками, они не смогут заставить дрогнуть ни один его мускул.

-- Хорошо! Мой брат увидит! -- И обратившись к стоявшим безмолвно воинам Черный Олень добавил: -- Когда умрет этот воин?

-- Завтра на закате солнца, -- коротко ответил старший из индейцев.

-- Мой брат слышал, -- сказал Черный Олень. -- Не хочет ли он что-нибудь сказать?

-- У него есть одно возражение.

-- Пусть брат говорит -- наши уши открыты.

-- Голубая Лисица не боится смерти, но прежде, чем отправиться в счастливые поля охотиться под милостивым взглядом могущественного Владыки Жизни, ему еще многое необходимо сделать на земле.

Команчи утвердительно кивнули головами.

-- Голубой Лисице необходимо возвратиться к воинам своего племени, -- продолжал вождь апачей.

-- Сколько времени вождь будет отсутствовать?

-- Целую луну.

-- Хорошо! Что сделает вождь в подтверждение своих слов, чтобы команчи ему поверили?

-- Голубая Лисица оставит за себя заложника.

-- Вождь апачей-бизонов -- великий храбрец! Какой вождь из его племени или воин будет в состоянии его заменить и умереть, если его позабудут выручить?

-- Я дам кость от костей моих, кровь от моей крови! Сын мой заменит меня.

Команчи обменялись взглядами.

Воцарилось долгое молчание. Вождь апачей, горделиво завернувшись в свой плащ, невозмутимо ждал. Черты его неподвижного лица не отражали ни одного из чувств, волновавших его.

Наконец Черный Олень заговорил:

-- Мой брат напомнил мне дни нашей молодости, когда мы были детьми пауни-змей и охотились вместе в прериях верхнего Миссури. Первые годы жизни -- самые лучшие годы, слова моего брата заставили радостно забиться мое сердце. Я буду к нему добр -- сын заменит его, хотя он и очень молод. Он умеет ползать, как змея, летать, как орел, рука его сильна в боях. Но пусть Голубая Лисица подумает прежде, чем взять на себя такое обязательство. Если вечером через двадцать восемь солнц мой брат не займет свое место у столба пыток, сын его умрет!

-- Благодарю моего брата, -- ответил вождь апачей твердо. -- В день двадцать восьмого солнца я вернусь, вот моя рука.

-- Вот моя.

И оба врага, пытавшиеся за несколько минут перед тем убить друг друга, обменялись сердечным рукопожатием. После этого Голубая Лисица отвязал ремень из змеиной кожи, связывавший его волосы в виде обруча, и выдернул белое орлиное перо, торчавшее за правым ухом.

-- Пусть мой брат одолжит мне нож, -- сказал он.

-- Собственный нож моего брата лежит у его ног, -- ответил любезно Черный Олень. -- Такой великий воин не должен оставаться безоружным, пусть он поднимет его.

Вождь апачей поднял свое оружие и засунул за пояс.

-- Вот перо вождя, -- сказал он, передавая перо Черному Оленю. Отрезав прядь волос, которые теперь в беспорядке падали ему на плечи, он добавил: -- Пусть мой брат сохранит эти волосы, они составляют часть скальпа, который теперь принадлежит ему. Вождь сдержит свое слово и приедет требовать их обратно в условный день и час.

-- Хорошо, -- ответил Черный Олень, взяв волосы и перо. -- Пусть мой брат следует за мной.

Команчи, невозмутимые свидетели этой сцены, потрясли своими факелами, чтобы разжечь их, и все индейцы, выйдя из хижины, направились к хижине совета. Хижина помещалась, как мы уже говорили, посредине площади, между ковчегом первого человека и столбом пыток. Индейцы медленным и торжественным шагом двинулись к столбу пыток. По мере того как они проходили мимо хижин, занавеси на них отдергивались, их обитатели с зажженными факелами в руках присоединялись к шествию, и когда вожди команчей добрались до цели, огромная толпа покрывала площадь. Толпа эта была сдержанна и молчалива.

Было нечто странное и захватывающее в зрелище, которое представляла в ту минуту площадь, освещенная множеством факелов, колеблемых ветром во все стороны.

Вожди стали полукругом у столба пыток, в середине находился Голубая Лисица.

-- Теперь, после того как мой брат отдал залог, он может позвать своего сына, -- сказал Черный Олень. -- Дитя должно быть недалеко отсюда.

Вождь апачей лукаво ухмыльнулся.

-- Маленький орленок всегда следует за могучим полетом отца, -- сказал он. -- Пусть воины расступятся в обе стороны, чтобы дать ему дорогу.

По знаку Черного Оленя толпа расступилась. Голубая Лисица поднес правую руку к губам и три раза с промежутками крикнул ястребом.

Через несколько минут в ответ ему раздался такой же крик, но слабый и отдаленный.

Вождь повторил сигнал. На этот раз ответом был сильный и короткий свист. В третий раз ответный свист раздался совсем близко, затем послышался топот лошадиных копыт и показался индейский всадник, скачущий во весь дух.

Этот воин, не обнаружив ни малейшего удивления, пересек площадь и как вкопанный остановился у столба пыток по правую сторону Голубой Лисицы.

-- Я здесь! -- сказал он.

Воин был сыном вождя апачей. Это был юноша лет шестнадцати, высокий и стройный, черты его лица были красивы, взгляд горделив, поза проста и благородна.

-- Этот юноша -- мой сын, -- сказал Голубая Лисица, указывая на него вождям команчей.

-- Хорошо, -- сказали те, вежливо поклонившись.

-- Согласен ли мой сын остаться заложником вместо своего отца? -- спросил его Черный Олень.

Молодой человек утвердительно кивнул головой.

-- Знает ли мой сын, что если отец его не сдержит своего слова, он умрет вместо отца.

-- Я знаю это, -- ответил тот.

-- Мой сын согласен на это?

-- Я согласен.

-- Хорошо, -- продолжал вождь, -- пусть мой сын смотрит.

С этими словами вождь прибил к столбу пыток волосы и орлиное перо, полученные им от Голубой Лисицы.

-- Эти волосы и это перо останутся здесь до тех пор, пока тот, кому они принадлежат, не придет потребовать их.

Тогда заговорил вождь апачей.

-- Я клянусь на моем тотеме, -- сказал он, -- взять их в назначенное время!

-- О-о-а! Брат мой свободен, -- сказал тогда Черный Олень. -- Вот перо вождя, оно поможет узнать моего брата, если тот встретится с воинами моего племени. Только пусть мой брат помнит, что ему запрещено общаться каким бы то ни было путем с храбрыми воинами своего племени, находящимися засаде около селения.

-- Голубая Лисица будет помнить об этом.

Не взглянув ни разу на неподвижно стоявшего возле него сына, вождь взял перо, которое протягивал ему Черный Олень, сел на лошадь, на которой приехал молодой человек, и умчался галопом, не повернув ни разу головы.

Когда силуэт его исчез во мраке, вожди подошли к юноше, связали его и заперли в хижине совета, приставив к нему несколько часовых.

-- Теперь, -- сказал Черный Олень, -- примемся за других! -- И сев на лошадь, он тоже выехал из селения.


## Глава XV. Засада


Привыкнув к природе Старого Света, которую человек, можно сказать, сам себе создал, к бедным пейзажам, грандиозность которых он умалил, чтобы сделать их более доступными для себя, путешественник даже представить себе не может великолепия, которое представляют собой американские леса ночью при серебристом свете, потоком льющемся от звезд, в то время когда все спит или кажется спящим, и один лишь Божий глаз, никогда не дремлющий, бодрствует во вселенной.

Непонятный, не имеющий причины шум, непрерывно поднимающийся от земли к небу, точно дыхание уснувшей природы, смешиваясь с монотонным журчанием неведомых ручейков, спокойно катящих свои воды по камням русла, таинственный ветерок, время от времени пробегающий по густым вершинам деревьев и тихо пригибающий их макушки, нежно шурша ветвями и листьями, глубокий покой пустыни, покой, который ничто не в состоянии смутить -- все там погружает душу в мечтательное настроение и наполняет ее благоговением к великим творениям Создателя.

Мы в свое время достаточно подробно описали индейское селение, чтобы не возвращаться к этому, а потому ограничимся только добавлением, что атепетль был построен амфитеатром и отлого спускался к реке. Такое расположение лишало неприятеля возможности окружить его, тем более что крепкая изгородь полностью отделяла хижины от леса.

Чистое Сердце и его спутники медленно подвигались вперед, держа ружья наготове, внимательно осматривая окрестности и намереваясь дать залп при малейшем подозрительном шорохе в траве. Между тем все вокруг продолжало оставаться спокойным. По временам до них доносились то крик какого-то животного, то зловещий хохот совы, притаившейся в чаще, и вновь в прерии воцарялось глубокое молчание. Иногда при голубоватом свете луны они видели у реки неясные очертания каких-то фигур -- по-видимому, это были дикие звери, покинувшие свои логовища, чтобы пойти к водопою. Отряд продолжал двигаться без помех и наконец достиг леса. Там густая тень окутала всадников и лишила их возможности различать предметы даже за десять ярдов перед собой.

Чистое Сердце счел неблагоразумным продолжать двигаться по незнакомой местности, где на каждом шагу они рисковали наткнуться на засаду, а потому отряд остановился. Лошадей повалили на бок и перевязали им ноги и морды, чтобы те не могли ни заржать, ни шевельнуться, а сами путешественники притаились в траве, внимательно прислушиваясь и приглядываясь ко всему, что казалось им подозрительным. Время от времени они видели всадников, проезжавших быстрым аллюром по свободному пространству между изгородью селения и лесом. Всадники двигались в разных направлениях, некоторые проезжали так близко от охотников, что едва не касались их, но благодаря принятым мерам предосторожности не замечали присутствия чужих, въезжали в лес и исчезали там. Прошло несколько часов. Охотники, по-прежнему напряженно выжидавшие, никак не могли понять причину опоздания вождя (читателю, однако, эта причина известна). Луна скрылась, темнота стала еще гуще.

Чистое Сердце, не зная, чем объяснить отсутствие Черного Оленя, предположил, что какое-то неожиданное несчастье обрушилось на атепетль, и хотел уже отдать приказ отряду возвращаться, как вдруг Транкиль, который ползком пробрался к открытой поляне и оставался там долгое время в дозоре, присоединился к своим товарищам.

-- Что случилось? -- прошептал Чистое Сердце еле слышно.

-- Я не могу вам этого объяснить, -- ответил охотник. -- Я сам ничего не понимаю. Не больше часа тому назад около меня точно из земли вырос какой-то индеец, вскочил на лошадь, которую я до того и не замечал, и помчался во весь опор по направлению к атепетлю.

-- Странно! -- пробормотал Чистое Сердце. -- И кто был этот индеец?

-- Апач.

-- Апач? Быть не может!

-- Вот это-то обстоятельство и кажется мне непонятным. Каким образом мог апач рискнуть ехать один?

-- Здесь что-то кроется. А что означают сигналы, которые мы слышали?

-- Этот человек отвечал на них.

-- Что же теперь делать?

-- Узнать в чем дело.

-- Да, конечно, но как это сделать?

-- Pardieu, надо присоединиться к нашим друзьям.

Чистое Сердце покачал головой.

-- Нет, -- сказал он, -- этот путь не годится. Я обещал Черному Оленю помочь ему в этой экспедиции и не нарушу своего слова.

-- Очевидно, у индейцев произошли какие-то важные события.

-- Я тоже так думаю. Но не будем отчаиваться, -- добавил он, хлопнув себя полбу, -- мне пришла в голову одна мысль. Скоро мы узнаем, чего нам ждать; предоставьте мне свободу действий.

-- Нужна вам наша помощь?

-- Пока нет. Я буду у вас на виду. Если вы увидите, что я в опасности, выручайте.

-- Хорошо.

Чистое Сердце взял длинную скрученную из кожи веревку, служившую ему арканом, и, освободившись от ружья, которое могло помешать исполнению задуманного плана, лег на землю и пополз, как змея.

Поляна была усеяна срубленными деревьями и огромными камнями. Место это было в высшей степени благоприятно для засады и наблюдательных постов. Чистое Сердце остановился, позади глыбы красного гранита, высота которой позволяла ему встать во весь рост. Огромный камень скрывал охотника почти полностью, и увидеть его можно было только со стороны леса. Но неприятеля, скрывавшегося в лесу, можно было не опасаться -- ночь была настолько черна, что потребовалось бы, ни на минуту не отвлекаясь, наблюдать за каждым движением охотника, чтобы заметить его присутствие здесь.

Чистое Сердце был мексиканцем. Как и все его соотечественники, у которых ловкость и умение владеть оружием вошли в пословицу, он с раннего детства умел обращаться с лассо -- таким опасным в руках его соотечественников.

Лассо, или реата, -- предмет этот имеет два названия -- не что иное, как кожаный ремень, смазанный жиром. Длина такого ремня обычно составляет сорок или пятьдесят футов, на одном конце его находится глухая петля, а другой конец крепко привязан к железному кольцу, прикрепленному к седлу. Всадник берет в правую руку лассо, крутит его вокруг головы, пускает лошадь в галоп и, приблизившись на расстояние тридцати или сорока футов к человеку или животному, которого преследует, бросает лассо таким образом, чтобы мертвая петля упала на плечи жертвы. В тот момент, когда всадник кидает свое оружие, сам он быстро поворачивает лошадь в противоположную сторону, так что неприятель, несмотря на самое активное сопротивление, волей-неволей опрокидывается на землю и волочится вслед за всадником.

Так пользуются лассо, сидя верхом на лошади. Пеший делает это почти так же, только тот, кто использует лассо, не имея в распоряжении лошади, служащей конному большой подмогой, должен обладать большой физической силой, и некоторое время он сам может волочиться вслед за пойманным.

В Мексике, где это оружие считается общеупотребительным, позаботились, конечно, о том, как обороняться от него. Самым действенным средством считается разрезать лассо, поэтому у каждого всадника можно найти в правом сапоге нож с длинным лезвием. Только в большинстве случаев всадник, захваченный врасплох, бывает задушен раньше, чем успеет взяться за нож.

Из сотни всадников, на которых во время битвы или во время преследования накинули лассо, девяносто пять неминуемо падут мертвыми, остальные же избавятся от смерти разве что чудом, столько нужно ловкости, силы и хладнокровия, чтобы разрезать эту мертвую петлю.

Чистому Сердцу пришла в голову мысль сделать затяжную петлю на кожаной веревке и набросить это импровизированное лассо на первого всадника, который проедет мимо него.

Став позади камня, он развернул длинный ремень и прикрепил один конец его к своему туловищу; сделав петлю с тщательностью, которой требовали обстоятельства, он взял в правую руку лассо и стал ждать.

Случай, казалось, хотел прийти на помощь смелому замыслу охотника. Не успел он простоять и десяти минут, как услышал топот лошади, мчавшейся во весь опор.

Чистое Сердце внимательно прислушался. Топот лошадиных копыт приближался с необыкновенной быстротой, и вскоре во мраке ночи возник силуэт всадника.

Путь верхового пролегал на очень незначительном расстоянии от гранитной глыбы, за которой скрывался охотник.

Расставив ноги, чтобы стоять тверже, нагнув туловище немного вперед, он несколько раз покрутил лассо вокруг головы и, в тот момент, когда всадник поравнялся с ним, набросил на него лассо.

Ремень вырвался из рук охотника и, свистя, упал на плечи всадника, выхваченного из седла и сброшенного на землю прежде, чем тот смог дать себе отчет в том, что с ним случилось. Лошадь, скакавшая быстрым аллюром, сделала еще несколько шагов, потом, почувствовав, что потеряла всадника, замедлила ход и вскоре остановилась.

Тем временем охотник одним прыжком бросился к человеку, который не успел даже вскрикнуть и лежал неподвижно там, где был сброшен. Чистое Сердце подумал, что он мертв, но, к счастью, это было не так.

Первой заботой охотника было освободить раненого от петли, сжимавшей горло, чтобы позволить ему дышать. Затем, не тратя времени на то, чтобы рассмотреть, с кем именно имеет дело, он тщательно связал его, вскинул себе на плечи и понес к тому месту, где ждали его товарищи.

Те издали наблюдали происходящее, но были так далеки от догадки, какое средство молодой человек использовал для поимки пленного, что не могли объяснить себе, почему всадник был так быстро сброшен с лошади.

-- О-о! -- сказал Транкиль. -- Вы, кажется, захватили хорошую добычу.

-- Я тоже так думаю, -- ответил Чистое Сердце, опуская свою ношу на землю.

-- Каким образом, pardieu, вам удалось его выбить из седла так ловко?

-- Ах, Боже мой! Самым простым способом: я набросил на него лассо.

-- Parbleu! [Черт возьми! -- франц.] -- воскликнул охотник. -- Я этого не сообразил. Посмотрим, с какой дичью нам придется иметь дело. У этих дьяволов-индейцев очень трудно вытянуть что-либо, когда они задались целью не разжимать рта; этот, по всей вероятности, не захочет говорить.

-- Кто знает? Попытаемся.

-- Хорошо, но прежде всего надо убедиться, что мы имеем дело с врагом. Не слишком приятно будет, если мы взяли в плен одного из наших друзей.

-- Боже упаси! -- сказал Чистое Сердце.

Охотники нагнулись к пленнику, остававшемуся, по-видимому, совершенно безучастным к тому, что происходило вокруг него.

-- Э! -- сказал вдруг канадец. -- Что я вижу! Клянусь Богом, перед нами старый знакомый.

-- Действительно, -- ответил Чистое Сердце, -- это Голубая Лисица.

-- Голубая Лисица?! -- воскликнули охотники с удивлением.

Они не ошиблись. Индейский всадник, на которого Чистое Сердце накинул лассо, был действительно Голубая Лисица, вождь апачей.

Хотя испытанное им потрясение и было очень сильно, оно не лишило его сознания; он лежал, раскрыв глаза, со спокойным выражением лица, считая унизительным жаловаться на дурное обращение, и хладнокровно ждал, что решат относительно него его победители, полагая, что заговорить первым несовместимо с его достоинством.

Чистое Сердце несколько минут внимательно разглядывал его, потом развязал стягивающие индейца веревки и, отодвинувшись от него на несколько шагов, сказал:

-- Пусть мой брат встанет, только старые бабы лежат так долго на земле от такого незначительного падения.

Вождь мгновенно вскочил на ноги.

-- Голубая Лисица -- не старая баба, -- сказал он, -- сердце его широко; он смеется над гневом своих врагов и презирает их ярость, которая не в силах взволновать его.

-- Мы не враги ваши, вождь, мы не питаем к вам ни ненависти, ни гнева. Это вы наш враг. Согласны ли вы отвечать на наши вопросы?

-- Я мог бы и не отвечать, если бы мне заблагорассудилось.

-- Не думаю, -- заметил на это Джон Дэвис, усмехаясь. У нас в распоряжении есть кое-что, что развязывает языки тех, кого мы желаем расспросить.

-- Попробуйте заставить меня говорить, -- ответил индеец высокомерно.

-- Что ж, попробуем! -- сказал американец.

-- Стойте! -- воскликнул Чистое Сердце. -- В этом есть что-то непонятное, и я хочу, чтобы все разъяснилось. Предоставьте мне действовать.

-- Как хотите, -- сказал Джон Дэвис.

-- Как могло случиться, -- начал через минуту Чистое Сердце, -- что вы, который посланы апачами, чтобы вести с команчами переговоры о мире, среди ночи покинули селение не как друг, а как вор, бегущий после совершенного им преступления.

Вождь презрительно усмехнулся и пожал плечами.

-- Зачем долго говорить о том, что произошло; не стоит тратить время. Достаточно вам знать, что я покинул селение с согласия вождей племени. А если я мчался, то это потому, что спешил прибыть в то место, куда направлялся.

-- Гм! -- пробормотал охотник. -- Я позволю себе заметить, вождь, что ответ ваш весьма неубедителен.

-- Я уже дал ответ.

-- Вы думаете, мы им удовлетворимся?

-- Вам придется это сделать.

-- Поступим так: мы с минуты на минуту ожидаем Черного Оленя, пусть он решит вашу участь.

-- Как будет угодно белому охотнику. Когда приедет вождь команчей, мой брат увидит, что Голубая Лисица не солгал, язык его не раздвоен, и слова, которые исходят из его груди, искренни.

-- Я желал бы этого.

В этот момент послышался условный сигнал.

Охотник тотчас ответил на него.

Пять минут спустя вождь команчей и вправду прибыл к тому месту, где его ждали охотники. Первым, на кого упал взгляд Черного Оленя, был Голубая Лисица, стоявший в кругу белых, скрестив руки на груди.

-- Что здесь делает Голубая Лисица? -- спросил он удивленно.

-- Пусть вождь спросит об этом бледнолицых воинов, они ответят, -- сказал вождь апачей.

Черный Олень повернулся к Чистому Сердцу.

Тот, не дожидаясь вопроса, подробно объяснил, что произошло, как он захватил в плен вождя, а также передал содержание разговора, который состоялся между ними.

Черный Олень, казалось, с минуту размышлял.

-- Почему мой брат не показал знака, который я передал ему? -- спросил он.

-- Зачем? Ведь мой брат должен был приехать.

Вождь команчей сдвинул брови.

-- Пусть мой брат остережется и помнит о данном слове, даже тень измены будет стоить жизни его сыну.

Дрожь пробежала по телу индейца, но лицо его оставалось по-прежнему неподвижным, как мраморное изваяние.

-- Голубая Лисица поклялся на своем тотеме, -- сказал он. -- Это -- священная клятва, он ее сдержит.

-- О-о-а! Мой брат свободен, пусть он уезжает без промедления.

-- Мне надо найти мою лошадь, она убежала.

-- Мой брат, вероятно, принимает нас за детей, говоря такие вещи? -- сказал Черный Олень с гневом. -- Лошадь индейского вождя никогда не покидает своего хозяина, пусть он свистнет -- лошадь возвратится.

Голубая Лисица ничего не возразил. Глаза его яростно сверкнули, но это было все, чем он обнаружил свои чувства. Немного нагнувшись вперед, индеец, казалось, несколько минут к чему-то прислушивался. Потом он слегка щелкнул языком и резко свистнул. Почти в то же мгновение в кустах послышался шорох, и лошадь вождя прибежала и положила свою умную голову хозяину на плечо.

Тот потрепал за холку благородное животное, вскочил ему на спину, пришпорил его и помчался во весь дух, не простясь с охотниками, которых этот внезапный отъезд вождя совершенно озадачил.

Джон Дэвис инстинктивным жестом приложил ружье к плечу, намереваясь послать вдогонку беглецу пулю, но Черный Олень резко схватил его за руку.

-- Пусть мой брат не стреляет, -- сказал он, -- шум выстрела выдаст наше присутствие врагам.

-- Вы правы, -- сказал американец, опуская ружье. -- Очень жаль. Я бы с большим удовольствием избавился от этого негодяя с мрачным лицом.

-- Мой брат еще встретится с ним, -- сказал индеец с выражением, не поддающимся описанию.

-- Я надеюсь, и если это случится, никто не помешает мне убить это пресмыкающееся.

-- Никто и не сделает такой попытки, пусть мой брат будет в этом уверен. В другой раз я расскажу вам, как могло случиться, что этому человеку позволили беспрепятственно удалиться, в то время как нам угрожает засада, им организованная. А сейчас не будем терять времени на пустые разговоры. Воины моего племени находятся на своих постах и ждут только сигнала начать сражение. Мои белые братья все так же согласны следовать за мной?

-- Конечно, вождь! Мы здесь для этого, вы можете рассчитывать на нас.

-- Хорошо, но я обязан предупредить моих братьев, что они подвергаются большой опасности.

-- Ба-а! -- возразил на это Чистое Сердце. -- Они будут желанными гостями. Разве мы не привыкли к опасностям?

-- Тогда на коней -- и в путь! Мы должны обмануть обманщиков.

-- Но разве вы не опасаетесь того, что Голубая Лисица поднимет тревогу и предупредит своих, что хитрость его открыта? -- спросил Чистое Сердце.

-- Нет, он этого не может сделать -- он дал клятву.

Охотники не настаивали на своем утверждении, зная, с какой точностью и с каким благоговением индейцы держат клятвы, которые дают друг другу, и честность, с которой они держат слово. Ответ Черного Оленя убедил их, что им нечего опасаться вождя апачей; кроме того, он удалился в направлении, противоположном тому, где скрывались его товарищи.

Лошади были тотчас подняты, с них сняли опутывающие их веревки, и отряд тронулся в путь.

Дорога, по которой ехали охотники, пролегала между двумя оврагами, поросшими густой травой, длина ее достигала двух километров, и оканчивалась она развилкой. Здесь охотники на минуту остановились.

В этом месте, известном у индейцев под названием Лосиного Перегона, Черный Олень назначил свидание сорока лучшим воинам-команчам, которые должны были присоединиться к белым и действовать вместе с ними.

Все произошло так, как хотел вождь. Не успели охотники подъехать к развилке, как команчи высыпали из кустов, за которыми ранее скрывались, и приблизились к Черному Оленю. Были сделаны последние распоряжения, отряд построился в две колонны и двинулся в поход, выслав вперед разведчиков, которые должны были внимательно осматривать росший у дороги кустарник.

Отряд шел почти целый час, и ничто не привлекло его внимания, как вдруг позади раздался выстрел, и почти тотчас же, точно по сигналу, выстрелы стали раздаваться с обеих сторон дороги. Вокруг команчей и белых охотников засвистел град ружейных пуль, и они были осыпаны целой тучей стрел. Потеряв в первый же момент несколько человек, отряд пришел в легкое замешательство -- непременное следствие неожиданной атаки.

С согласия Черного Оленя Чистое Сердце принял на себя командование отрядом. По его приказанию воины разделились на маленькие группы и отступили к развилке, где неприятель не мог атаковать, не обнаружив себя.

К сожалению, во время перемещения отряда Чистого Сердца была допущена серьезная ошибка. Отряд двигался чересчур быстро, и развилка осталась далеко позади него, а потому при отступлении неприятельский огонь преследовал его по всей линии. Чистое Сердце приказал воинам расстроить ряды и идти врассыпную -- маневр, часто используемый в Европе. Всадники тотчас же рассыпались в разные стороны, пытаясь пересечь овраги, за которыми скрывались апачи, но поражаемые пулями и осыпаемые стрелами, которые индейцы пускали с неподражаемой ловкостью, команчи и белые вынуждены были бросить лошадей, надеясь на то, что пешими от дерева к дереву, шаг за шагом смогут ускользнуть от невидимого неприятеля, который проявлял в этой атаке настойчивость, обычно несвойственную диким племенам, у которых успех сражения чаще всего зависел от первого натиска.

Когда отряд достиг развилки, Чистое Сердце приказал ему построиться в каре. До этой минуты апачи хранили молчание, не было слышно ни одного боевого клича, ни один лист не шелохнулся в кустах, не раздалось ни одной команды. Вдруг перестрелка прекратилась, и снова воцарилось молчание. Охотники и команчи переглянулись с удивлением, граничившим с ужасом. Они попали в ловушку, расставленную неприятелем.

Наступил столь страшный момент, что его не может описать ни одно перо. Со всех сторон, справа и слева, сзади и спереди раздались крики, свист, звуки дудок, и апачи ринулись на неприятеля.

Команчи были окружены.

Им ничего не оставалось больше делать, как мужественно умереть.

При этом страшном зрелище невольный трепет пробежал по рядам смелых воинов, но он тотчас же сменился покорностью судьбе: они поняли, что гибель их неминуема. Чистое Сердце и Черный Олень не теряли хладнокровия. Они, по-видимому, еще надеялись на что-то.

Но на что?


## Глава XVI. Танец скальпа


Мы далеки от мысли давать какие-либо оценки по поводу битвы двух диких племен в далекой пустыне. Убеждение, что индейцы всего лишь дикари, звери с человеческим обличием, которых надо истреблять, как диких животных, всеми доступными средствами, даже если те противоречат соображениям гуманности, слишком укоренилось в цивилизованных народах, чтобы мы могли хотя бы попытаться защитить их. А между тем сколько хорошего можно было бы сказать в защиту этого несчастного народа, угнетаемого с тех пор, как европейцы открыли Америку. Легко доказать, что перуанцы и мексиканцы, которых так высокомерно называют варварами грабящие их жалкие авантюристы, были в эпоху своего покорения гораздо цивилизованнее своих притеснителей, имевших перед индейцами только то преимущество, что умели владеть огнестрельным оружием и ходили закованными с головы до ног в железо, тогда как последние употребляли в качестве оружия гораздо более безобидные стрелы и одевались в бумажные ткани.

Изгнанные из общества невежественным фанатизмом и неутолимой жаждой золота, снедавшего их победителей, несчастные индейцы должны были не только пасть под ударами своих безжалостных поработителей, но навсегда остаться жертвой клеветы, ославившей их расу как глупую и свирепую. Покорение Нового Света было одной из самых чудовищных гнусностей средних веков, времени, изобилующего жестокостями. Миллионы людей уничтожались с полнейшим хладнокровием, целые народы исчезли с лица земли, не оставив на ней иного следа, кроме побелевших костей. Ранее столь густо населенная Америка превратилась вдруг в огромную пустыню, и последние представители этой несчастной расы были обречены на одичание. Спасаясь бегством в земли, наиболее отдаленные, они вынуждены были начать кочевую жизнь, подобно древним племенам и, продолжая войну с белыми, изощряться в способах, которыми могли бы воздать за страдания, которые претерпевали от них целые столетия. Только несколько лет тому назад обратили внимание на положение индейцев. Однако, несмотря на все разговоры, меры принимались не ради того, чтобы приобщить их к цивилизованной жизни, но чтобы избежать их возмездия. С этой целью их загнали в ужасные пустыни, как можно дальше, запретив выбираться оттуда, окружили кордонами, но, найдя эти меры недостаточно действенными, чтобы уничтожить индейцев полностью, их начали травить спиртными напитками. Мы можем теперь констатировать, что меры, принятые англо-американцами, дали блестящий результат: не пройдет и столетия, как на территории Соединенных Штатов не останется ни одного коренного жителя. Филантропия этой благородной республики -- великая вещь!

Но Боже избави нас от нее!

Во всех сражениях для главнокомандующего существуют два страшных и ответственных момента: первый -- когда он дает сигнал идти на приступ, а второй -- когда он сам выдерживает атаку неприятеля, спокойно, не отступая ни на шаг, дожидаясь минуты, когда можно будет нанести противнику решительный удар.

Чистое Сердце оставался невозмутимо спокойным, точно присутствовал при обычной атаке; глаза его блестели, губы кривились в презрительной усмешке. Он приказал своему отряду беречь порох и стрелы, не расстраивать рядов и ждать атаки неприятеля. Команчи раза два издали воинственный клич, и после этого вокруг воцарилось мертвая тишина.

-- Отлично, -- обратился к ним охотник, -- вы -- великие воины, я горжусь тем, что командую такими смелыми людьми, как вы. Ваши жены встретят вас по возвращении криками радости и с гордостью будут считать скальпы, которые вы привезете на своих поясах.

После этой короткой речи охотники приготовились ждать неприятеля, держа наготове ружья, а краснокожие натянули луки.

Тем временем апачи покинули засаду, построились в ряды и в полном порядке двинулись со всех сторон на команчей. Они тоже бросили своих лошадей, и между обоими противниками должен был завязаться рукопашный бой.

Ночь уже прошла, и при бледном свете утра можно было видеть, как движущийся черный круг апачей все теснее и теснее охватывал слабый отряд, сформированный из белых охотников и команчей. Самым странным, противоречащим обычаям, существующим в прериях, было то, что апачи приближались медленно и не стреляли, точно намеревались задушить своих противников разом.

Транкиль и Чистое Сердце пожали друг другу руку и обменялись улыбками.

-- Еще пять минут, -- сказал охотник.

-- Прежде чем пасть, мы успеем уложить кое-кого из них, -- сказал канадец.

Чистое Сердце протянул руку по направлению к северо-востоку.

-- Еще не все кончено, -- сказал он.

-- Вы надеетесь, что мы выберемся отсюда?

-- Я надеюсь, -- ответил молодой человек все с той же спокойной улыбкой, -- что мы уничтожим это сборище разбойников до последнего.

-- Дай-то Бог! -- сказал канадец, покачав с сомнением головой.

Апачи были от них всего в нескольких шагах,

-- Прислушайтесь, -- пробормотал Чистое Сердце на ухо охотнику.

В эту минуту вдали послышались крики. Неприятель остановился в нерешительности.

-- Что это такое? -- спросил Транкиль.

-- Это наши, -- коротко ответил молодой человек.

Позади неприятеля послышался топот лошадиных копыт и раздались ружейные выстрелы.

-- Команчи! Команчи! -- воскликнули апачи.

Не успели смолкнуть крики, как ряды их были неожиданно прорваны, и две сотни команчей верхом, давя и убивая неприятеля, примчались на выручку к своим.

Раздались радостные возгласы всадников, бойцы с энтузиазмом отвечали им. Они уже считали себя погибшими.

Расчет Чистого Сердца оказался верным, он не ошибся ни на минуту. Воины, скрытые Черным Оленем в засаде, чтобы в нужное время отвлечь внимание неприятеля от отряда Чистого Сердца, должны были прибыть в назначенный заранее час, чтобы атакой решить сражение.

В этом и заключалась причина внешнего спокойствия молодого вождя, хотя в душе он чувствовал большую тревогу, так как многое могло помешать отряду прибыть вовремя.

Апачи, застигнутые таким образом врасплох, некоторое время отчаянно сопротивлялись, но окруженные со всех сторон и подавленные численностью неприятеля бросились бежать по разные стороны.

Однако меры, принятые Чистым Сердцем, обнаруживали глубокое знание военной тактики прерий. Апачи оказались буквально между двух огней. Больше половины отряда, которым должен был командовать Голубая Лисица и которому он поручил выполнить так смело задуманное им дело, пало на поле сражения, остальным с трудом удалось спастись бегством; их победили и надолго лишили возможности бороться со своим опасным противником. Восемьсот лошадей и около пятисот скальпов были трофеями этой битвы, не считая десятков трех раненых. Команчи потеряли всего лишь около десятка воинов, и с этих погибших неприятель не смог снять скальпы. Лошадей собрали, мертвых и раненых положили на носилки, и когда всех апачей, павших на поле сражения, оскальпировали и тела их бросили в жертву диким зверям, команчские воины, опьяненные радостью победы, направились в обратный путь к селению. Возвращение воинов превратилось в настоящее триумфальное шествие.

Черный Олень, оказывая честь Чистому Сердцу и его товарищам, помощь которых была такой неоценимой во время сражения, настоял на том, чтобы они возглавили войско и чтобы Чистое Сердце ехал рядом с ним, как командир отряда.

Солнце вставало, когда команчи выехали из леса. День обещал быть великолепным; птицы на ветвях приветствовали громким пением наступление дня. Женщины и дети большой толпой бежали из селения навстречу воинам.

Вскоре показалась группа всадников в военном снаряжении, раскрашенных, как для боевых действий. Возглавляли ее самые уважаемые вожди племени. Отряд ехал в полном порядке под звуки барабанов, свистков, трещоток и радостных криков толпы. Приблизившись на некоторое расстояние к индейцам, возвращавшимся с поля битвы, отряд замер на месте. Те, в свою очередь, остановились. Толпа расступилась по обе стороны, и по сигналу Черного Оленя всадники ринулись вперед, перемешались друг с другом, после чего последовала демонстрация упражнений, напоминающих состязания в ловкости и имеющих весьма большое сходство с подобными представлениями арабских наездников. Всадники поднимали лошадей на дыбы, кричали, бросали вверх оружие и снова ловили его, не умеряя быстрого аллюра лошади, стреляли из лука, и на всем скаку поднимали с земли упавшие стрелы; одним словом, всадники обнаруживали такую ловкость, в которой с ними могли соперничать одни арабы, но и те во многом уступают индейцам -- первым наездникам в свете. Упражнения продолжались довольно долго. Наконец вожди подали знак, и обе группы всадников снова разделились точно по волшебству и построились в ряды на расстоянии пистолетного выстрела друг от друга.

Несколько минут все отдыхали, но затем всадники съехались вновь и начали приветствовать друг друга. Мы уже упоминали, что индейцы в высшей степени строго придерживаются этикета. Черный Олень должен был во всех подробностях рассказать собравшимся вождям о ходе сражения, словом, обо всем, что произошло. Черный Олень исполнил этот долг с замечательным благородством и скромностью, приписывая честь победы Чистому Сердцу, который напрасно старался опровергнуть его рассказ. Своей единственной заслугой Черный Олень считал то, что в точности выполнил полученные от бледнолицего вождя приказания. Такая скромность знаменитого храбреца очень понравилась вождям команчей, за что тот удостоился похвал. Наконец, когда все церемонии были закончены, жены вождей приблизились к воинам, каждая из них вела под уздцы великолепного скакуна, предназначенного заменить усталую лошадь мужа.

Молодая хорошенькая жена Черного Оленя вела двух лошадей. Поклонившись с нежной улыбкой мужу и передав ему лошадь, она повернулась к Чистому Сердцу и грациозным жестом протянула ему повод другой лошади.

-- Мой брат Чистое Сердце -- великий храбрец, -- сказала она голосом мелодичным, как пение птицы. -- Пусть он позволит своей сестре предложить ему лошадь, которая заменит уставшую в сражении, где мой брат участвовал, чтобы спасти команчей-антилоп.

Все индейцы громкими криками выразили одобрение изящно предложенному подарку. Черный Олень, несмотря на невозмутимость, соответствующую его положению вождя, не мог не выразить удовольствия, которое он испытал при этом знаке внимания, оказанном молодой женой его другу.

Чистое Сердце ласково улыбнулся и, сойдя с лошади, приблизился к молодой женщине.

-- Сестра моя прекрасна и добра, -- сказал он, целуя ее в лоб. -- Я принимаю подарок, который она мне предлагает. Мой брат Черный Олень счастлив, что такая женщина ухаживает за его лошадьми и чистит его оружие.

Молодая женщина, смущенная и счастливая, удалилась к подругам. Пересев на свежих лошадей, вожди вместе с остальными воинами медленно двинулись к селению, сопровождаемые огромной толпой, оглашавшей воздух радостными криками, которые смешивались с оглушительными звуками индейских музыкальных инструментов. Пленные апачи шли пешком, без оружия, под охраной пятидесяти избранных воинов. Эти неустрашимые индейцы, зная, какая судьба их ожидает и на какие утонченные пытки они обречены, шли, высоко подняв головы, твердым шагом, гордо глядя по сторонам, точно они были не действующими лицами в сцене, которая должна была разыграться, а всего лишь равнодушными зрителями. Стоицизм этот, впрочем, свойственен краснокожим, и потому он никого не удивил. Команчские воины не унизились до того, чтобы оскорблять храбрых воинов, от которых отвернулась удача, и только женщины, в особенности те, чьи мужья пали в сражении и лежали теперь на носилках, бросались на пленных точно фурии, кидались камнями, грязью и даже делали попытки вонзить в них свои острые ногти, и если бы не стража, несчастные могли быть буквально растерзаны этими кровожадными мегерами. Пленные переносили все безропотно. Они продолжали идти так спокойно, точно происходящее здесь их не касалось. Кортеж подвигался очень медленно, поскольку должен был прокладывать себе дорогу сквозь ежеминутно возраставшую толпу. Было уже около полудня, когда он добрался до атепетля. Не доходя шагов десяти до ограды, кортеж остановился, при въезде в селение его ожидали двое людей -- шаман и хачесто. При виде их в толпе, как по волшебству, воцарилось глубокое молчание.

Хачесто держал в руках тотем племени. Когда войско остановилось, шаман сделал шаг вперед.

-- Кто вы и чего вы хотите? -- спросил он громко.

-- Мы -- великие храбрецы могущественного племени команчей-антилоп, -- отвечал Черный Олень. -- Мы просим разрешения войти в атепетль с нашими пленными и лошадьми, которых мы у них отобрали, войти с тем, чтобы протанцевать танец скальпа вокруг столба пыток.

-- Хорошо, -- сказал шаман, -- я узнаю вас. Вы действительно великие храбрецы моего племени, ваши руки окрашены кровью наших врагов. Но, -- сказал он, бросив мрачный взгляд вокруг, -- не все наши воины здесь. Что стало с теми, кого недостает?

На этот вопрос все присутствующие ответили мрачным молчанием.

-- Отвечайте, -- повелительно сказал шаман, -- не покинули ли вы ваших братьев?

-- Нет, -- ответил Черный Олень, -- они мертвы, это правда, но мы привезли их тела с собой, и волосы их не тронуты.

-- Хорошо, -- сказал шаман, -- сколько воинов пало?

-- Только десять.

-- Как они умерли?

-- Как храбрецы, повернувшись лицом к врагу.

-- Хорошо, Владыка Жизни принял их в свои счастливые поля. Оплакивали ли их жены?

-- Они оплакивают их.

Шаман сдвинул брови.

-- Героев оплакивают только кровавыми слезами.

Черный Олень отступил на несколько шагов, чтобы дать место вдовам, стоявшим сумрачно и неподвижно позади него. Женщины приблизились к шаману.

-- Мы готовы, -- сказали они, -- пусть отец наш позволит, и мы будем оплакивать наших мужей так, как они того заслуживают.

-- Начинайте, -- ответил тот. -- Владыка Жизни это увидит и будет улыбаться вашему горю.

Тогда произошла сцена, которую только невозмутимые индейцы могли вынести без содрогания. Женщины вооружились ножами и без малейшего крика отсекли у себя на пальцах несколько суставов. Затем, не удовлетворившись этим, они начали резать себе лица, руки, груди, так что кровь лилась ручьем и страшно было на них смотреть. Шаман ободрял их, призывая принести мужьям эти доказательства скорби, и вскоре возбуждение вдов стало граничить с безумием, и если бы сам шаман не остановил их, они могли бы изрезаться до смерти.

Тогда подруги подошли к ним, забрали у них оружие и увели с собой.

Когда женщины удалились, шаман обратился к неподвижно стоявшим перед ним воинам.

-- Кровь, пролитая воинами-команчами, искуплена команчскими женщинами, -- сказал он, -- земля ею напоена, пусть горе уступит место радости. Сыновья мои могут войти в атепетль, высоко подняв голову. Владыка Жизни доволен ими.

Взяв тотем, которым хачесто размахивал над головой, шаман стал по правую руку Черного Оленя и вместе с войсками вошел в селение под оглушительные крики толпы и звуки индейских музыкальных инструментов, снова начавших свою адскую серенаду.

Кортеж направился к площади, где должен был происходить танец скальпа.

Чистое Сердце и его товарищи всей душей желали бы избавиться от предстоящего зрелища, но это означало тяжелое оскорбление для индейцев, а потому волей-неволей они должны были сопровождать воинов.

Проезжая мимо домика охотника, они заметили, его окна были плотно закрыты. Хесусита, не желая наблюдать индейскую жестокость, заперлась у себя. Эусебио, нервы которого были, без сомнения, крепче женских, стоя в дверях, небрежно курил сигаретку в то время, когда отряд проезжал мимо. По приказанию Чистого Сердца старый слуга был послан вперед, чтобы успокоить сеньору Хесуситу относительно исхода сражения. Когда индейское племя собралось в полном составе на площади, танец скальпа начался. В предыдущих повествованиях у нас уже был случай описать подобную церемонию, а потому мы здесь не станем говорить о ней ничего, кроме того, что в отличие от прочих, действующими лицами этой являются женщины, и на этот раз молодой жене Черного Оленя, возглавлявшего вылазку, было поручено руководить танцем. Пленные апачи были привязаны к столбам, нарочно для них поставленным; в продолжение нескольких часов они подвергались издевательствам и оскорблениям своих врагов, не обнаруживая при этом ни малейшего признака волнения.

Танец кончился, и дошла очередь до пыток. Мы не станем распространяться об ужасных страданиях, испытываемых несчастными, которых злой рок отдал в руки не знающих пощады врагов. Мы не собираемся превращать описание подобных ужасов в источник развлечения, нам всегда было неприятно описывать возмутительные сцены, но прежде всего мы -- правдивые историки. Мы взяли на себя задачу познакомить читателя с обычаями почти неизвестного народа, который может исчезнуть в недалеком будущем, и мы не станем уклоняться от нашего долга, а чтобы читатель имел представление о том, каковы были индейские пытки, мы опишем ту пытку, которой подвергался один из знаменитых вождей апачей.

Это был молодой воин лет двадцати пяти, не более, высокий и стройный; его отличали благородные черты лица и гордое выражение глаз. Он был тяжело ранен во время сражения, но пленить его удалось только тогда, когда подавленный численностью неприятеля индеец свалился без сил на трупы своих товарищей, которых он так долго защищал.

Команчи, знатоки и судьи в делах беззаветной храбрости, восхищались героическим поведением молодого вождя. По приказу Черного Оленя, втайне лелеявшего надежду уговорить его перейти в племя команчей, для которых такой храбрый воин был бы ценным приобретением, противники обращались с ним с известного рода почтительностью.

Пусть читатель не удивляется, что такая мысль могла прийти в голову вождю команчей -- переходы краснокожих из одного племени в другое составляют обычное явление. Часто случается, что взятый в плен враждебным племенем воин, чтобы сохранить жизнь и избежать пыток, женится на вдове убитого им противника с непременным условием вырастить детей покойного и относиться к ним, как к своим собственным. Вождя апачей по имени Прыгающая Пантера оставили свободным вместо того, чтобы привязать к столбу, как это было сделано с менее знаменитыми воинами.

Он стоял, опершись о столб, скрестив руки на груди, и со спокойным пренебрежением смотрел на танец скальпа. Когда танец подошел к концу, Черный Олень, посоветовавшись предварительно с другими вождями своего племени, приблизился к молодому апачу.

Пленный, казалось, не заметил его.

-- Брат мой Прыгающая Пантера -- знаменитый вождь и великий храбрец, -- сказал ему Черный Олень мягко. -- О чем думает он в эту минуту?

-- Я думаю о том, -- ответил апач, -- что скоро буду охотиться в счастливых полях вблизи Владыки Жизни.

-- Брат мой еще очень молод, он -- в весенней поре жизни. Разве ему не жаль расставаться с жизнью так рано?

-- Зачем жалеть о ней? Немного раньше, немного позже -- все равно придется умирать.

-- Конечно. Но умереть у столба пыток, когда имеешь впереди долгое будущее, преисполненное радости и счастья, когда только вступил в жизнь...

Вождь печально покачал головой и перебил своего собеседника.

-- Пусть мой брат не продолжает, -- сказал он, -- я угадал его мысль. Он ласкает себя несбыточной надеждой. Прыгающая Пантера не отречется от своего племени, чтобы сделаться команчем. Я не смог бы жить среди вас. Пролитая мной кровь ваших воинов стала бы постоянно взывать ко мне. Разве я могу жениться на всех вдовах, которых мой томагавк лишил мужей? Разве я могу возвратить вам все те скальпы, которые я снял с ваших воинов? Когда команч встречается на поле брани с апачем, один из них должен пасть мертвым. Не оскорбляйте же меня, а привяжите к столбу и не убивайте сразу, как это принято у белых, но совершите надо мной индейскую казнь. Изобретите самые жестокие пытки. Вы не вырвете у меня ни одного стона, ни одного вздоха. -- И приходя в возбуждение от своих слов, молодой воин продолжал: -- Вы просто дети, которые не умеют заставить страдать мужественного человека. Вам нужно видеть смерть храбреца, чтобы научиться умирать. Начните же с меня. Я презираю вас, вы трусливые собаки! Вы умеете только лаять, и один вид моего орлиного пера заставлял вас обращаться в бегство.

Услышав эти высокомерные слова, команчи разразились яростным рычанием и хотели броситься на пленного.

Черный Олень остановил их.

-- Прыгающая Пантера -- не настоящий храбрец, -- сказал он, -- он говорит слишком много. Это пересмешник, который щебечет, потому что трясется от страха.

Пленный на это только презрительно пожал плечами.

-- Вот последнее слово, которое вы услышите от меня, -- сказал он. -- Вы -- собаки! -- И откусив себе язык, он выплюнул его в лицо Черному Оленю.

Тот даже подпрыгнул от гнева, ярость его теперь не имела предела.

Прыгающую Пантеру тотчас же привязали к столбу. Женщины стали срывать ногти с его рук и вонзали в живую плоть палочки с горючим веществом, которые они тотчас же поджигали. Индеец оставался совершенно бесстрастным, черты его лица не исказились. Пытка продолжалась часа три. Тело вождя представляло собой одну сплошную рану, но он оставался по-прежнему невозмутимым. Вперед вышел Черный Олень.

-- Подождите, -- сказал он.

Стоявшие вокруг потеснились. Бросившись на молодого апача, он вырвал у него глаза, с отвращением отбросил их в сторону и наполнил эти два кровавые углубления горящими угольями.

Эта последняя пытка была ужасна, нервная дрожь прошла по всему телу несчастного, но это было все, чем он обнаружил свои страдания. Черный Олень, раздосадованный до крайности героической стойкостью вождя, которой не мог не восхищаться, схватил его за длинные волосы и оскальпировал, после чего стал бить по лицу его же окровавленными волосами.

На пленного было страшно смотреть, но он продолжал оставаться невозмутимым.

Чистое Сердце не мог дальше выносить это ужасное зрелище; отстранив стоявших перед ним индейцев, он приложил ко лбу пленного дуло своего пистолета и выстрелом раздробил ему череп.

Команчи, придя в ярость от того, что жертва ускользнула от них, сделали попытку броситься на белого, осмелившегося отнять у них добычу, но тот гордо выпрямился, скрестил руки на груди и взглянул им прямо в лицо.

-- Что же дальше? -- голос его звучал твердо.

Этих слов было достаточно, чтобы укротить диких зверей, они удалились, изрыгая проклятья, но не пытаясь больше требовать у охотника отчета в его поступке.

Тогда Чистое Сердце сделал знак своим товарищам, и те вместе с ним покинули площадь, на которой в течение долгих часов индейцы с остервенением расправлялись со своими несчастными пленными.


## Глава XVII. Снова вместе


Нам придется возвратиться в нашем рассказе к событиям, произошедшим за два месяца до описанных выше, и, покинув Верхний Арканзас, вернуться к Рио-Тринидаду в тот самый день, когда произошло сражение, закончившееся плачевно для техасцев. Таким образом мы хотим освежить в памяти читателей некоторые эпизоды и ознакомить их с участью главных героев нашего повествования, о которых мы, по-видимому, слишком долго не вспоминали.

Мы уже говорили, что Ягуар, убедившись, что сражение безнадежно проиграно, бросился туда, где оставил повозку, в которой находились Транкиль и Кармела; и что когда он приблизился к повозке, глазам его представилось страшное зрелище: повозка лежала на земле разбитая, окруженная телами его друзей, погибших при ее защите; она была пуста, и те два человека, жизни которых были ему так дороги, исчезли в неизвестном направлении.

Сраженный несчастьем, которого он совершенно не ожидал после принятых им мер предосторожности, Ягуар издал крик отчаяния и без памяти повалился на землю. Прошло несколько часов, а молодой человек все еще не приходил в себя. Однако его сильная натура не позволила этому удару, как ни был он тяжел, сразить его окончательно, а потому вечером, когда солнечный диск готовился погрузиться в море и уступить место ночи, Ягуар открыл глаза. Он растерянно огляделся и в первую минуту не мог осмыслить ни того положения, в котором находился, ни обстоятельств, явившихся причиной того странного обморочного состояния, в которое он впал.

Как бы ни был силен человек, какой бы ни был он одарен энергией, но если жизнь его в течение нескольких часов висела на волоске, он не может сразу осознать случившиеся, и ему нужно несколько минут для того, чтобы привести в порядок свои мысли и восстановить в памяти произошедшие события. То же случилось и с Ягуаром. Он был один, вокруг него царило зловещее молчание, вечерние тени постепенно окутывали местность, и предметы, которыми он был окружен, с каждой минутой теряли свои очертания. Между тем воздух был напоен отвратительной удушливой атмосферой резни, там и здесь лежали трупы, там и здесь мелькали мрачные силуэты диких зверей, которых вечерний сумрак заставил выйти из логовищ. Инстинкт кровожадности уже толкал их на поиски жертв для ужасной трапезы.

-- О, -- воскликнул вдруг молодой человек, вскакивая, -- я вспомнил!

Мы уже сказали, что дорога была пустынна и на ней были только трупы и дикие звери.

-- Что делать? -- пробормотал Ягуар. -- Куда идти? Что стало с моими братьями? Куда они бежали? Кармела, Транкиль, как их найти?

И молодой человек, удрученный нахлынувшими на него тяжелыми мыслями, не сел, а почти упал на большой кусок гранита, валявшегося неподалеку. Не думая о диких зверях, рычание которых с каждой минутой надвигающейся ночи становилось все более и более угрожающим, он схватился обеими руками за голову, точно боясь потерять рассудок, и погрузился в глубокие размышления. Так прошло два часа. Целых два часа он предавался отчаянию, тем более сильному, что оно было немым.

Этот человек возложил все свои надежды на осуществление только одной идеи, несколько лет сражался без устали, чтобы привести в исполнение свою мечту. Можно сказать, его жизнь была одним долгим отречением. И в тот момент, когда он уже считал цель достигнутой, он увидел полное крушение своих надежд. Благодаря странному повороту судьбы он потерял все разом; теперь он был один на пустынном поле сражения и сидел среди трупов, окруженный дикими зверями, которые сторожили его. На мгновение у него мелькнула мысль покончить с собой -- вонзить кинжал в сердце. Он не хотел пережить крушение своих надежд, потерю тех, кого любил, унижение. Но минутная слабость быстро прошла. Решительность вернулась к нему, и он почувствовал себя более сильным, чем прежде. Душа его, очищенная страданием, стала еще тверже.

-- Нет, -- воскликнул он, бросив вокруг вызывающий взгляд, -- не надо падать духом! Бог не допустит, чтобы святое дело, которому я себя посвятил, погибло. Он только послал нам испытание, я сумею претерпеть его безропотно. Сегодня побежденные, завтра мы станем победителями. За дело! Свобода -- дочь Господня, она свята и умереть не может!

С этими словами, произнесенными громко и вдохновенно, как бы желая дать воинам, павшим на поле битвы, последнее утешение, Ягуар поднял ружье, лежавшее возле него, и удалился твердым, решительным шагом человека, который действительно верит в свое дело и которого препятствия, как бы ни были они велики, побуждают лишь еще настойчивее идти по выбранному пути. И так он шел через все поле сражения, переступая на ходу через трупы и обращая диких зверей в бегство.

Молодой человек шел теперь в темноте, совершенно один. По той же дороге он двигался утром при ярком свете солнца вместе с армией, с энтузиазмом стремившейся навстречу сражению, которое она заранее считала выигранным. Он не колебался ни одной минуты, не давал больше овладеть собой печальным мыслям, едва не сокрушившим его. Он встретил горе лицом к лицу, вступил с ним в борьбу и вышел из этой борьбы победителем. Ничто теперь не могло его сломить.

Дойдя до конца дороги, Ягуар остановился.

Взошла луна, и ее бледный свет печально разливался по окрестности, придавая пейзажу зловещий вид. Молодой человек попытался сориентироваться. В полном неведении относительно пути, по которому ушли беглецы-повстанцы, он не решался идти по какой-либо дороге, боясь наткнуться на мексиканских разведчиков, которые могли в это время бродить по всему полю, разыскивая техасцев, выбравшихся из сражения невредимыми.

Идти к форту Пуэнте также казалось ему неблагоразумным: путь был не близок и, кроме того, если враги и не успели его занять, то по всей вероятности уже окружили, прервав таким образом все сношения осажденных с внешним миром, чтобы заставить их сдаться. О том, чтобы войти в Гальвестон, нечего было и думать: это значило бы отдаться прямо в руки неприятеля. Ягуар долгое время не знал, на что решиться, и как большинство людей в его положении, растерянно озирался вокруг.

Вдруг он вздрогнул. На довольно большом расстоянии от него сквозь деревья проблескивал слабый, почти незаметный красноватый огонек. Молодой человек какое-то время старался определить нужное направление и, наконец, решил, что свет этот виднелся в той стороне, где находился дом, бывший накануне главной квартирой генерала, командовавшего техасской армией. Этот дом, построенный на берегу моря, довольно далеко от поля сражения, на пустынном берегу, был, по всей вероятности, оставлен мексиканцами без внимания. Их усталые лошади после сражения были не в состоянии пройти такое большое расстояние, а потому Ягуар пришел к выводу, что замеченный им огонь был зажжен беглецами, принадлежавшими к его сторонникам. Он поверил в эту мысль тем охотнее, что горячо желал, чтобы это было именно так. Была уже ночь, а молодой человек весь день ничего не ел; кроме того, он выдержал страшное нервное потрясение, а потому начинал чувствовать себя совершенно разбитым от усталости и истощения. Физические потребности его начинали брать верх над переживаниями; голод и жажда мучили его, властно напоминая о том, что за последние четырнадцать часов во рту у него не было ни куска. Поэтому он торопился найти какой-нибудь приют, где бы мог отдохнуть и подкрепить силы.

Только в романах с более или менее фантастическими героями люди преодолевают огромные пространства, не ощущая ни одной из жалких потребностей человеческой натуры и, не прервав ни разу свое путешествие ради трапезы, остаются такими же бодрыми и свежими, как и в начале действия. К несчастью, в действительной жизни это совсем не так, человек волей-неволей должен подчиняться могучим потребностям несовершенной человеческой природы. Лесные охотники -- люди, в которых животные инстинкты развиты в высшей степени, и нравственные страдания, как бы ни были они сильны, никогда не смогут заставить их забыть о времени еды и отдыха. Причина здесь та, что жизнь их является непрерывной борьбой со всевозможными врагами, и потому необходимо, чтобы их физическая мощь была так же велика, как и преодолеваемые препятствия.

Ягуар без дальнейших колебаний пошел по направлению к огню, продолжавшему светиться сквозь деревья, как маяк.

Чем ближе он подходил к домику, тем больше росла уверенность, что он не ошибся. Взвешивая все обстоятельства. он не допускал, чтобы мексиканцы забрались так далеко, но тем не менее, оказавшись на близком расстоянии от домика, счел благоразумным удвоить осторожность, чтобы не попасться неприятелю в руки, если предположение его окажется неверным.

Подойдя к домику приблизительно шагов на пять, Ягуар почувствовал тревогу, уверенность в сделанном им заключении сильно ослабла. То здесь, то там лежали распростертые тела убитых людей и лошадей вперемешку с оружием и разбитыми повозками. Было очевидно, что возле домика произошла схватка.

Кто вышел из нее победителем, мексиканцы или техасцы? Кто были те люди, которые находились сейчас в доме, друзья или враги? Эти вопросы задавал себе Ягуар -- и не находил на них ответа. Тем не менее он не отчаивался. Молодой человек слишком долго вел бродячую жизнь, чтобы не знать до мелочей всех хитростей трудного ремесла лесных охотников.

Подумав с минуту, он принял решение. Прежде, когда этот домик находился в распоряжении штаба техасской армии, Ягуару приходилось бывать в нем неоднократно, и окрестности ему были хорошо известны. Поэтому Ягуар решил проскользнуть к одному из окон и увидеть собственными глазами, что там происходит. Задумать это было легче, чем исполнить; мы не забыли, что в одной из предыдущих глав нашей книги упоминался другой человек, имевший точно такие же намерения. Но наш герой был очень подвижен, ловок и силен, всех этих качеств было достаточно, чтобы обеспечить ему удачу. Окна все еще светились, но ничто больше не нарушало глубокого ночного покоя. Не бросая ружья, резонно полагая, что оно ему еще очень пригодится, он лег на землю и пополз на четвереньках. Таким образом он добрался почти до самого дома, по возможности стараясь держаться в тени деревьев и предметов, мимо которых полз, чтобы не выдать своего присутствия, если обитатели этого дома, кто бы они ни были, выставили часового.

Как и все предположения, основанные на опыте, мысль молодого человека оказалась верной. Не успел он проползти и нескольких ярдов, как увидел на белой стене дома черный силуэт человека, стоящего неподвижно, опершись на ружье.

Положение Ягуара становилось критическим, и препятствие угрожало стать непреодолимыми. Чтобы добраться до окон дома, Ягуару было необходимо покинуть скрывавшую его до сего времени благодетельную тень и войти в полосу яркого лунного света. Он машинально поднял голову в смутной надежде, что какая-нибудь туча закроет хоть на мгновение сияющий диск луны, так некстати явившейся помешать исполнению его плана, но небо было совершенно чистым, безоблачным и усыпанным звездами. Ягуар почувствовал неодолимое желание встать, броситься на часового и задушить его.

А если это друг?

Молодой человек положительно не знал, на что ему решиться, и напрасно старался найти выход из незавидного положения, в котором оказался, как вдруг часовой поднял ружье, прицелился в его сторону и крикнул насмешливо:

-- Эй, приятель! Встаньте, когда достаточно наползаетесь, как крот.

При звуках этого голоса, показавшегося ему знакомым, молодой человек вздрогнул и мигом вскочил на ноги.

-- Карамба! -- воскликнул он со смехом. -- Вы правы, Джон Дэвис, я достаточно наползался.

-- Что такое? -- сказал тот удивленно в ответ. -- Кто вы такой, что знаете меня так хорошо?

-- Друг, черт возьми! А потому опустите ваше ружье.

-- Друг, друг, -- возразил американец, не меняя своей позы, -- может и так. Действительно, ваш голос кажется мне знакомым, но все равно, друг вы или недруг, скажите ваше имя. Времена сейчас неспокойные, и нельзя доверять красивым фразам.

-- Праведный Боже! -- воскликнул, смеясь, молодой человек. -- Этот милый Джон всегда осторожен.

-- Действительно, но довольно болтовни. Скажите, как вас зовут, чтобы я знал, кто вы такой.

-- Как! Вы не узнаете Ягуара?

Американец опустил ружье, так что приклад ударился о камни.

-- By God! -- воскликнул он радостно. -- Я подозревал, что это вы, но не смел этому поверить.

-- Почему же? -- спросил молодой человек.

-- Потому что меня уверяли, что вы умерли.

-- Какой черт рассказал вам эту сказку?!

-- Это не сказка, отец Антонио меня уверял, что его лошадь перепрыгнула через ваш труп.

Ягуар с минуту размышлял.

-- Действительно, -- сказал он наконец, -- монах рассказал вам правду.

-- Как! -- воскликнул американец, попятившись от ужаса. -- Вы умерли?!

-- Э, нет! Не беспокойтесь, -- сказал молодой человек. -- Я так же жив, как и вы сами.

-- Уверены ли вы в этом? -- нерешительно сказал суеверный американец.

-- Боже мой! Я в этом убежден. Но вполне возможно, что отец Антонио перескочил через мое тело -- я несколько часов пролежал в обмороке на поле сражения.

-- Вы убедили меня, by God, я очень рад этому.

-- Благодарю вас. Но что вы здесь делаете?

-- Вы видите, стою на часах.

-- Но почему? Разве наших в доме много?

-- Нас здесь двенадцать человек.

-- Тем лучше. А кто из наших товарищей здесь?

Американец с минуту пристально глядел на Ягуара, потом пожал ему крепко руку и произнес:

-- Друг мой, благодарите Бога. Он сегодня оказал вам великую милость.

-- Что это значит? -- воскликнул Ягуар с тревогой.

-- Это значит, что те, кого вы поручили нам охранять, целы и невредимы, несмотря на бесчисленные опасности, которым они подвергались в течение сегодняшнего ужасного дня.

-- Это правда?! -- воскликнул Ягуар, положив руку на грудь, пытаясь унять порывисто бьющееся сердце. -- Они оба там -- и Кармела, и Транкиль?..

-- Да.

-- О, я хочу их видеть! -- воскликнул молодой человек, делая шаг к дому.

-- Подождите минуту.

-- Но почему? -- спросил он с беспокойством.

-- По двум причинам. Во-первых, прежде, чем дать вам войти, я должен их предупредить о вашем прибытии.

-- Вы правы, идите, мой друг, идите, я буду ждать вас.

-- Я вам еще не назвал второй причины.

-- Какое мне дело до нее, это меня не касается.

-- Вас это касается больше, чем вы думаете. Разве вам не интересно знать имя человека, который защищал и спас Кармелу?

-- Я не понимаю вас, мой друг, ведь я вам поручил охранять Транкиля и Кармелу.

-- Это так.

-- Но разве не вы спасли их?

-- Нет, -- ответил американец, покачав головой, -- мне ничего больше не оставалось, как умереть вместе с ними.

-- Но кто же спас их в таком случае? О! Кто бы он ни был, клянусь...

-- Этот человек, -- перебил Джон Дэвис, -- один из ваших друзей, Ягуар. Это полковник Мелендес.

-- О, я мог бы в том поклясться! -- воскликнул восторженно молодой человек. -- Почему же я лишен возможности поблагодарить его?

-- Вы его скоро увидите.

-- Как так?

-- В настоящее время он занят поиском безопасного убежища для старого охотника и его дочери. Мы должны пока оставаться в этом домике, и полковник позаботится о том, чтобы отвести от него мексиканских солдат. Как только он найдет надежное убежище, он вернется, чтобы предупредить нас об этом.

-- Добр и предан, как всегда! О, никогда я не смогу расквитаться с ним.

-- Кто знает? -- сказал глубокомысленно американец. -- Наша судьба может измениться, и мы сами можем оказаться в положении людей, оказывающих покровительство тем, кто в прежние дни были нашими защитниками.

-- Вы правы, мой друг, но расскажите, как все это случилось?

-- Вы можете не поверить, но полковник, предчувствуя беду, готовую обрушиться на Кармелу, явился как раз в тот момент, когда мы, осажденные со всех сторон и слишком слабые, чтобы отбить неприятеля, приготовились умереть. Но это было именно так, об остальном вы, конечно, догадываетесь. Просьбами и угрозами он разогнал солдат, которые нас осаждали; затем, не уверенный в том, что окончательно избавил нас от врагов, он проводил нас сюда и сказал, чтобы мы его дожидались, что мы и делаем.

-- Конечно, вы поступили правильно, иначе вы проявили бы неблагодарность. А теперь идите, мой друг, я вас жду.

Поняв нетерпение молодого человека, американец тут же пошел в дом.

Ягуар остался один, довольный, что может в одиночестве привести в порядок свои мысли. Он чувствовал огромную радость при мысли, что те, кого он считал мертвыми и с таким отчаянием оплакивал, оказались живы и здоровы, он просто боялся верить такому счастью. Ему чудилось, что он видит сон, и все происшедшее казалось невероятным.

Не прошло и десяти минут, как Джон Дэвис возвратился.

-- Ну что? -- спросил молодой человек.

-- Идите, -- ответил тот коротко.

И оба вошли в дом.

Американец провел Ягуара через залу, в котором были распростерты на полу на охапках соломы человек двенадцать техасцев, среди которых находились отец Антонио, Ланси и Квониам. Затем он отворил дверь, и оба искателя приключений вошли в комнату, немного меньшую, чем первая, освещенную дымящимся светильником, стоявшим на столе и распространявшим в комнате слабый свет. Транкиль лежал на постели из звериных шкур, наваленных друг на друга, возле него на скамье сидела Кармела. Увидав молодого человека, она вскочила и бросилась ему навстречу.

-- О! -- воскликнула она, протягивая ему руку. -- Слава Богу, вот и вы! -- И нагнувшись, она подставила ему лоб для поцелуя.

Ягуар почтительно коснулся его губами, и это был единственный ответ, который он мог дать -- так сильно было испытываемое им волнение.

Транкиль, с трудом поднявшись, протянул молодому человеку руку, и тот поспешил к нему.

-- Теперь, что бы ни случилось, -- сказал он с дрожью в голосе, -- я спокоен за участь моего бедного ребенка, потому что вы со мной. Мы очень беспокоились о вас.

-- Увы! -- ответил Ягуар. -- Я страдал еще больше вас.

-- Но что с вами? -- воскликнула Кармела. -- Вы побледнели, вы шатаетесь! Вы ранены, мой друг?

-- Нет, -- ответил Ягуар слабым голосом, -- это от счастья, волнения и радости увидеть вас снова. Ничего, не беспокойтесь.

Говоря это, Ягуар в изнеможении опустился на стоявшую возле него скамью.

Кармела, сильно обеспокоенная, подбежала к нему. Джон Дэвис, поняв, что требуется другу, дал ему выпить глоток вина. Причиной дурноты Ягуара были волнения, которые он испытал, вместе с усталостью и голодом. Как только он пришел в себя, Транкиль, человек опытный, приказал дочери приготовить какую-нибудь еду для Ягуара, но та, казалось, не слышала его.

-- Не правда ли, Ягуар, -- сказал тогда охотник, смеясь, -- хороший обед -- единственное лекарство, в котором вы нуждаетесь?

Молодой человек попробовал улыбнуться и ответил, что несмотря на дурное мнение, которое составит теперь о нем донья Кармела, он должен признаться, что буквально умирает с голоду.

Молодая девушка, убежденная этими прозаическими словами, тотчас же принялась готовить ему ужин, хотя провизии у нее было очень мало. Тем не менее через несколько минут ужин был подан, и Ягуар оказал ему должное, предварительно извинившись перед молодой хозяйкой, сидевшей за столом напротив него. Та, успокоившись на его счет, снова повеселела и стала поддразнивать молодого человека, тот же храбро парировал ее замечания.

Остальная часть ночи прошла в тихой, сердечной беседе троих людей, которые уже не думали, что увидятся когда-нибудь снова. На восходе солнца часовой, стоявший на посту у домика, неожиданно крикнул: "Кто идет?" -- и несколько всадников остановились у дверей.


## Глава XVIII. Реакция


После оклика часового возле дома раздались крики. Они стали настолько громкими, что Ягуар, обеспокоенный этим, не понимая, чем объяснить происхождение шума, встал, желая выяснить, что же случилось. Положение беглецов было настолько ненадежным, что каждое событие могло иметь роковой исход.

Кармела, дрожа от страха, подошла к Транкилю, который пытался ее успокоить, одновременно заряжая пистолет и готовясь дорого продать свою жизнь.

В тот момент, когда Ягуар хотел отпереть дверь, она неожиданно распахнулась снаружи, и в залу торопливо вошел Джон Дэвис. Американец покраснел, глаза его сверкали, казалось, он находился в большом волнении, но выражение лица его было скорее радостным и удивленным, чем печальным.

-- Что происходит? -- спросил его Ягуар.

Джон Дэвис, не отвечая, схватил Ягуара за руку и потащил за собой, разговаривая на ходу:

-- Идите же, сами увидите.

-- Отвечайте! -- повторил молодой человек, напрасно стараясь вырваться из рук своего друга. -- Бога ради, скажите, что происходит?

-- Идите, идите, говорю вам!

Поняв наконец, что расспрашивать Джона Дэвиса бесполезно, Ягуар решил следовать за ним, успокоив вначале своих друзей обещанием вернуться через несколько минут, чтобы сообщить, что так сильно взволновало Джона Дэвиса.

Когда молодой человек, увлекаемый американцем, дошел до входной двери, открытой настежь, он с радостным криком выскочил из дома. Около дома стояло, по меньшей мере, шестьсот всадников; это были техасцы, бежавшие с поля сражения; среди них были почти все товарищи Ягуара, бывшие пограничные бродяги, которые в самом начале восстания стали вольными стрелками и вместе с молодым человеком совершили столько смелых походов. Из груди Ягуара вырвался крик радости. В свою очередь техасцы, увидев боготворимого ими вожака, бросились к нему, окружили его и почти оглушили шумными выражениями восторга.

Молодой человек гордо выпрямился, глаза его увлажнились от счастья. Не все еще кончено, дело освобождения не могло погибнуть, если столько сердец наполнены благородными стремлениями. Победа, которую одержали мексиканцы и которую сам он считал полной и окончательной, сводилась всего лишь к обычному удачному сражению, не имеющему никакого политического значения.

Теперь Ягуар уже больше не был беглецом, вынужденным прятаться, как ночная птица; он мог перестать скрываться и вновь начать действовать открыто, не подчиняясь постыдным условиям, предложенным со стороны неприятеля. Напротив, теперь он не замедлит доказать, что техасское восстание, которое мексиканцы считают подавленным, стало сильнее, чем прежде.

Все эти соображения мгновенно промелькнули в голове Ягуара, и будущее, казавшееся ему еще так недавно таким мрачным и угрожающим, представлялось теперь радостным, преисполненным радужных надежд.

Когда первое волнение стихло и порядок и тишина мало-помалу были восстановлены, на вопрос Ягуара, что привело всадников к этому дому, ответил отец Антонио. Но так как и в походе почтенный монах не отучился пространно изъясняться, мы в лишь кратко передадим его рассказ.

Мы уже говорили о том, что, проходя через залу дома, Ягуар заметил спящих отца Антонио, Ланси и Квониама, но сон этих трех человек, как и всех охотников, был настолько чуток, что при звуках шагов молодого человека и его товарища-американца они тотчас же проснулись, осторожно встали и крадучись вышли из дома. Они сделали это, не обменявшись друг с другом ни словом; было очевидно, что они намеревались выполнить план, обговоренный заранее. Мигом оседлав лошадей, они были уже далеко к тому моменту, когда Джон Дэвис возвратился на свой сторожевой пост. Американец тотчас заметил их отсутствие и, стоя на часах, бормотал про себя задумчиво:

-- Черт бы их взял, by God! Я желаю от души, чтобы им пустили пулю в лоб, чтобы отучить их от бродяжничества; только бы они не привлекли сюда мексиканцев.

Но на самом деле смелый план вольных стрелков вовсе не заслуживал такого порицания. Наоборот, он свидетельствовал о том, насколько люди эти умели быть преданными. Не зная об обещании, данном полковником Мелендесом, не доверяя коварным мексиканцам, они решили объехать окрестности и из всех уцелевших беглецов, принадлежавших к их партии, сформировать отряд для охраны Кармелы и Транкиля. Ланси должен был сделать попытку попасть на американский бриг, крейсировавший в бухте в двадцати ярдах от берега, известить капитана Джонсона об исходе битвы при Серро-Пардо, сообщить о критическом положении, в котором находятся старик-охотник и его дочь, и попросить подойти к берегу, где скрываются беглецы, и, если обстоятельства позволят, взять их на борт судна.

Известная поговорка -- "Смелым Бог владеет" оправдалась и в этом случае. Судьба благоприятствовала трем искателям приключений гораздо более, чем можно было бы ожидать. Не успели они проехать и нескольких миль, как увидели бивачные огни около жалкой рыбачьей деревушки, находившейся на берегу моря недалеко от форта Пуэнте.

Они остановились, чтобы посоветоваться, как им поступить, но не успели переброситься и несколькими словами, как несколько всадников окружили их и взяли в плен, прежде чем они успели схватиться за оружие. Только одному из всех троих, а именно Ланси, удалось убежать, он прополз, как змея, между ног лошадей и скрылся прежде, чем остальные успели спохватились.

Ланси сообразил, что, дав себя схватить, он ничего не выиграет, в то время как убежав, он, возможно, сумеет привести задуманный план в исполнение. А потому, предоставив своим товарищам самим выпутываться из беды, он обратился в бегство. Но случилось неожиданное: всадники захватили отца Антонио и Квониама так быстро, что ни та, ни другая сторона не успели обменяться друг с другом ни единым словом. Когда же командир отряда грубо приказал, наконец, пленным следовать за собой, произошло нечто необыкновенное: люди, не разглядевшие друг друга в темноте, мгновенно узнали один другого по голосу. Отец Антонио и его товарищи попали в руки техасцев, бежавших, как и они сами, с поля сражения.

Покончив с поздравлениями по поводу счастливой встречи, друзья выяснили, что всадники эти составляли часть отряда, которым командовал Ягуар. Когда он, оставив отряд, бросился к повозке, в которой были Транкиль и Кармела, техасцы рассыпались во все стороны, но, очутившись в безопасности, каждый из стрелков решил отправиться к тому месту, где обычно находился их сборный пункт. Дорогой к ним примкнули другие беглецы, и оказалось, таким образом, что, всего их собралось приблизительно человек шестьсот. В настоящий момент беглецов уже начинало тревожить их ненормальное положение, их беспокоило, что среди них не было человека, способного стать во главе отряда. Когда отец Антонио выяснил все это, его охватила радость: вместо нескольких бродяг, которых он надеялся собрать для охраны Кармелы и Транкиля, он получил большой отряд. Чтобы в свою очередь доставить своим товарищам удовольствие, он сообщил им, что Ягуар жив, несмотря на слухи о его смерти, распространившиеся в армии, и даже не ранен, что он скрывается в доме, служившем техасцам с давних пор штаб-квартирой, и что он отведет всех туда. Отряд тотчас же снялся с лагеря, построился в колонны и двинулся в путь под предводительством отца Антонио. Солдаты ликовали при мысли о том, что скоро снова увидят горячо любимого командира.

Обо всем остальном читателю уже известно.

Ягуар от всей души поблагодарил отца Антонио и приказал войску стать биваком вокруг дома. Одно обстоятельство тревожило молодого человека: о Ланси не было никаких известий. Может быть, он утонул, погиб, переплывая бухту, чтобы достигнуть брига капитана Джонсона.

Ягуар знал, как Транкиль любил Ланси, знал, что тот в свою очередь платил ему тем же, а потому опасался, что ему придется сообщить канадцу о возможной катастрофе. Поэтому, несмотря на обещание тотчас же сообщить о происходящих событиях, Ягуар медлил с возвращением к друзьям и поглядывал временами на море, не зная, что ответить канадцу.

Между тем охотник, обеспокоенный доносившимся до него шумом и долгим отсутствием Ягуара, решил послать дочь выяснить, в чем дело, предупредив ее об осторожности и потребовав при малейшей опасности вернуться к нему. Весело подпрыгивая, точно молодая косуля, Кармела подбежала к Ягуару. Тот попытался сохранить спокойное выражение лица.

-- Ну, так что же? -- спросила она его с милым своенравным выражением, которое умела принять при желании. -- Что с вами стало, беглец? Мы ждем вас с нетерпением, а вы спокойно расхаживаете здесь взад и вперед вместо того, чтобы вернуться к нам с хорошими вестями.

-- Простите меня, донья Кармела, -- возразил он, -- я заставил вас беспокоиться, но произошло так много удивительных событий, что я до сих пор не пойму, не сон ли это.

-- Все нас сегодня покинули, даже Ланси и Квониам до сих пор еще не показались.

-- Вы извините их, сеньорита, потому что только я один знаю причину их отсутствия. Я был вынужден возложить на них серьезное поручение, но надеюсь, что они скоро вернутся, и как только я увижу их, то пришлю к вам.

-- Ягуар, а вы разве не войдете в дом? Отец хотел бы поговорить с вами.

-- Мне бы тоже хотелось этого, Кармела, но сейчас это невозможно. Подумайте, армия разбита, каждую минуту к нам присоединяются бежавшие с поля битвы, но офицеров слишком мало. Я один могу попытаться в какой-то степени навести порядок в этом хаосе. Но будьте уверены, если у меня появится хотя одна свободная секунда, я воспользуюсь этим, чтобы присоединиться к вам. Увы! Только вблизи вас я и бываю счастлив!

При этом намеке молодая девушка слегка покраснела. Когда она заговорила снова, голос ее зазвучал довольно сухо, в чем она почти мгновенно раскаялась, увидев впечатление, которое произвели на молодого человека ее слова, и тень, омрачившую его лицо.

-- Вы можете оставаться здесь, сколько хотите, кабальеро, -- сказала она. -- Говоря с вами, я всего лишь выполняла поручение, возложенное на меня отцом, остальное меня не касается.

Молодая девушка сделала несколько шагов к дому, но затем обернулась и, быстро подбежав к Ягуару, с улыбкой протянула ему свою маленькую ручку.

-- Простите меня, мой друг, -- добавила она мягко, -- я с ума сошла! Вы не обиделись на меня, нет?

-- На вас обидеться? -- ответил он печально. -- По какому праву я бы обиделся на вас? Я ведь для вас не более чем чужой, первый встречный, к которому вы совершенно равнодушны. Человек, который довольствуется тем, что вы терпеливо выносите его присутствие!

Молодая девушка с досадой закусила губы.

-- Вы не хотите принять протянутую мной руку? -- сказала она с легким оттенком нетерпения.

Ягуар пристально взглянул на девушку, и, схватив протянутую ему руку, горячо поцеловал ее.

-- Почему сердечные порывы всегда сдерживает ум? -- сказал он со вздохом.

Кармела своенравно взглянула на него и кокетливо сложила розовые губки.

-- Разве я не женщина? -- сказала она с улыбкой, наполнившей сердце молодого человека безграничной радостью.

-- До скорого свидания, -- добавила она, -- мы вас будем ждать. -- Рассмеявшись и погрозив ему пальцем, она метнулась в дом, как испуганная лань.

Ягуар следил за ней глазами до тех пор, пока она не скрылась в дверях.

-- Она еще не более чем кокетливый ребенок, -- пробормотал он вполголоса, -- есть ли у нее сердце?

Подавленный вздох был единственным ответом, который он мог дать себе на этот вопрос. Ягуар снова посмотрел в сторону моря.

Вдруг он вскрикнул от радости. За скалой, находившейся на том берегу, где он стоял, показались высокие мачты корвета "Либертад", который конвоировал бриг.

Оба корабля, подгоняемые попутным ветром, вскоре стали на рейде недалеко от берега. Вслед за тем с корвета была спущена лодка, в нее сели несколько человек, гребцы взялись за весла и направили ее к берегу. Ягуар за дальностью расстояния не мог разглядеть, кто сидит в лодке. Горя нетерпением узнать это, он вскочил на лошадь и в сопровождении нескольких вольных стрелков, присоединившихся к своему командиру, поскакал к берегу. Молодой человек подъехал к морю в тот момент, когда лодка пристала к берегу. В ней находилось три человека: капитан Джонсон, лицо, известное в нашем рассказе под именем Эль-Альфереса, и, наконец, Ланси.

Увидев его, молодой начальник не мог удержаться от радостного возгласа, и, даже не поклонившись остальным спутникам Ланси, схватил его руку и сердечно пожал. Капитан и его товарищ не только не обиделись на невнимание со стороны Ягуара, но, по-видимому, были очень довольны его сердечностью по отношению к Ланси.

-- Браво, кабальеро, -- сказал капитан, -- by God! Вы правы, что крепко пожимаете его руку. Этот честный и преданный человек десять раз в течение этой ночи рисковал жизнью, пытаясь доплыть до моего судна, и когда мы его подняли на борт, он был полумертвым от усталости.

-- Ба-а! -- воскликнул Ланси беспечно. -- Это все пустяки; самое главное то, что мы прибыли сюда, ведь мои несчастные товарищи попали в плен.

Ягуар рассмеялся.

-- Успокойтесь, мой друг, -- сказал он, -- ваши товарищи так же свободны, как и вы, и вы в этом убедитесь. Здесь произошло недоразумение, и я предоставляю им самим возможность разъяснить вам это.

Ланси широко раскрыл глаза и пожал плечами, ничего не поняв.

Ягуар предложил капитану и его спутникам дальше добираться верхом. Услышав это, солдаты, сопровождавшие своего командира, спешились и предложили вновь прибывшим своих лошадей. Те не заставили себя просить, и все верхом тронулись в путь в направлении главной квартиры отряда Ягуара.

Проезжая мимо бивака, капитан был поражен увиденным.

-- Как? -- сказал он. -- Мне сегодня ночью этот славный человек сообщил о страшном поражении, которое вы вчера потерпели. Я поспешил приехать, чтобы предложить вам и вашим друзьям убежище на моем судне, поскольку думал, что вы скрываетесь, как дикие звери, и не успел я сойти на берег, как увидел вашу армию такой же сильной, как и до сражения. Объясните мне это, пожалуйста.

-- С удовольствием, только ответьте на один вопрос: форт Пуэнте все еще находится в руках у наших?

-- Да, все так же. Мое судно покинуло крепость не более часа тому назад. Мексиканцы не приблизились к ней и на расстояние пушечного выстрела.

-- Слава Богу! -- воскликнул с восторгом молодой человек. -- Стало быть, не все еще потеряно, и все можно поправить. Да, капитан, нас разбили наголову, но вы знаете, что в течение восемнадцати лет, пока мы боремся за свободу, враги наши не раз думали, что раздавили нас, и теперь случилось то же самое. Но с нами Бог, мы боремся за святое дело, мы должны победить! Вчерашнее поражение принесет нам пользу в будущем.

-- Вы правы, мой друг, -- сказал горячо капитан. -- Здесь виден перст Божий, и надо быть безумным, чтобы не понять этого.

Между тем беглецы из техасского войска продолжали прибывать в лагерь. Уже более сотни людей прибыло за то время, как был разбит бивак.

-- Видите, -- сказал Ягуар капитану, -- несмотря на наше положение, в сущности, ничто не изменилось. Наши главные силы остались нетронутыми, и знамя техасской независимости развевается по-прежнему.

Всадники сошли с лошадей и вошли в дом.


## Глава XIX. Страница истории


Ягуар ошибался или, вернее, обольщал себя надеждой, говоря, что поражение при Серро-Пардо привело лишь к незначительным потерям в революционной партии. Гальвестон, слишком слабый, чтобы устоять против атаки мексиканской армии, согласился на первое требование о сдаче, даже не пытаясь делать бесполезных попыток к сопротивлению.

Однако молодой вожак был справедливо удивлен тем, что генерал Рубио, старый, опытный солдат, один из лучших офицеров мексиканской армии, не старался довершить свою победу окончательным уничтожением побежденных врагов, преследуя их до победного конца.

Генерал Рубио действительно имел намерение не давать ни минуты передышки тем, кого победил, но его воля была внезапно парализована другой, более сильной.

События, произошедшие вслед за тем, так необычайны, что их стоит изложить во всех подробностях. Они тесно связаны с событиями, о которых мы рассказывали ранее, и проливают новый свет на некоторые малоизвестные эпизоды времен техасской революции.

Пусть извинит нас читатель, но нужно вернуться назад к генералу Рубио, к тому моменту, когда, вследствие неожиданного нападения полковника Мелендеса, техасцы, чьи ряды были разбиты и которые понимали, что победа ускользнула от них безвозвратно, разбежались во все стороны, не стараясь защищаться или сохранить занимаемую позицию.

Генерал разместился на возвышенности, откуда мог окинуть взглядом поле битвы и следить за движениями отдельных действующих корпусов.

Заметив беспорядок в неприятельских рядах, он понял, какую выгоду можно извлечь из этого поспешного бегства, преследуя беглецов со шпагой в руке до форта Пуэнте, куда он несомненно вошел бы, смешавшись с ними без боя. Но надо было спешить, чтобы не дать врагам времени восстановить строй, что неминуемо постаралось бы сделать вражеское командование, если бы только ему дали хоть час отсрочки.

Генерал обратился к одному из находившихся рядом адъютантов и приготовился послать его к полковнику Мелендесу с приказанием пустить всю конницу в погоню за техасцами, как вдруг появился взвод всадников, состоявший из десятка солдат под предводительством офицера, направлявшегося во всю прыть к месту, где находился генерал Рубио, делавшего при этом генералу знаки и махавшего шляпой.

Удивленный генерал взглянул на офицера, не принадлежащего к его армии. Через минуту он с жестом разочарования бросил взгляд на поле битвы и стал неподвижно, яростно покусывая бороду, и бормоча тихо: "К черту этого салонного офицера и забияку, отчего бы ему не остаться в Мексике? Надо же было президенту прислать ко мне эту птицу в позолоченных перьях, чтобы заставить нас потерять все выгоды от нашей победы!"

В эту минуту офицер подъехал к генералу, почтительно поклонился, вынул спрятанный на труди широкий запечатанный конверт и подал ему.

Генерал, холодно ответив на поклон, взял конверт, распечатал и, нахмурив брови, устремил на бумагу сердитый взгляд. В ту же минуту он с гневом смял бумагу и обратился к офицеру, стоявшему перед ним неподвижно, вытянувшись в струнку.

-- Вы адъютант президента республики? -- спросил он строгим голосом.

-- Да, генерал, -- ответил офицер с поклоном.

-- Гм! Где президент находится в эту минуту?

-- Не дальше четырех миль отсюда, с двумя тысячами солдат.

-- Где он остановился?

-- Его превосходительство не остановился, генерал, наоборот, он приближается форсированным маршем, чтобы соединиться с вами.

Генерал сделал сердитый жест.

-- Хорошо, -- ответил он через минуту, -- возвращайтесь как можно скорее к его превосходительству и доложите ему о моем прибытии.

-- Извините, генерал, но мне кажется, что вы не прочли депеши, которую я имел честь вам вручить, -- ответил офицер почтительно, но твердо.

Генерал искоса взглянул на него.

-- Мне некогда сейчас читать депеши, -- сказал он сухо.

-- В таком случае я буду иметь честь изложить вам ее содержание, потому что в ней заключен срочный приказ.

-- А, -- сказал генерал, хмуря брови, -- как ваше имя, сеньор?

-- Дон Хосе Ривас, генерал.

-- Хорошо, сеньор дон Хосе Ривас, я вспомню о вас.

Угрожающий тон, которым были произнесены эти слова, не ускользнул от офицера, он слегка покраснел.

-- Я бедный субалтерн-офицер [субалтерн-офицер -- офицер младшего офицерского состава], генерал. Мне очень жаль, что я поставлен против воли в необходимость или исполнить свой долг, или заслужить вашу немилость.

Генерал помолчал с минуту, потом морщины на его лбу разгладились, лицо приняло спокойное выражение и, улыбаясь, он обратился к офицеру:

-- Я был неправ, простите меня, кабальеро, я не мог совладать с первым порывом. Нельзя по одному капризу лишиться всех плодов большого труда, не испытав определенного огорчения. Поезжайте, доложите его превосходительству, что, не зная его воли, я дал сражение, но, послушный его приказаниям, я остановился по первому слову, переданному вами. Идите.

Офицер поклонился, едва не касаясь при этом гривы лошади и, вонзая шпоры в бока благородного животного, помчался во весь опор, сопровождаемый своим эскортом.

Генерал, за минуту перед тем гордый и веселый, опустил в изнеможении голову на грудь.

-- О, -- прошептал он, в отчаянии бросая взгляд на свое войско, -- такое прекрасное сражение! И мы так блестяще вели его!

Он подавил вздох.

Между тем офицеры теснились вокруг генерала, требуя разрешения на преследование побежденных.

Генерал поднял голову.

-- Дайте сигнал к отступлению, -- сказал он.

Адъютанты с удивлением переглянулись. Им казалось, что они плохо расслышали слова генерала.

-- Да, -- сказал генерал, -- дайте сигнал к отступлению. Армия, -- прибавил он с горькой улыбкой, -- станет на свои первоначальные позиции; так приказывает его превосходительство генерал Санта-Анна, президент республики. Я более не ваш командир, командование отнято у меня президентом, он берет командование войсками на себя.

Офицеры и адъютанты, окружавшие генерала, разделяли горе своего командира, они опустили головы, краснея от стыда и гнева, но, скрепя сердце, отправились исполнить его последнее приказание.

Солдаты, возбужденные запахом пороха и неизбежным опьянением битвы, с трудом повиновались, тем более что офицеры, находившиеся рядом с ними, были далеки от мысли отвечать на повторяющиеся сигналы и заставляли всадников преследовать техасцев. Наконец мало-помалу голос адъютантов, посланных генералом, был услышан, дисциплина взяла верх, порядок восстановился, и мексиканская армия, отступая на позиции, оставленные утром для сражения, вошла в лагерь и разожгла бивачные костры.

Около восьми часов вечера генерал Санта-Анна соединился с генералом Рубио.

Обменявшись приветствиями с генералом, президент республики приказал ему сдать командование, а затем удалился в дом, из которого сделал свою штаб-квартиру.

В эпоху, о которой идет речь в нашем повествовании, генералу дону Антонио Лопесу де Санта-Анна было лет тридцать девять-сорок. Он был строен и высок, у него был выпуклый лоб, округлый подбородок, слегка горбатый нос, большие и выразительные черные глаза. Изменчивый рот придавал ему выражение редкого благородства. Черные курчавые волосы, резко контрастировавшие с желтоватым цветом лица, покрывали виски и обрамляли щеки с выдающимися скулами. Такова была наружность человека, бывшего более тридцати лет злым гением Мексики, служившего причиной всех войн и пронунсиаментос, которые, с переходом власти в его руки, непрерывно волновали эту несчастную страну [Санта-Анна впервые стал президентом Мексики в 1832 г. Г. Паркс в своей "Истории Мексики" пишет, что с тех пор в течение тридцати лет история этой страны состояла из одних только "революций" Санта-Анны].

Просим прощения у читателя, что нам надо повести разговор о политике и вкратце описать предшествующие события, приведшие к развязке длинную историю, с которой мы взялись познакомить читателя.

Хотя мексиканцы в описанном нами сражении имели значительный перевес над техасцами, в другой части мятежной провинции им был нанесен ущерб, последствия которого оказались для них очень тяжелыми.

Мексиканский генерал Кос, запертый в городе Бежар (Этот город в действительности носит название Сан-Антонио.), был осажден техасцами, которые с недальновидностью, обычной для волонтеров всех стран, предполагали, что закончат кампанию в несколько дней и не запаслись ни провиантом, ни зимней одеждой, в то время как приближался сезон дождей. Поэтому они пришли в уныние и уже поговаривали о том, чтобы снять осаду, как вдруг Эль-Альферес, эта таинственная личность, которую мы несколько раз видели мельком, явился к вожаку техасцов и обязался заставить мексиканцев капитулировать, если ему дадут триста человек.

По причине прекрасной репутации, которой неустрашимый молодой повстанец давно пользовался среди техасцов, его предложение было принято с энтузиазмом.

Эль-Альферес исполнил свое обещание. После четырех ужасных приступов город был взят, но сам молодой человек пал мертвым с пулей во лбу и был со славой погребен товарищами.

Только тогда узнали то, о чем раньше лишь подозревали. Эль-Альферес, отважный, грозный повстанец был не кто иной, как молодая девушка.

Генерал Кос, его штаб и тысяча пятьсот мексиканцев прошествовали без оружия перед горстью инсургентов, уцелевших при приступах, перед трупом их неустрашимого командира, одетого в женское платье и уложенного на скамью, покрытую знаменами, отобранными у побежденных.

Мексиканцев отпустили за пределы техасской республики только после того, как они дали слово не препятствовать признанию ее независимости.

Генерал Санта-Анна, находившийся в это время в Сан-Луис-Потоси, получил там известие о взятии Бежара. Взбешенный бесчестьем, которому подверглось мексиканское оружие, президент в порыве возмущения против генералов, управлявших до сих пор ходом военных действий, поклялся отомстить за позор постыдно скомпрометированной Мексики и покончить, наконец, с бунтовщиками.

Президент собрал армию в шесть тысяч человек, действительно грозную, если принять во внимание возможности страны, в которой происходили эти события. Уязвленная гордость и надежда мести помогли быстро завершить приготовления, и Санта-Анна вскоре вошел в Техас, поделив свою армию на три корпуса под начальством генералов Сесмы, филисола Коса, Урреа и Гаруи.

Соединившись с генералом Рубио, к которому он посылал своего адъютанта с приказом оставаться в своем лагере и не сметь давать сражения до его прибытия (приказание, которое генерал получил слишком поздно), президент приготовился нанести решительный удар, взяв обратно Бежар и овладев Голиадом [Речь идет о старинной иезуитской миссии Аламо].

Бежар и Голиад -- два испанских города. Из того и из другого идут дороги, доходящие до самого сердца англо-американских поселений; взятие этих двух городов было крайне важно для мексиканцев.

Техасцы, обессиленные и деморализованные последним поражением, не в силах были противостоять грозному вторжению, которое им угрожало.

Мексиканская армия вела с инсургентами войну методами дикарей. Проходя лавиной по этой несчастной стране, она опустошала деревни, сжигала и грабила города.

Первые два месяца, следовавшие за прибытием Санта-Анны в Техас, были для мексиканцев рядом непрерывных успехов, и, казалось, результаты оправдывали новый метод президента вести войну, каким бы варварским и бесчеловечным по своим средствам он ни был.

На какое-то время техасцы были поставлены в такое безнадежное положение, что их гибель казалась сведущим людям неизбежной, а полное подчинение Мексике -- делом времени.

Расскажем в нескольких словах о действиях мексиканской армии, прежде чем вернуться к моменту, когда мы прервали наше повествование.

Мы упомянули выше, что мексиканские силы были разделены на три корпуса. Половина мексиканской армии, свыше трех тысяч человек под командованием генералов Санта-Анны и Коса, подкрепленные артиллерией, отправились на осаду Бежара. Гарнизон этого города был немногочислен и составлял всего сто восемьдесят человек, но им командовал полковник Тревис, один из знаменитых героев войны за независимость.

Окруженный со всех сторон, полковник Тревис заперся крепости, не высказывая страха пред многочисленными врагами, с которыми ему предстояло сразиться.

Ему было предъявлено требование сдаться.

-- Помните, -- ответил он, улыбаясь, -- мы все умрем, но ваша победа обойдется вам так дорого, что для вас выгоднее было бы поражение!

И действительно, он сдержал слово.

В продолжение целых пятнадцати дней он боролся с беспримерной храбростью, постоянно подбадривая своих товарищей.

Тридцать два техасца, пробившись через всю мексиканскую армию, пришли в осажденную крепость.

-- Мы пришли умереть с вами, -- сказал полковнику предводитель этих смельчаков.

-- Спасибо! -- ответил тот просто.

Мексиканские пушки проделали в крепостных стенах огромную брешь.

Санта-Анна, силы которого во время осады удвоились, в последний раз предъявил полковнику Тревису требование о сдаче, указывая на безумие сопротивления приступу с такой удобной для неприятеля брешью.

-- Мы заложим ее своими трупами, -- ответил полковник с достоинством.

Президент послал войско на приступ.

Техасцы погибли все до последнего, и только после этого мексиканцы вошли в крепость, но не с чувством победителей, а с тайным опасением, как бы стыдясь своей победы.

Они потеряли тысячу пятьсот человек.

-- О, -- вскричал Санта-Анна с горечью, -- еще одна такая победа, и мы погибли!

Как только Бежар был взят, стали думать о Голиаде. Но там произошло одно из тех событий, которые должны храниться на страницах истории хотя бы для того, чтобы навсегда заклеймить и обесславить повинных в том людей.

Голиад -- город открытый, без крепостных стен, способных задержать неприятеля.

Полковник Феннен покинул его, так как с ним было только пятьсот волонтеров-техасцев.

Вынужденный в большой поспешности оставить при отступлении боевые запасы и поклажу, он внезапно был застигнут на открытом месте мексиканской дивизией генерала Урреа численностью в тысячу девятьсот человек.

Повинуясь приказаниям полковника, техасцы построились в каре и в продолжение целого дня выдерживали натиск врага. Неприятели, невольно восхищаясь отчаянным героизмом этих людей, не имевших никакой надежды на спасение, умоляли их сдаться, предлагая выгодные и почетные условия. Техасцы долго колебались и, не смея положиться на слово своих врагов, предпочитали умереть.

Между тем уже сто сорок техасцев были убиты. Полковник решил сложить оружие с условием, что на него и его солдат будут смотреть как на военнопленных и будут с ними обращаться соответствующим образом, а также, что американские волонтеры за счет мексиканского правительства будут отправлены в Соединенные Штаты.

Когда эти условия были приняты генералом Урреа, техасцы сдались.

Санта-Анна находился в то время в Бежаре. Он отказался утвердить договор, и, несмотря на просьбы и мольбы всех генералов, своим именным приказом предписал казнить пленных. Семнадцатого марта, в Вербную субботу, на поле, расположенном между Голиадом и морем, триста пятьдесят пленных техасцев были хладнокровно перерезаны.

Генерал Урреа, которого эта гнусная измена опозорила, в ярости сломал свою шпагу.

Это ужасное убийство было сигналом к началу всеобщего восстания. Каждый хватался за оружие. Отчаяние подкрепляло силы инсургентов, новая армия точно по волшебству выросла из земли; генерал Хьюстон был назначен ее главнокомандующим. С обеих сторон стали готовиться к решительной и окончательной битве.


## Глава XX. Бивак


Мы уже сказали, что для техасцев наступила решающая пора. К несчастью, им как побежденным будущее казалось мрачным. Несмотря на героические усилия, предпринятые инсургентами, они с ужасом наблюдали быстрые успехи завоевателей, не находя в то же время средств к сопротивлению.

Между тем именно в то время, когда все казалось безнадежным, конвент [Конвент -- высшая законодательная власть Техаса], спокойный, решительный и бесстрастный, но больше чем когда-либо горящий желанием получить свободу, решил бросить последний вызов завоевателям.

Не поддаваясь страху перед судьбой, конвент ответил на угрозы победителя подтверждением своих прав и окончательным провозглашением независимости страны, почти полностью находящейся во власти мексиканцев. Он принял конституцию, создал временную исполнительную власть, определил крайние меры, которых требовала важность обстоятельств и, наконец, назначил генерала Хьюстона главнокомандующим техасской армией с самыми широкими полномочиями.

К несчастью, техасской армии больше не существовало, предыдущие поражения уничтожили ее полностью. На помощь пришел пламенный энтузиазм.

Техасцы дали клятву скорее быть погребенными под горящими развалинами разоренных городов и деревень, чем попасть под ненавистное иго притеснителей.

И эту клятву они не только готовы были сдержать, но уже сдержали в Бежаре и Голиаде. Как бы ни был низок народ в глазах своих тиранов, но когда все действующие силы соединяются в твердом и неизменном стремлении жить свободными или умереть, становится вполне вероятным, что он избавится от своих недостатков, выйдет в конце концов победителем и возродится кровью мучеников, павших в священной борьбе за свободу против рабства.

Вновь назначенный генерал Хьюстон прибыл в Гваделупу через три дня после взятия крепости Бежар.,

Техасское войско состояло из трехсот человек, плохо вооруженных, одетых в лохмотья, почти умирающих от голода, но горящих жаждой мести.

Генерал Хьюстон был патриотом, испытанным и убежденным. Его имя чтилось в Техасе наравне с именами Вашингтона в Соединенных Штатах и Лафайета во Франции. Хьюстон был предвестником независимости, одним из тех гениев, которых Бог создает, когда хочет сделать народ свободным.

При виде армии, состоящей из трехсот человек, Хьюстон не впал в уныние, напротив, его рвение удвоилось. Эти три сотни, героические остатки от десяти тысяч жертв, павших с начала войны, не теряли надежды на спасение отечества и, как их предшественники, готовы были умереть за него. Это была священная фаланга, с которой можно творить чудеса.

Однако не с этими тремя сотнями, как бы храбры и решительны они ни были, мог генерал Хьюстон питать надежду победить мексиканцев, уверившихся в своих силах после последних успехов и искавших способ раз и навсегда покончить с инсургентами.

Прежде чем рискнуть дать сражение, от которого, по всей вероятности, зависела бы судьба страны, генерал Хьюстон решил сформировать войско. Для этого, вместо наступления на неприятеля, он, напротив, стал отступать к Колорадо, потом к Бразосу, сжигая и уничтожая все на своем пути, чтобы уморить голодом мексиканцев.

Эта искусная тактика возымела последствия, которых и ожидал генерал. Причина этого проста: по мере приближения к американской границе его небольшая армия пополнялась новыми рекрутами, покидавшими при ее приближении свои дома и фермы, чтобы стать под знамена инсургентов. В мексиканской армии наблюдалось обратное: преследуя инсургентов, на каждом привале она лишалась нескольких отставших, и силы ее убывали.

Техасский генерал имел вескую причину для отступления к американской границе: он надеялся на помощь генерала Хенна, который по приказанию президента Джексона подошел к техасской территории у города Накодочес.

В таком положении были дела Хьюстона и Санта-Анны в тот день, когда мы прервали свое повествование. Один отступал, другой постоянно маневрировал, не решаясь встретиться лицом к лицу с неприятелем и начать битву, которая должна была решить вопрос об освобождении или порабощении народа.

Было около восьми часов вечера. Весь день стояла удушливая жара, и, несмотря на наступление ночи, жара не только не спала, а наоборот, еще увеличилась. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения, атмосфера была гнетущей, облака, насыщенные электричеством, тяжело плыли по небу. Все предвещало бурю.

На берегу довольно широкой реки, желтоватые и тинистые воды которой текли между крутыми, покрытыми хлопчатником берегами, в темноте блестели, как звезды, огни бивака небольшого кавалерийского отряда.

Река эта была притоком Колорадо. Люди, расположенные на ее берегу лагерем, были техасцы.

Их было всего двадцать пять человек, и именно они составляли кавалерию техасской армии.

Командовал ими Ягуар.

В то время как кавалеристы печально сидели на корточках перед огнем, лошади неподалеку от них жевали корм, привязанный к пикам; люди переговаривались между собой тихими голосами, командир же их удалился в шалаш, устроенный из ветвей и освещенный дымным светильником. Он сидел на скамье, облокотившись спиной на древесный ствол, скрестив руки на груди, устремив куда-то вдаль взгляд, и, казалось, был погружен в глубокие размышления.

Ягуар был уже не тем молодым человеком, пылким и отважным, каким мы его представили читателям. Его лицо было бледно и осунулось, брови нахмурены, глаза покраснели от лихорадки. Вера постоянно жила в его сердце, но надежда угасла.

Вокруг него начинала образовываться ужасающая пустота смерти. Самые дорогие друзья его, самые преданные защитники дела, которому он служил, гибли один за другим в этой неумолимой войне. Эль-Альферес, капитан Джонсон, Рамирес, отец Антонио были уже в могилах; судьба других была ему неизвестна -- от них не было вестей. Как дуб, согнутый ветром и побитый бурей, он оставался теперь один, неустрашимый и деятельный, но уже предвидящий свою близкую гибель.

Генерал Хьюстон в задуманном им отступлении доверил командование арьергардом, самой почетной и опасной частью армии, Ягуару, и это назначение тот принял с мрачной радостью, уверенный, что, заботясь об общем спасении, он погибнет со славой.

Между тем ночь становилась все темнее и темнее, горизонт принимал вид все более угрожающий, дождь, слепой и колючий, начал рассекать серый туман. Гроза быстро приближалась и не замедлила разразиться. Солдаты с ужасом наблюдали приближение бури и инстинктивно искали убежища от этого грозного явления природы, не похожего на те опасности, к которым они привыкли.

Кто этого не видел, не может даже приблизительно представить себе американский ураган, ломающий деревья, как соломинки, выжигающий леса, срывающий горы, заставляющий реки выходить из своего русла и способный за несколько часов разрушить всю поверхность земли.

Вдруг ослепительная молния прорезала мрак, и потрясающий раскат грома прервал величавую тишину, царившую над полем. В эту минуту, часовой, стоящий на посту в нескольких шагах перед лагерем, закричал: "Кто идет?"

Ягуар вздрогнул, как от удара электрического разряда, и нагнувшись вперед, привычно схватив стоящее рядом оружие, прислушался.

На мокрой земле слышен был приглушенный топот нескольких лошадей.

-- Кто идет? -- закричал вторично часовой.

-- Друзья! -- ответил голос.

-- Пропуск?

-- Техас!

Ягуар вышел из шалаша.

-- К оружию! -- закричал он. -- Не дадим захватить себя врасплох!

-- Э-э! -- возразил голос. -- Я вижу, что не сбился с дороги, идя по следам копыт. Слышу голос Ягуара.

-- Что? -- вскричал тот с удивлением. -- Кто вы, знающий меня так хорошо?

-- By God! Друг, голос которого должен быть вам знаком.

-- Джон Дэвис! -- воскликнул молодой человек с нескрываемой радостью.

-- Ну вот, -- ответил весело американец, -- я знал, что мы сможем договориться.

-- Идите, идите. Пропустите, -- обратился он к часовому, -- это друг!

Пять-шесть всадников въехали в лагерь и спешились.

Буря усилилась, ураган пронесся вихрем по равнине, ломая деревья и вырывая их с корнем.

Техасцы заставили лошадей лечь и сами растянулись возле них на мягкой земле, чтобы как можно надежнее укрыться от шквала, с жалобным воем проносившегося над их головами.

Опустошенная равнина, освещенная фантастическим светом непрерывно мелькавших бледных молний, представляла собой зрелище, полное дикого величия, сопровождаемое электрическими разрядами, возникающими при столкновении бегущих по небу облаков, и глухими раскатами грома.

Почти три часа свирепствовал ураган, сметая все на своем пути. Наконец около часу ночи дождь стал ослабевать, ветер понемногу стих, гром гремел уже с большими промежутками, и, очищенное последним усилием бури, виднелось синее, украшенное звездами небо; ураган унесся свирепствовать в другие края.

Люди и лошади поднялись, все вздохнули свободнее, и каждый старался привести лагерь в порядок.

Это оказалось не так легко: шалаш был унесен, дрова разбросаны в страшном беспорядке. Но техасцы -- люди испытанные, издавна привыкшие к опасностям и трудностям жизни в прериях. Буря, вместо того, чтобы их ослабить, изнурить, наоборот, придала им если не храбрости, которой у них было в избытке, то силы и терпения.

Не унывая, они принялись за работу, и быстрее чем за два часа все разрушения, причиненные грозой, были исправлены настолько, насколько позволяли возможности. Опять были разведены костры и выстроен шалаш.

Если бы посторонний попал в это время в лагерь, он не мог бы предположить, что за несколько часов до того здесь пронесся такой ужасный ураган.

Ягуар поспешил переговорить с Джоном Дэвисом, которого со времени его прибытия видел только мельком и не успел обменяться ни словом. Когда восстановили порядок, он пригласил американца последовать за собой в шалаш.

-- Позвольте мне, -- ответил тот, -- привести к вам трех моих товарищей. Я уверен, вы будете рады их видеть.

-- Пожалуй, -- ответил Ягуар. -- Кто же они?

-- Я не хочу, -- сказал улыбаясь Джон Дэвис, -- лишить вас удовольствия самому узнать это.

Молодой техасец не настаивал, он слишком хорошо знал бывшего работорговца, чтобы усомниться в нем.

Через несколько минут Джон Дэвис, как и обещал, вошел в шалаш с тремя товарищами. Ягуар вздрогнул от радости при виде вошедших и бросился к ним, протягивая руки.

Эти были Ланси, Квониам и Черный Олень.

-- О! Слава Богу! -- воскликнул техасец. -- Наконец-то я вас вижу! Я уже не надеялся больше на ваше возвращение.

-- Почему же? -- спросил Ланси. -- Так как, слава Богу, мы живы, то вы могли бы всегда ожидать нас.

-- Столько событий произошло со времени нашего отъезда, столько несчастий нас постигло, столько наших товарищей погибло, что, не ничего не зная о вас, я боялся, что и вас нет в живых.

-- Вы знаете, мой друг, -- сказал американец, -- нас долго не было, поэтому мы совсем не знаем, что здесь происходило со времени нашего отъезда.

-- Я вам сейчас обо всем расскажу, но вначале спрошу вас об одном.

-- Говорите.

-- Где Транкиль?

-- В нескольких милях отсюда, это он послал меня вперед, чтобы предупредить вас о нашем прибытии.

-- Спасибо, -- ответил задумчиво молодой человек.

-- Это все, что вы хотели узнать?

-- Почти, ведь вы, вероятно, не имеете известий о...

-- Известий о ком? -- перебил американец, видя, что Ягуар остановился.

-- О Кармеле, -- сказал тот наконец, делая над собой чрезвычайное усилие.

-- О Кармеле? -- воскликнул с удивлением Джон Дэвис, -- а где мы могли их получить? Транкиль рассчитывает, наоборот, получить их от вас.

-- От меня?

-- Черт возьми! Вы лучше всех должны знать, как поживает девушка.

-- Я вас не понимаю.

-- Ведь это совершенно ясно. Я вам не буду напоминать, каким образом после взятия асиенды дель-Меските нам удалось спасти бедное дитя, которое этот негодяй так нагло захватил; я вам напомню, что в тот самый день, когда Транкиль и я по вашему приказу отправлялись, чтобы быть рядом с Чистым Сердцем, молодая девушка в присутствии вас была доверена капитану Джонсону с тем, чтобы тот проводил ее в Гальвестон, в дом одной уважаемой дамы, согласившейся ее приютить.

-- Ну и что же?

-- Как, и ну что же?

-- Ну да, я это прекрасно знаю, не нужно мне об этом рассказывать. Все, что меня интересует -- не получали ли вы известия со времени ее отъезда в Гальвестон?

-- Но это невозможно, мой друг, откуда бы мы могли их получить? Вспомните, что мы шли по пустыне.

-- Правда, -- ответил молодой человек с глубоким разочарованием. -- Я сумасшедший, простите меня.

-- Но что с вами, мой друг? Откуда эта бледность, это беспокойство, которое я читаю в ваших глазах?

-- А! -- сказал он со вздохом. -- Это потому, что если вы ничего не знаете о донье Кармеле, то я получил о ней вести.

-- Вы, мой друг?

-- Да, я.

-- Вероятно, уже давно?

-- Нет, только вчера, -- ответил он, горько усмехаясь.

-- Тогда я вас не понимаю.

-- Ну, так слушайте. То, что я вам расскажу, будет не длинно, но важно, я вам обещаю.

-- Слушаю вас.

-- Мы составляем, как вы, очевидно, знаете, арьергард армии освободителей.

-- Да, я знаю, это и помогло мне найти вас по вашим следам.

-- Поэтому не проходит дня, чтобы мы не обменялись несколькими пулями или несколькими сабельными ударами с мексиканцами.

-- Продолжайте.

-- Вчера -- как видите, это было совсем недавно, прошло всего несколько часов -- нас внезапно атаковали сорок мексиканских кавалеристов. Было около трех часов. Генерал Хьюстон с главными силами переправлялся через реку, у нас же был приказ сопротивляться до последней возможности, чтобы защитить переправу. Приказ этот был излишним; при виде мексиканцев мы бросились на них очертя голову, разгорелся бой. После минутной схватки мексиканцы были разбиты, отступили и обратились в бегство, оставив два-три трупа на поле битвы. У нас было слишком мало сил, чтобы преследовать врагов, а потому я дал приказ солдатам вернуться на свои места и сам приготовился сделать то же, но вдруг два беглеца -- два мексиканских кавалериста -- вместо того, чтобы продолжать бегство, остановились и, прикрепив свои платки к концам сабель, подали знак, что желают переговорить со мной. Я приблизился к этим солдатам, больше походившим на бандитов, и спросил, чего они хотят. Один из них, человек высокого роста, с суровым лицом, ответил мне:

"Оказать вам услугу, если вы -- Ягуар".

"Да, я -- Ягуар, -- ответил я, -- а кто вы? Как ваше имя?"

"Это вас не касается, раз у меня хорошие намерения".

"Надо еще узнать, каковы эти намерения".

"Гм! -- сказал он. -- Вы слишком недоверчивы, compadre".

"Ну, Сандоваль, -- перебил его другой кавалерист, с голосом нежным, как у женщины, вмешиваясь в разговор, -- не виляй, кончай скорее".

"Мне ничего другого и не надо, -- ответил тот угрюмо, -- этот сеньор заставляет меня лукавить, а я хотел бы говорить прямо".

Другой кавалерист, пожав плечами, обратился ко мне:

"Словом, кабальеро, вот бумага, которую поручила вам передать особа, очень интересующая вас".

Я схватил бумагу и уже хотел ее развернуть: у меня появилось тайное предчувствие несчастья.

"Нет, -- сказал мексиканец, быстро останавливая мою руку, -- прочтете, когда будете среди своих".

"Согласен, -- сказал я, -- но, наверное, вы не собирались даром оказать мне услугу, в чем бы она ни заключалась".

"Почему же?"

"Вы меня не знаете и не можете испытывать сочувствие ко мне".

"Может быть, -- ответил кавалерист, -- но не давайте никаких обещаний, пока не узнаете содержания письма".

Затем он сделал знак своему товарищу, и слегка поклонившись, оба умчались галопом, оставив меня в растерянности от странного завершения нашей беседы. Я машинально принялся складывать бумагу, доставшуюся мне таким необыкновенным образом, и все не решался раскрыть ее.

-- В самом деле, -- пробормотал американец, -- что же вы сделали после того, как ваши собеседники покинули вас?

-- Я долго провожал их взглядом, а затем несколько внезапных выстрелов, раздавшихся возле меня, так что пули просвистали мимо ушей, вернули меня к действительности. Я пригнулся к шее лошади и, вонзая шпоры в ее бока, помчался во всю прыть в лагерь. Едва приехав, сгорая от нетерпения и любопытства, я вскрыл письмо.

-- И оно было?..

-- От Кармелы.

-- My God! -- сказал американец, стукнув кулаком по столу. -- Я был в этом уверен.


## Глава XXI. Сандоваль


-- Да, -- сказал Ягуар через минуту, -- это письмо было целиком написано рукой Кармелы. И знаете, что оно содержало? Хотите это узнать? Американец огляделся.

-- Э! -- воскликнул Ягуар с жаром. -- Это не важно. Эти храбрые парни -- наши друзья, и притом друзья верные и преданные. Зачем же скрывать от них то, что завтра я вынужден буду им сказать.

Джон Дэвис поклонился.

-- Вы неправильно поняли мою мысль, -- сказал он. -- Я боюсь не тех, которые слушают здесь, а тех, которые могут подслушать снаружи.

Молодой человек покачал головой.

-- Нет, нет, -- сказал он, -- не бойтесь никого, Дэвис, старый дружище. Никто нас не подслушает.

-- Тогда читайте скорее письмо, я хочу узнать его содержание.

Несмотря на то, что предрассветные сумерки перекрасили горизонт всеми цветами радуги, свет был не настолько силен, чтобы можно было читать без дополнительного освещения. Ланси схватил светильник, у которого фитиль обуглился и не давал большого света, снял с него пальцами нагар и поднял на высоту лица Ягуара.

Последний после минутного колебания вынул из бокового кармана своей замшевой куртки грязную смятую бумагу, развернул ее и прочел:


Командиру техасских вольных стрелков, прозванному Ягуаром.


Если вы и в самом деле питаете ко мне то сочувствие, которое так часто хотели доказать, спасите меня, спасите дочь вашего друга! Выйдя из Гальвестона на поиски моего отца, я попала в руки своего самого жестокого врага. Единственная моя надежда заключается в двух людях: в вас и полковнике Мелендесе. Мой отец слишком далеко, чтобы я могла надеяться на незамедлительную помощь с его стороны. Да к тому же его жизнь для меня слишком дорога, чтобы я согласилась рисковать ей, несмотря на все, что может произойти. Я надеюсь на вас, как на Бога! Неужели вы обманете мои надежды?


Несчастная Кармела.


-- Гм! -- прошептал американец. -- Это все?

-- Нет, -- ответил молодой человек, -- есть еще другое письмо, приложенное к первому.

-- От Кармелы?

-- Нет.

-- А от кого же?

-- Не знаю, оно не подписано.

-- И вы никого не подозреваете?

-- Может быть. Но до того как я вам скажу, кого подозреваю, не лишним будет вам прочесть это второе письмо.

-- Зачем?

-- А чтобы узнать, разделяете ли вы мое мнение и подтверждают ли ваши подозрения мои?

-- Хорошо, я понимаю вас. Читайте.

Ягуар взял бумагу, уже наполовину сложенную, и прочел:

Это письмо, приготовленное в двух экземплярах, адресовано доньей Кармелой к двум лицам: сеньору Ягуару и полковнику Мелендесу. Второй экземпляр еще не вручен: я ожидаю ответа Ягуара. От него зависит не только спасение девушки, но и успех дела, за которое он так храбро борется. Для этого он должен сделать очень простую вещь, а именно: отправиться между восемью и девятью часами утра в Гуэва дель-Венадо. Знакомый ему человек выйдет из грота и сообщит, на каких условиях он согласен помочь в этом предприятии.

Имеющий уши -- да слышит!

Ягуар сложил бумагу и положил в карман своей куртки.

-- Это все? -- спросил американец.

-- На этот раз все, -- ответил молодой человек. -- И что вы думаете об этом послании?

-- By God! Я думаю, что человек, писавший это письмо и вручивший вам его, -- одно лицо.

-- Согласен с вами, я думаю то же. Что я должен делать, по вашему мнению?

-- А! Этот вопрос сложнее, чем первый!

-- Подумайте, ведь это касается Кармелы.

-- Я это хорошо понимаю. Но представьте себе, что это свидание может оказаться западней!

-- С какой целью?

-- Чтобы захватить вас, by God!

-- Ну, а потом?

-- Что, потом?

-- Предположим, это западня, и что из этого следует?

-- Прежде всего, вы станете пленником, а Техас лишится одного из самых преданных защитников. Словом, я бы не пошел -- это мое прямое и откровенное мнение. -- И обратившись к присутствующим, молчавшим с момента начала разговора, американец спросил: -- Сеньоры, как вы думаете?

-- Было бы безумием довериться человеку, которого никто не знает и у которого могут быть дурные намерения, -- сказал Ланси.

-- Не надо идти туда, -- настаивал Квониам.

-- Газель -- самое глупое из животных, и все же инстинкт заставляет ее избегать охотников, -- сказал поучительно вождь команчей. -- Мой брат останется с друзьями.

Ягуар большими шагами ходил по шалашу, с лихорадочным нетерпением выслушивая мнения друзей, очевидно, противоречащие его собственному.

-- Нет, -- горячо сказал он, внезапно остановившись, -- нет, я не оставлю донью Кармелу, если она обращается ко мне за помощью, это было бы подлостью. Я не подвергну ее опасности. Что бы ни случилось, я отправлюсь в Гуэва дель-Венадо.

-- Хорошенько подумайте, мой друг, -- сказал Джон Дэвис.

-- Мое решение непреклонно: я хочу спасти донью Кармелу, пусть даже с опасностью жизни.

-- Вы не сделаете этого, мой друг, -- возразил тихо американец.

-- Я не сделаю этого? Почему?!

-- Потому что честь вам это запрещает, потому что рядом с сердцем стоит долг, рядом с личными чувствами стоит общее благо. Потому что как командир, поставленный во главе отряда, вы отвечаете за спасение армии; потому что, если вы погибнете или попадете в плен, армия техасцев может погибнуть или, по крайней мере, оказаться в опасности. Вот почему, мой друг, вы этого не сделаете.

Ягуар опустил голову и в отчаянии сел на скамью.

-- Но, Боже, что же делать? Что делать? -- прошептал он.

-- Надеяться! -- ответил Джон Дэвис. Он сделал своим друзьям знак, по которому они встали и вышли из шалаша, затем продолжал: -Ягуар, мой друг, мой брат, неужели мне надо вселять в вас бодрость, -- в вас, человека с сердцем льва, которого бедствия никогда не заставляли склонять голову! Неужели вы посмеете поставить на одну доску любовь к женщине и преданность отечеству? Осмелитесь ли вы оплакивать погибшую любовь, возлюбленную, находящуюся в плену или мертвую, когда ваша отчизна изнемогает под непрерывными ударами притеснителей? Если вы поддадитесь слабости, если вы только поколеблетесь, не сможете довести до конца свое самопожертвование, ваша отчизна, мать, которая по справедливости должна быть вам так дорога, которая пролила самую светлую, самую драгоценную кровь в этой безнадежной борьбе, завтра же может оказаться навсегда погребенной по вашей вине под трупами своих детей! Брат, брат, этот час -- высший и последний. Надо победить -- или умереть во имя общего спасения! Общие интересы должны возобладать над личными страстями. Колебаться здесь -- быть изменником! Встряхнитесь, брат, и не бесчестите себя недостойной вас слабостью!

Молодой человек вскочил как ужаленный, услышав эти резкие слова. Взгляд его потух, но вслед за тем грустная улыбка промелькнула на прекрасном лице.

-- Спасибо, брат! -- сказал он, схватив руку Джона Дэвиса и крепко пожав ее. -- Спасибо за напоминание о моем долге. Я умру на своем посту!

-- Ах! Наконец-то я вас узнаю, -- радостно воскликнул американец. -- Я был уверен, что ваше сердце не останется глухим к зову отчизны и вы до конца исполните ваш славный долг.

Молодой человек глубоко вздохнул и не нашел в себе силы ответить на похвалу, которую в глубине души считал незаслуженной.

В это мгновение снаружи послышались бряцанье оружия и топот лошадей.

-- Что там происходит? -- спросил Ягуар.

-- Не знаю, -- ответил американец, -- но думаю, что нам не замедлят сообщить это.

Действительно, на вопрос часового: "Кто идет?" -- снаружи что-то ответили, затем незнакомый всадник въехал в лагерь.

-- Парламентер, -- сказал Ланси, появляясь у входа в шалаш.

-- Парламентер? -- повторил Ягуар, бросая на Джона Дэвиса удивленный взгляд.

-- Может быть, это помощь, которую вам посылает Бог, -- ответил американец.

Молодой человек недоверчиво улыбнулся, но, обращаясь к Ланси, сказал:

-- Велите войти.

-- Входите, сеньор, -- сказал метис, адресуясь к невидимому лицу. -- Командир готов принять вас.

Ягуар вздрогнул, узнав вошедшего. Это был Сандоваль, передавший ему накануне письмо.

Сандоваль вежливо поклонился двум людям, находящимся в комнате.

-- Вы удивлены, видя меня, кабальеро, не правда ли? -- улыбаясь, сказал он Ягуару.

-- Признаюсь, -- ответил тот, отвечая не менее вежливым поклоном.

-- А объясняется все просто: я люблю положения ясные и определенные. В письме, которое я имел честь вручить вам вчера лично, я вам назначил свидание в Гуэва дель-Венадо для обсуждения важных дел, не правда ли?

-- Действительно, вы назначили мне свидание.

-- Но, -- продолжал Сандоваль с отличавшими его непринужденностью и небрежностью, -- как только мы расстались, у меня появилась одна мысль.

-- Не будет ли нескромностью спросить, какая именно?

-- Нисколько. Я подумал, что в настоящих обстоятельствах, принимая во внимание отношения, в каких мы с вами состоим, и то, что я не имею чести быть вам знаком, могло случиться, что вы не окажете мне доверия и заставите меня напрасно мерзнуть, ожидая вас в гроте.

Два инсургента обменялись взглядом, который был перехвачен Сандовалем.

-- А-а! -- сказал он, смеясь. -- Кажется, я угадал верно. Одним словом, я повторю: так как нам надо обсудить важные дела, я решил идти прямо к вам, чтобы не возникло никаких затруднений.

-- Вы хорошо сделали, благодарю вас.

-- Не за что, я в этом деле заинтересован сам настолько же, насколько и вы.

-- Даже если так, ваш поступок остается не менее порядочным. Вы ведь не парламентер?

-- Я? Конечно, нет, я только прикрылся этим званием, чтобы легче было проникнуть в ваш лагерь и попасть к вам.

-- Все равно, пока вы находитесь между нами, с вами будут обращаться, как с парламентером, и считать вас таковым. Так что можете ничего не бояться.

-- Бояться? Чего же? Разве мне не служит ручательством ваша честь?

-- Благодарю вас за хорошее мнение обо мне, я его оправдаю. Теперь, если вы не возражаете, перейдем к делу.

-- Я ничего другого не желаю, -- ответил Сандоваль с некоторым колебанием, бросая подозрительный взгляд на американца.

-- Этот кабальеро -- мой близкий друг, -- сказал Ягуар, перехватив взгляд, брошенный его собеседником, -- вы можете говорить при нем совершенно откровенно.

-- Гм! -- сказал Сандоваль, качая головой. -- Моя мать, святая женщина, повторяла мне всегда, что если двоих достаточно для исполнения какого-либо дела, то незачем прибавлять третьего.

-- Ваша мать была права, мой любезный, -- сказал, смеясь, Джон Дэвис. -- Если вы возражаете против моего присутствия здесь, я удалюсь.

-- Мне совершенно все равно, будете вы меня слушать или нет, -- ответил Сандоваль беспечно. -- Если я так говорю, то только для сеньора, которому может не понравиться, что другой услышит то, что я ему собираюсь сказать.

-- Если это единственная причина, то вы можете говорить, потому что, повторяю, у меня нет тайн от этого кабальеро.

-- Хорошо, этим все сказано, -- продолжал Сандоваль.

Он сел на скамью, скрутил сигаретку из маисовой соломы, зажег ее от светильника, который стал теперь ненужен, поскольку наступил день и в комнате с минуты на минуту становилось все светлее, и, непринужденно выпуская клубы густого дыма изо рта и носа, сказал:

-- Сеньоры, вы должны знать, что я -- признанный вожак многочисленной и храброй армии изгнанников или беглецов, если хотите, которых так называемые честные люди в городах ошибочно называют степными разбойниками.

При этом странном заявлении, сделанном с циничной непринужденностью, оба слушателя вздрогнули и посмотрели друг на друга с изумлением.

Разбойник заметил это и, в душе довольный произведенным эффектом, продолжал:

-- Вам нужно знать мое социальное положение, чтобы понять то, что за этим последует.

-- Хорошо, -- перебил Джон Дэвис, -- но что вас заставило обратиться к нам?

-- Две важные причины, -- ответил откровенно Сандоваль. -- Первая -- желание отомстить, а вторая -- желание хорошо заработать, продав вам как можно дороже помощь отряда, которым я имею честь командовать, состоящего из тридцати хорошо вооруженных всадников.

-- Продолжайте, но будьте кратки: время не терпит.

-- Не бойтесь, в делах люди понимают друг друга с полуслова. Я не болтлив. Сколько вы мне заплатите за помощь моего отрада?

-- Я не могу лично решать такие вопросы, -- ответил Ягуар, -- а должен доложить об этом главнокомандующему.

-- Совершенно справедливо.

-- Назовите только требуемую сумму, я сообщу об этом генералу, а он решит.

-- Отлично. Вы мне даете пятьдесят тысяч пиастров. Половину -- вперед, остальное -- после выигранной битвы. Вы видите, я не требователен.

-- Ваша цена нам подходит, но как мы свяжемся с вами?

-- Ничего нет легче: когда вы захотите поговорить со мной, вы повяжете красные перевязи на копья ваших кавалеристов, я со своей стороны сделаю то же, когда мне понадобится сообщить вам что-нибудь важное.

-- Решено. Ну, а теперь поговорим о другом деле.

-- Вот оно. Однажды монах по имени отец Антонио прислал ко мне раненого.

-- Белого Охотника За Скальпами? -- воскликнул Джон Дэвис.

-- Вы его знаете? -- спросил разбойник.

-- Да, продолжайте.

-- Он -- смелый негодяй, не так ли?

-- Я тоже так думаю.

-- Хорошо. Итак, я принял его, как брата и как мог ухаживал за ним. Знаете ли вы, что он сделал?

-- Нет, честное слово.

-- Он хотел восстановить моих товарищей против меня и занять мое место.

-- Ого, это уже чересчур.

-- Не правда ли? К счастью, я наблюдал за ним, и мне удалось отразить удар. Тем временем генерал Санта-Анна предложил мне поступить волонтером к нему на службу.

-- А! -- прошептал Ягуар с отвращением.

-- Это было не слишком соблазнительно, -- продолжал разбойник, не поняв восклицания молодого человека, -- но у меня появилась одна мысль.

-- Какая?

-- Та, которую я только что имел честь открыть вам.

-- А, очень хорошо...

-- Итак, я выбрал тридцать отважных парней и решил соединиться с мексиканской армией. Caspita! Вы понимаете, мне заплатили.

-- Еще бы, это было как нельзя более справедливо.

-- Мне стоило большого труда увезти с собой этого дьявола, но я не хотел оставлять его без присмотра, вы понимаете?

-- Я думаю.

-- До последнего времени мы двигались довольно спокойно, но тут, участвуя в постоянных стычках, я захватил молодую девушку, которую сопровождали только трое наемников, бросивших ее при первых выстрелах. Она хотела догнать техасскую армию.

-- Бедная Кармела, -- прошептал Ягуар.

-- Не жалейте ее, наоборот, радуйтесь, что она попала в мои руки. Кто знает, что могло бы с ней случиться в других руках.

-- Это правда, продолжайте.

-- Я собирался отпустить бедную девушку идти своей дорогой, но Белый Охотник За Скальпами воспротивился этому; кажется, он ее узнал, так как при виде ее воскликнул: "Ого! На этот раз она не ускользнет от меня". Это понятно, не правда ли?

Оба собеседника кивнули утвердительно.

-- Но пленница принадлежала мне, так как я захватил ее.

-- А! -- сказал Ягуар, вздохнув с облегчением.

-- Да, я ни за какую цену не согласился уступить ее Охотнику За Скальпами.

-- Хорошо, очень хорошо, вы -- честный человек!

Разбойник скромно улыбнулся.

-- О, я вполне чистосердечен. Мой товарищ, видя, что я не хочу уступить свою пленницу, предложил мне сделку!

-- Какую?

-- Он предложил мне двадцать пять унций золотом, с условием, что я никогда не возвращу свободу моей пленнице.

-- И вы их приняли? -- воскликнул Ягуар с живостью.

-- Черт возьми! Дело -- делом, двадцать пять унций золотом -- это кругленькая сумма

-- Негодяй! -- воскликнул молодой человек, вскочив в ярости.

Джон Дэвис удержал его и заставил сесть.

-- Терпение! -- сказал он.

-- Гм! -- пробормотал Сандоваль. -- Вы чертовски вспыльчивы. Я обязался не возвращать ей свободу, это правда, но не брал обязательств мешать ее бегству. Не говорил ли я вам, что у меня была задняя мысль?

-- Правда.

-- Девушка меня растрогала -- она плакала. Глупо, но я не могу видеть плачущих женщин с того дня, когда... впрочем это к делу не относится, -- сказал он, спохватившись. -- Итак, она назвала мне свое имя и рассказала свою историю. Я был растроган против воли, тем более что увидел возможность отомстить.

-- Значит, вы мне предлагаете ее похитить?

-- Именно.

-- Сколько же вы с меня за это просите?

-- Ничего, -- ответил разбойник, с великолепным пренебрежительным жестом.

-- Как, ничего?

-- Ах, Боже мой, ровно ничего.

-- Не может быть!

-- Это так, только я вам предложу два условия.

-- Ага! Вот оно что.

Бандит молча улыбнулся.

-- Посмотрим, что это за условия, -- продолжал молодой человек.

-- Чтобы никакая тень подозрения не пала на меня, вы похитите молодую девушку во время первой битвы, когда я перейду на вашу сторону. Не бойтесь, это время наступит скоро, если верить некоторым признакам.

-- Так и быть, согласен. Какое же второе условие?

-- Второе условие -- поклянитесь, что вы освободите меня от Белого Охотника За Скальпами, убив его каким бы то ни было образом.

-- Еще раз так и быть. Клянусь, но позвольте один вопрос.

-- Говорите.

-- Если ваша ненависть к этому человеку так сильна, отчего вы не убьете его сами? Я думаю, случаев к этому представлялось достаточно.

-- Конечно, я сто раз мог это сделать.

-- Почему же вы этого не сделали?

-- Хотите знать почему?

-- Да.

-- Потому что человек этот -- мой гость, он спал под моей крышей со мной рядом, ел и пил за моим столом. Но то, что запрещено мне, могут сделать за меня другие. Итак, до свидания, сеньоры. Когда вы мне дадите окончательный ответ?

-- Сегодня же вечером: через несколько часов я увижу генерала.

-- До вечера!

И любезно поклонившись обоим приятелям, он спокойно вышел из шалаша, сел на лошадь и пустился галопом в деревню, оставив обоих друзей пораженными его необыкновенным бесстыдством и полной испорченностью.


## Глава XXII. История Чистого Сердца


Когда окончилась сцена пытки, о которой мы рассказывали выше, Чистое Сердце с друзьями, то есть с Ланси, Транкилем и верным Квониамом, вернулись в свой дом. Отец Антонио в то же утро ушел из селения, чтобы доставить Ягуару весть о хорошем приеме, оказанном команчами его товарищам.

Белые грустно уселись на скамьи и несколько минут молчали: ужасные пытки, вынесенные Прыгающей Пантерой, потрясли их больше, чем они смели выразить. На самом деле, зрелище было ужасное и отталкивающее, особенно для людей, привыкших открыто сражаться со своими врагами и после битвы помогать раненым, не отделяя победителей от побежденных.

-- Гм! -- сказал Квониам. -- Какое мерзкое племя эти краснокожие.

-- Все племена одинаковы, -- возразил Транкиль, -- если на них нет узды и они предоставлены своим свирепым и диким страстям.

-- Белые еще более жестоки, чем краснокожие, -- заметил Чистое Сердце, -- потому что они действуют сознательно.

-- Это верно, -- сказал Джон Дэвис, -- но все же нам пришлось присутствовать при ужасной сцене.

-- Да, ужасной, это правда.

-- Ну, -- сказал Чистое Сердце, чтобы переменить разговор, -- не говорили ли вы мне, мой друг, что у вас есть поручение ко мне. Я думаю, сейчас удобное время для разговора.

-- Действительно, я даже запоздал с этим, тем более что, если мои предчувствия меня не обманывают, моего возвращения ждут с беспокойством.

-- Хорошо, говорите же, никто нам не помешает. Времени у нас достаточно.

-- То, что я хочу вам сказать, не задержит вас. Я хочу только просить вас довершить дело, для которого вы уже потрудились.

-- То есть?

-- Я пришел просить о вашем содействии в войне Техаса против Мексики.

Лицо молодого охотника омрачилось, брови нахмурились. Несколько минут он сидел молча.

-- Неужели вы откажете? -- спросил Транкиль.

Чистое Сердце отрицательно покачал головой.

-- Нет, -- сказал он, -- но мне не по душе опять вмешиваться в дела белых, а также, признаюсь вам, бороться против моих соотечественников.

-- Ваших соотечественников?

-- Да, я -- мексиканец, уроженец Соноры [Сонора -- штат на северо-западе Мексики].

-- Ax! -- произнес охотник с разочарованным видом.

-- Послушайте, -- сказал решительно Чистое Сердце, -- будем говорить откровенно. Когда вы выслушаете меня, вы сами рассудите и скажете, что я должен делать.

-- Хорошо, говорите, мой друг.

-- Много раз, вероятно, вы удивлялись, видя белого, уединившегося с матерью и старым слугой среди индейского племени. Вероятно, вы спрашивали себя: какая серьезная причина, какое преступление заставили человека, подобного мне, с изящными манерами, обладающего представительной наружностью и известным образованием, искать убежища среди дикарей? Это казалось вам необъяснимым. Так вот, мой друг, причина моего изгнания -- преступление, которое я совершил: в один и тот же день я стал поджигателем и убийцей [См. "Арканзасские трапперы". -- Примеч. автора].

-- О! -- вскричал Транкиль, в то время как остальные слушатели недоверчиво покачали головами. -- Поджигателем и убийцей?! Вы, Чистое Сердце?! Это невозможно!

-- Я не был тогда еще Чистым Сердцем, -- ответил охотник с грустной улыбкой, -- правда, я был ребенком, мне едва исполнилось четырнадцать лет. Мой отец был настоящим испанцем; честь для него была священным понятием, и он хранил ее безупречно. Мне удалось избавиться от рук уголовного судьи, явившегося меня арестовать, но как только судья покинул наш дом, отец собрал всех слуг и пеонов, устроил судилище, во главе которого был он сам, и стал судить меня. Мое преступление было очевидно, доказательства неопровержимы; отец сам твердым голосом произнес свой приговор: я был присужден к смерти!

-- К смерти! -- закричали присутствующие с ужасом.

-- К смерти, -- ответил Чистое Сердце. -- Приговор был справедлив. Ни просьбам слуг, ни слезам и мольбам моей матери не удалось смягчить наказания. Отец был непоколебим, решение принято, и его надо было немедленно приводить его в исполнение. Мне была предназначена не та обыкновенная смерть, мучения которой продолжаются несколько секунд и затем прекращают жизнь навсегда. Нет, мой отец, желая наказать меня, обрек на долгую, мучительную агонию. Вырвав из объятий матери, бывшей почти в беспамятстве от горя, он бросил меня поперек седла и поскакал галопом по направлению к прериям, увозя меня хрипящим, в ужасе от страшной судьбы, предназначенной мне. Путь был длинен, он продолжался несколько часов. Лошадь не замедляла хода, отец не произносил ни слова. Я чувствовал, что у усталой лошади подгибаются колени подо мной, но она продолжала бежать с той же головокружительной быстротой. Наконец она остановилась. Мой отец спрыгнул с седла, взял меня на руки и бросил на землю. Через минуту он снял повязку, закрывавшую мне глаза. Я испуганно огляделся вокруг, но была ночь; непроницаемая тьма окутывала все вокруг, и я не мог ничего рассмотреть. Отец с минуту смотрел на меня с непередаваемым выражением, затем заговорил. Несмотря на долгие годы, прошедшие с той ужасной ночи, каждое его слово отпечаталось в моей памяти.

-- Сеньор, -- сказал он мне резко, -- теперь вас отделяет более двадцати миль от моей асиенды, и вы не должны никогда возвращаться туда под страхом смерти. С этой минуты -- вы один, у вас нет ни отца, ни матери, ни семьи. Вы поступили, как дикий зверь, и я вас осуждаю на жизнь с ними. Мое решение неизменно, ваши просьбы не приведут ни к чему, поэтому избавьте меня от них.

Может быть, в этих словах и скрывалась для меня надежда, но я был не в состоянии заметить указанный путь, гнев и страдание довели меня до отчаяния.

-- Я ни о чем и не прошу вас, -- ответил я, -- палача не просят.

При этом кровном оскорблении отец вздрогнул, но почти тотчас же следы волнения исчезли с его лица. Он продолжал, указывая на объемистый мешок, брошенный рядом со мной.

-- В этом мешке -- съестных припасов на два дня. Кроме того, я вам оставляю свое нарезное ружье -- в моих руках оно всегда попадало в цель, -- пистолет, нож, топор и бизоньи рога с порохом и пулями. В мешке с провизией вы найдете огниво, чтобы высечь огонь; я положил туда и Библию, принадлежащую вашей матери. Вы умерли для людей и не должны возвращаться в их общество. Пустыня перед вами, она принадлежит вам, у меня же больше нет сына. Прощайте! Да будет милосерден к вам Господь! На земле между нами все кончено. Вы остаетесь один, без семьи. Начинайте новое существование и заботьтесь сами о себе. Провидение никогда не покидает верящих в Него; отныне Оно одно будет печься о вас.

С этими холодными, резкими словами, которые я выслушал с глубоким вниманием, отец взнуздал лошадь, перерезал веревки, связывавшие мое затекшее тело и, вскочив в седло, поскакал назад, не оборачиваясь.

Я был оставлен в пустыне один, в полной темноте, без надежды на какую бы то ни было помощь. И тут все перевернулось: я вдруг понял всю значимость совершенного преступления. Сердце мое замерло при мысли об одиночестве, на которое я обречен. Я опустился на колени и, обратив взгляд на удалявшийся силуэт, прислушивался с лихорадочной тоской к торопливому топоту лошади. Наконец, когда он совсем исчез и последний шум затих в отдалении, я почувствовал невыносимую сердечную боль; мужество покинуло меня, и я поддался страху.

Ломая руки, я воскликнул, задыхаясь:

-- Мама, о, мама!

И упав в ужасе и отчаянии на лесок, я потерял сознание.

Все молчали. Эти люди, привыкшие к суровой, полной опасности жизни, были невольно растроганы захватывающим рассказом.

Мать охотника и его старый слуга неслышно присоединились к слушателям, лежавшие у ног хозяина собаки лизали ему руки.

Молодой человек опустил голову и прикрыл лицо руками, скрывая волнение.

Никто не осмеливался заговорить, гробовая тишина царила в комнате.

Наконец Чистое Сердце поднял голову.

-- Сколько времени лежал я без сознания, -- сказал он, продолжая рассказ тихим голосом, -- я никогда не узнал. Внезапное ощущение свежести заставило меня открыть глаза; обильная утренняя роса, смочившая мое лицо, пробудила меня к жизни.

Я окоченел, поэтому первое, что я сделал -- собрал несколько сухих ветвей и развел огонь, чтобы согреться; потом стал размышлять.

Если большое горе сразу не убивает, то впоследствии происходит реакция: мужество, сила воли берут верх, и сердце укрепляется.

Несколько минут спустя положение казалось мне уже не таким отчаянным.

Я был один в пустыне, это правда, но в свои четырнадцать лет я был высок, силен, обладал твердым характером и, как отец, был наделен исключительной стойкостью убеждений и силой воли.

У меня были оружие, съестные припасы, так что положение мое было далеко не безнадежным.

Часто, живя еще на асиенде отца, мне приходилось участвовать в крупных охотах в обществе вакерос [вакеро -- пастух], -- охотах, когда приходилось спать в лесу, под открытым небом. С этого момента как бы начиналась новая охота, только продолжаться она должна была всю жизнь.

На минуту мне пришла в голову мысль вернуться на асиенду и броситься к ногам отца, но, зная его непреклонный характер, я опасался быть вновь изгнанным с позором. Гордость моя возмутилась, и я прогнал мысль, бывшую, может быть, Божьим внушением.

Немного ободренный своими размышлениями и разбитый мучительными волнениями последних часов, я поддался наконец неумолимой потребности в сне, особенно сильной у детей моего возраста, и, подбросив дров в костер, чтобы огонь горел как можно дольше, заснул.

Ночь прошла без приключений. На рассвете я проснулся.

В первый раз я видел восход солнца в пустыне. Прекрасная, величественная картина, развернувшаяся перед моими глазами, ослепила меня и наполнила восторгом.

Пустыня, казавшаяся в темноте такой печальной и скучной, при ослепительных лучах восходящего солнца приняла чарующий вид; ночь унесла с собой все мрачные призраки.

Утренний воздух, острое благоухание, исходящее от земли, наполняли грудь мою чувством невыразимого блаженства.

Я упал на колени и, подняв руки и глаза к небу, вознес Богу горячую молитву.

Исполнив это, я почувствовал себя бодрее и поднялся с тайным чувством веры и надежды на будущее.

Я был молод и силен. Птички весело щебетали вокруг, лани и антилопы беззаботно резвились в прерии. Бог, в своей бесконечной доброте защищающий эти невинные и слабые создания, не покинет меня, если я в своем искреннем раскаянии буду достоин его заступничества.

Слегка перекусив, я прикрепил к поясу оружие, вскинул мешок на одно плечо, ружье -- на другое и, бросив последний взгляд назад, со вздохом сожаления пустился в путь, шепча имя матери, которое отныне должно было служить мне единственным талисманом.

Первый переход оказался длинным: я направлялся к зеленеющей на горизонте роще, достичь которую намеревался до захода солнца.

Ничто не торопило меня, но мне хотелось сразу оценить свои силы и увидеть, на что я способен.

За два часа до наступления ночи я достиг опушки леса и погрузился в океан зелени.

Охотник моего отца, старый лесной бродяга, оставивший свои следы во всех американских пустынях, рассказывал мне долгими ночами о множестве своих приключений в прериях, не задумываясь, как не думал об этом и я, что эти рассказы послужат мне уроками, которыми в настоящее время я мог бы воспользоваться.

Расположившись на вершине холма, я развел огонь и, поужинав с большим аппетитом, помолился и заснул.

Проснулся я внезапно: две собаки лизали мне руки с радостным визгом, а моя мать и старый Эусебио нагнулись надо мной, вглядываясь с тревогой, сплю ли я или лежу без сознания.

-- Слава Богу, -- воскликнула матушка, -- он жив!

Я не смогу выразить счастья, внезапно наполнившего мою душу при виде матери. Я уже не надеялся увидеть ее на этом свете. Сжимая ее в объятиях, как бы опасаясь, что она может ускользнуть от меня, я предался необузданной радости.

Когда первые порывы нашего восторга улеглись, матушка сказала:

-- Какие же у тебя теперь намерения? Что ты думаешь делать? Ты вернешься со мной на асиенду, не правда ли? Если бы ты только знал, как я страдала во время твоего отсутствия!

-- Вернуться на асиенду? -- повторил я.

-- Да, я уверена, что твой отец простит тебя, если не простил уже в глубине сердца.

Говоря это, моя мать смотрела на меня с беспокойством, удваивая свои ласки.

Я молчал.

-- Почему же ты не отвечаешь, сын мой? -- спросила она.

Я собрал все силы.

-- Мама! -- ответил я. -- Одна мысль о разлуке с вами наполняет мое сердце печалью и горечью, но прежде, чем вы услышите мое решение, ответьте мне откровенно на один вопрос.

-- Говори, дитя мое.

-- Это отец послал вас за мной?

-- Нет, -- ответила она с грустью.

-- Но, по крайней мере, как вы думаете, он одобряет ваш поступок?

-- Не думаю, -- сказала она еще с большей грустью, предвидя то, что может произойти.

-- В таком случае, матушка, Бог мне судья. Отец отрекся от меня, бросил меня в пустыне, я не существую больше для него, как он сказал, я мертв для всех. Я вернусь на асиенду, когда не только Бог и отец, но когда я сам смогу простить себе мое преступление. С сегодняшнего дня я начну новую жизнь. Кто знает, может быть, Бог, посылающий мне это испытание, имеет тайные предначертания для меня? Да будет исполнена Его воля. Мое решение неизменно.

Мать с минуту пристально смотрела на меня. Она знала: если я сказал, то никогда не возьму своего слова назад. Две слезы тихо скатились по ее бледным щекам.

-- Да исполнится воля Божия, -- сказала она, -- мы остаемся в пустыне.

-- Как! -- воскликнул я с радостным изумлением. -- Вы соглашаетесь остаться со мной?

-- Разве я не твоя мать? -- ответила она с бесконечной добротой, прижимая меня к сердцу.


## Глава XXIII. Продолжение предыдущей


Снаружи, за дверью дома охотника продолжался вой команчей. После минутного молчания, справившись с волнением, Чистое Сердце возобновил свой рассказ.

-- Напрасно умолял я матушку оставить меня под защитой Бога и вернуться с Эусебио на асиенду; ее решение было неизменным.

-- С тех пор как я обвенчалась с твоим отцом, -- сказала она мне, -- какие бы требования он не высказывал, как бы они ни были несправедливы -- я всегда оставалась для него скорее покорной и преданной рабой, чем женой с равными правами. Никогда с моих губ не срывалась жалоба, никогда я не противоречила его воле, но сегодня чаша терпения переполнилась. Прогнав тебя, отказавшись выслушать мои мольбы, презрев мои слезы, он показал наконец всю суровость своего сердца, эгоизм и жестокую гордость, которые им управляют. Человек, принявший хладнокровное решение поступить так варварски со своим первенцем, не имеет сердца. Приговор, произнесенный им над тобой, я, в свою очередь, произношу над ним. Отныне мы будем жить по закону возмездия, по закону пустыни: око за око, зуб за зуб.

Как многие слабые натуры, привыкшие робко склонять голову под натиском, моя мать, лишь только дух возмущения вошел в ее сердце, стала настолько же упорной, насколько прежде была уступчивой. Тон, которым она произнесла эти слова, сразу показал, что мои настояния будут бесполезны, поэтому лучше уступить. Я попробовал обратиться к Эусебио, но при первых же словах этот честный малый остановил меня, рассмеявшись мне в лицо, и сказал ясно и решительно, что видел мое рождение и надеется увидеть мою смерть.

И с этой стороны нечего было надеяться на поддержку, и я отказался от борьбы.

Я напомнил матушке, что, заметив ее исчезновение, отец вместе с прочими обитателями асиенды пустятся в погоню, и если мы не постараемся уйти подальше, неизбежно будем задержаны.

Мать и Эусебио приехали верхом. К несчастью, лошадь моей матери от усталости совсем разбила ноги и не способна была следовать за нами. Мы сняли с нее седло и оставили ее на произвол судьбы. Мать села на другую лошадь, мы с Эусебио следовали за ней пешком, в то время как наши собаки бежали впереди. Так наш караван пустился в путь.

Мы не знали, куда идем, и не очень заботились об этом. Равнины сменялись лесами, ручьи -- реками, а мы продолжали продвигаться вперед, добывая себе пропитание охотой и останавливаясь там, где нас заставала ночь, не испытывая сожаления о прошлом, не заботясь о будущем.

Почти месяц мы двигались все вперед, избегая по возможности встречи с дикими зверями и дикарями, казавшимися нам одинаково свирепыми.

По воскресеньям мы обычно прерывали путешествие и проводили этот день в благочестивых беседах. Мать читала Библию и толковала ее Эусебио и мне. В один из таких дней, около трех часов пополудни, когда жара начала спадать, я поднялся и взял ружье, собираясь поохотиться, так как наша провизия подходила к концу. Матушка ничего мне не сказала, хотя, как я уже упоминал, воскресенье мы посвящали отдыху, и я отправился с двумя собаками.

Шел я довольно долго, не замечая ничего, на что стоило бы потратить заряд, и прошел уже около двух миль, как вдруг собаки, бежавшие по привычке впереди меня, поджали хвосты и вернулись ко мне в необычайном беспокойстве.

Хотя я и был новичком среди лесных охотников, но тем не менее счел необходимым действовать осмотрительно, не зная, с каким врагом мне придется встретиться. Я продвигался шаг за шагом, осматривая окрестности и прислушиваясь к малейшему шуму.

Недолго пришлось мне находиться в неизвестности: вскоре послышались ужасные крики.

Первым моим порывом было скрыться, но любопытство удержало меня, и зарядив ружье, чтобы быть готовым ко любому приключению, я продолжал пробираться в ту сторону, откуда неслись все более сильные и отчаянные крики.

Вскоре мне все стало ясно: среди деревьев, на довольно широкой поляне я заметил пятерых или шестерых индейских воинов, борющихся с ожесточением отчаяния против превосходящего числа врагов. Индейцы, очевидно, были захвачены на стоянке, так как ноги их лошадей были спутаны, костер потухал. На земле были распростерты несколько оскальпированных трупов.

Эти воины, несмотря на численное превосходство врагов, боролись с отчаянной храбростью, не уступая ни пяди, гордо отвечая воинственными криками своим противникам.

Индеец, казавшийся вождем оборонявшихся, был молодым человеком не более двадцати лет, хорошо сложенным, с бесстрастным выражением лица. Нанося ужасные удары, он не переставал ободрять своих товарищей и поддерживать в них мужество.

Ни та, ни другая из сторон не имела огнестрельного оружия, индейцы боролись топорами и длинными пиками с железными заостренными концами. Внезапно несколько врагов одновременно набросились на молодого вождя, и, несмотря на его геройские усилия, им удалось повалить противника. Затем я увидел руку, ухватившую его длинные волосы, и нож над его головой.

Не помню, что я испытал при виде этого, какое чувство охватило меня, но я машинально сбросил с плеча ружье и выстрелил. Затем, с криком бросившись на поляну, я разрядил еще два пистолета в двух людей, стоявших ко мне ближе всех. Тогда случилось нечто невероятное, чего я никак не ожидал и не мог предвидеть.

Индейцы, испуганные выстрелами и моим внезапным появлением, решили, что к их противникам подоспела помощь, и, не думая больше о борьбе, скрылись с необыкновенной быстротой, присущей им при малейшем неблагоприятном повороте судьбы.

Я очутился наедине с теми, кого спас. Участвуя в первый раз в сражении (если можно так назвать мои действия во время боя), я испытывал волнение, неизбежное для первого приключении подобного рода, ничего не видел и не слышал. Я стоял среди поляны, как статуя, не зная, нужно ли мне двигаться вперед или назад; мои борзые, не покинувшие меня, стали по обе стороны, скаля зубы, с глухим, сердитым ворчанием.

Не знаю, кто первый сказал, что неблагодарность -- белый порок, а признательность -- красная добродетель, но кто бы он ни был, он прав.

Предводитель, которого я спас таким чудесным образом, не отдавая себе в том отчета, и его товарищи бросились ко мне, осыпая меня знаками уважения и благодарности.

Я машинально отвечал по-испански на похвалы, расточаемые индейцами на своем звучном языке, в котором я не понимал ни слова.

Когда первый порыв радости прошел, легкораненый вождь усадил меня к огню, и пока его товарищи добросовестно снимали скальпы с павших врагов, стал меня расспрашивать на испанском языке, которым владел довольно хорошо.

Обращаясь ко мне со словами горячей благодарности и назвав меня несколько раз большим храбрецом, он рассказал, что имя его Нокобота (что означает "буря"), что отряд его составляет часть великого и могущественного племени команчей, прозванных царями прерий, что он родственник знаменитого вождя по имени Черный Олень. Отправившись с несколькими охотниками на охоту за антилопами, он был застигнут отрядом охотников-апачей, заклятых врагов его племени, и если бы Владыка Жизни не привел меня на помощь, то он и его товарищи неминуемо погибли бы. Мнение это я должен был признать справедливым.

Узнав мое имя, предводитель сказал, что отныне он будет считать меня братом, хочет ввести меня в свое племя и не согласится на разлуку с человеком, спасшим ему жизнь.

Слова Нокоботы навели меня на одну мысль. Существование, которое нам приходилось вести, беспокоило меня не из-за себя, -- так как эта жизнь, свободная и непринужденная, пришлась мне по душе, -- но из-за моей бедной матери, привыкшей к комфорту цивилизованной жизни. Я боялся, что она долго не сможет выносить неудобства и лишения, которым подвергалась из любви ко мне.

Я решил немедленно воспользоваться благодарностью и предупредительностью моего нового друга и в виде ответной услуги попросить его об убежище для матери, которое если и не вернуло бы ей потерянного благополучия, то, по крайней мере, дало бы ей возможность не погибнуть в прерии от нужды. Я откровенно рассказал Нокоботе о положении, в котором находился, и о том, какой случай привел меня так вовремя к нему на помощь.

Предводитель слушал меня очень внимательно и, когда я кончил, сказал, улыбаясь и пожимая мне руку:

-- Хорошо, Нокобота -- брат Чистого Сердца (это имя, данное мне индейцем, я сохранил с тех пор). У матери Чистого Сердца будет два сына.

Поблагодарив его, я заметил, что уже давно покинул мать, и она, вероятно, беспокоится обо мне, так что, с его позволения, я отправлюсь к ней, чтобы ее успокоить и рассказать обо всем происшедшем.

Команч покачал головой.

-- Нокобота будет сопровождать своего брата. Он его не оставит.

Я согласился, и мы немедленно тронулись в путь к месту нашей стоянки.

Мы ехали верхом, и дорога не показалась мне длинной.

Увидев, что меня сопровождают шесть-семь индейцев, мать моя страшно испугалась -- она вообразила, что я пленник, которому угрожает смертная казнь.

Я немедленно ее успокоил, и страх за меня сменился у матери радостью при известии о принесенных мной хороших новостях.

Нокобота с присущей индейцам утонченной вежливостью не замедлил совершенно успокоить ее и даже сумел приобрести ее расположение.

Вот каким образом, мой милый Транкиль, я стал лесным бродягой, траппером и охотником.

Меня приняли, как брата, у команчей. Эти люди, добрые и простые, не знали, как доказать мне свою дружбу. Я, в свою очередь, узнав их ближе, полюбил, как братьев. Усыновленный вождями и принятый у костра совета, я считался сыном племени.

С этой минуты я не расставался с команчами. Мои учителя посвящали меня во все тайны прерии, и я делал большие успехи. Вскоре меня уже считали лучшим охотником и одним из самых храбрых людей этого племени. В многочисленных стычках с неприятелями я получил возможность оказать моим соплеменникам значительные услуги. Мое влияние росло, и теперь я не только воин, но еще и вождь, уважаемый и любимый всеми. Нокобота, благородный юноша, неустрашимое сердце которого не терпело покоя, погиб в засаде, устроенной апачами. После ожесточенной битвы мне удалось отбить его и израненного доставить обратно в племя. Сам я был опасно ранен и, добравшись до деревни, упал без сознания со своей драгоценной ношей. Самые нежные и усердные заботы моей матери не смогли спасти его; мой бедный брат умер, благословляя меня за то, что я не оставил его в руках врагов и избавил от скальпирования, самого большого позора для индейца.

Несмотря на знаки дружбы и любви, которые постоянно оказывали мне вожди племени за самоотверженную защиту брата, я долгое время был безутешен после его смерти, да и сейчас, несмотря на время, прошедшее после этой катастрофы, я не могу без слез говорить о нем. Бедный Нокобота! Душа -- простая и добрая, сердце -- благородное и преданное! Найду ли я еще когда-нибудь такого верного и надежного друга?

Теперь вы знаете мою жизнь не хуже меня, мой любезный Транкиль. Моя добрая, дорогая мать, почитаемая индейцами, как посланница всеблагого Провидения, счастлива -- или, по крайней мере, кажется такой. Краснокожие приняли меня, как сына, когда мои соплеменники оттолкнули меня, и дружба их всегда была неизменна. Живя их жизнью, я совершенно забыл, что я белый. Я вспоминаю о моем происхождении лишь тогда, когда требуется моя помощь несчастному белому, подобному мне. Белые трапперы и охотники этого края считают -- не знаю почему -- меня своим вождем и усердно пользуются любым случаем доказать мне свое уважение. Таким образом, я добился для себя относительно завидного положения. Но несмотря на это, чем больше времени проходит, тем больше воспоминание о событиях, которые привели меня в пустыню, оживает в моей памяти, тем больше я опасаюсь, что никогда не получу прощения совершенному мной проступку.

Он замолчал. Охотники переглянулись со смешанным чувством уважения и восхищения, которое они испытывали перед этим человеком, так искренне раскаивающимся в преступлении, которое многие сочли бы просто маленькой погрешностью.

-- Я уверен, -- воскликнул вдруг Транкиль, -- что Бог давно простил вас. Гм... люди, подобные вам, довольно редки в пустыне, дружище!

Чистое Сердце слегка усмехнулся этим наивным словам охотника.

-- Теперь, друг мой, так как вы знаете меня хорошо, выскажите откровенно свое мнение, каково бы оно ни было, и я обещаю последовать ему.

-- Э! Мое мнение очень простое: идите с нами.

-- Но ведь я говорил, что я мексиканец.

Канадец рассмеялся.

-- Э-э! -- сказал он. -- Я думал, вы выше этого предрассудка, честное слово!

-- Как, выше этого предрассудка?

-- Pardieu! Это ясно как день.

-- Я уверен, мой друг, что вы мне можете дать только добрый совет, поэтому я слушаю вас внимательно.

-- Решайте сами; мне не требуется много времени, чтобы вас убедить.

-- Я ничего другого и не желаю.

-- Начнем по порядку. Что такое Мексика?

-- Как что такое Мексика?

-- Да. Королевство это или империя?

-- Это -- союз.

-- Отлично! Итак, Мексика представляет собой республику, состоящую из нескольких союзных штатов.

-- Да, -- сказал Чистое Сердце, улыбаясь.

-- Чем дальше, тем лучше; значит, Сонора и Техас, например, составляют свободные штаты, которые могут, если им это нравится, выделиться из союза?

-- А-а! -- сказал Чистое Сердце. -- Я не думал об этом.

-- Не правда ли? Вы видите, мой друг, что нынешняя Мексика (не та, какой она была во времена Моктесумы [Моктесума (Моктекусома, Монтесума) -- здесь речь идет о Моктесуме II, верховном правителе ацтекской империи (1502-1520)] и испанцев, так как первая занимала только мексиканское плоскогорье, а вторая, под именем Новой Испании, включала в себя часть Центральной Америки) только косвенно может назваться вашей родиной, потому что вы родились не в Мехико, не в Веракрусе, а в Соноре, вы сами это сказали. Следовательно, если вы, как уроженец Соноры, приходите на помощь техасцам, то вы следуете только общему примеру и никоим образом не изменяете вашей родине. Что можете вы ответить на это?

-- Только то, что ваше рассуждение правдоподобно и не лишено известной логики.

-- Должно ли это значить, что я вас убедил?

-- Нисколько, но все же я принимаю ваше предложение и сделаю то, что вы хотите.

-- Вот вывод, которого я, судя по началу вашей речи, никак не ожидал.

-- Это потому, что под вашей техасской идеей кроется другая, ради которой я и хочу помочь вам.

-- А именно? -- сказал канадец с удивлением.

Чистое Сердце, нагнувшись к нему, спросил:

-- Не надо ли вам покончить наконец с Белым Охотником За Скальпами? Или вы больше не вспоминаете о нем?

Охотник вздрогнул и, крепко сжимая руку молодого человека, сказал:

-- Спасибо!

В эту минуту в комнату вошел Черный Олень.

-- Мне надо говорить с моим братом, -- сказал он Чистому Сердцу.

-- Согласится ли мой брат говорить при моих друзьях, белых охотниках?

-- Белые охотники -- гости команчей, Черный Олень будет говорить при них, -- отвечал вождь.


## Глава XXIV. В пустыне


Новость, которую принес Черный Олень, была, должно быть, очень важной. Несмотря на невозмутимость, которую индейцы почитают для себя законом, лицо вождя носило следы крайнего беспокойства.

Опустившись на скамью, указанную Чистым Сердцем, он продолжал мрачно молчать.

Охотники с любопытством выжидали, когда он объяснит, что произошло.

Наконец Чистое Сердце решил прервать затянувшееся молчание.

-- Что происходит, вождь? -- спросил он, -- Что вызвало то беспокойство, которое отразилось в ваших чертах? О каком новом бедствии вы хотите нам сообщить?

-- Ужасное несчастье, -- ответил он глухим голосом, -- пленник исчез!

-- Пленник? Какой пленник?

-- Сын Голубой Лисицы.

Охотники вскочили от удивления.

-- Это невозможно, -- продолжал вождь. -- Разве не сам он остался заложником? Не дал ли он слово? Индейский воин никогда не изменяет клятве, так поступают только белые, -- прибавил он с горечью.

Черный Олень в волнении опустил голову.

-- Ну, -- сказал Чистое Сердце, -- будьте откровенны, вождь, скажите прямо, как было дело?

-- Пленник, связанный по рукам и по ногам, был заперт в хижине совета...

-- Как, -- воскликнул Чистое Сердце с негодованием, -- заложник был связан и заперт в хижине совета?! Вы ошибаетесь, вожди не посмели бы этого сделать, они не могли нанести подобного оскорбления молодому человеку, защищенному человеческими правами.

-- Я рассказываю все так, как было.

-- Кто же это приказал?

-- Я, -- прошептал вождь.

-- Ненависть, которую вы питаете к Голубой Лисице, заставила вас сделать огромную ошибку. Пренебрегая словом, данным молодым человеком, обращаясь с ним как с пленником, вы дали ему право убежать. Как только подвернулся случай, он им воспользовался и правильно сделал.

-- Неужели нечего нельзя сделать? Мои воины не смогут настигнуть его -- он бежал с легкостью газели.

-- Послушайте, Черный Олень, что я думаю: нам остается только одно средство, чтобы опять поймать нашего врага. Белые охотники, мои братья, просят моей помощи в войне, которую белые сейчас ведут друг против друга. Попросите совет вождей дать сотню отборных воинов, я приму командование, вы меня будете сопровождать. Завтра, с заходом солнца, мы отправимся в путь, апачи горят желанием отомстить нам за недавнее поражение. Будьте уверенны, прежде чем мы доберемся до наших братьев, белых охотников, нам преградят дорогу Голубая Лисица и его воины. Только на это и остается надеяться, чтобы получить возможность покончить с неумолимым врагом. Согласны ли вы?

-- Я согласен с моим братом. Средства его хороши, они никогда не подводили. Слова его внушены ему самим Владыкой Жизни! -- ответил с живостью вождь, вставая. -- Я иду на совет предводителей. Пойдет ли брат мой со мной?

-- Зачем? Лучше, если предложение будет сделано вами, Черный Олень. Я -- только приемный сын вашего племени.

-- Хорошо, я исполню то, чего желает мой брат. До свидания. -- Он вышел.

-- Вы видите, мой друг, я не замедлил исполнить свое обещание, -- сказал Чистое Сердце Транкилю. -- Возможно, из сотни воинов, которых мы поведем, половина останется на дороге, но другая, оставшаяся в живых, будет нам большим подспорьем.

-- Спасибо, друг мой, -- ответил Транкиль, -- вы знаете, что я верю в вас.

Как и предполагал Черный Олень, индейские воины, посланные в погоню за пленником, вернулись в атепетль ни с чем. Всю ночь они напрасно бродили по окрестностям, так и не найдя следов беглеца.

Молодой человек исчез из хижины совета, и невозможно было выяснить, как ему удалось скрыться.

Единственным открытием, сделанным команчами и имевшим не слишком большое значение, было то, что в лесу, достаточно далеко от того места, где происходила битва с апачами, земля была истоптана и кора деревьев объедена, как будто несколько лошадей стояло здесь продолжительное время. Человеческих же следов здесь не было никаких.

Воины вернулись совершенно раздосадованными и этим только усилили гнев своих соплеменников.

Для предложения, которое Черный Олень хотел сделать совету вождей, время было выбрано очень удачно. Вождь представил запланированную Чистым Сердцем экспедицию не как вмешательство в дела белых, -- это считалось второстепенной причиной, -- но как попытку разыскать и захватить не только беглеца, но и его отца, который, вероятно, разместил засаду неподалеку от атепетля.

Такое предложение должно было получить одобрение, что и случилось.

Вожди уполномочили Черного Оленя выбрать сотню самых известных воинов их племени, которые под начальством его и Чистого Сердца должны были отправиться в поход.

По указанию Черного Оленя хачесто, поднявшись на кровлю хижины врачевания, созвал немедленно всех воинов племени.

Узнав, что речь идет о походе, предпринимаемом двумя такими славными вождями, как Черный Олень и Чистое Сердце, они наперебой вызывались войти в состав отряда, так что вождь даже затруднялся в выборе.

За час до восхода солнца сто всадников, вооруженных пиками, ружьями и ножами, обутых в мокасины, украшенные лисьими хвостами, с повешенными на шею длинными боевыми свистками, сделанными из человеческой берцовой кости, составили внушительный отряд, выстроенный в образцовом порядке на площади селения перед ковчегом первого человека.

Эти дикие воины, символически разрисованные, одетые в пестрые одежды, представляли странное, ужасающее зрелище.

Когда белые охотники гарцуя подъехали, чтобы присоединиться к отряду, их встретили восторженными криками.

Чистое Сердце и Черный Олень заняли место во главе отряда; старейшие из вождей приблизились к колонне и простились с уезжавшими воинами. По знаку Чистого Сердца отряд продефилировал шагом перед всем племенем и вышел из селения.

В ту минуту, когда воины входили на равнину, солнце скрылось за пурпурно-золотистыми облаками.

Выступив в поход, отряд в глубочайшей тишине вытянулся, как змея, по всегдашнему обыкновению индейцев, и быстро направился в сторону леса.

Индейцев, отправляющихся в опасный поход, всегда сопровождают искусные лазутчики, на которых лежит обязанность охранять отряд от всяких случайностей.

Лазутчики эти меняются каждый день и, несмотря на то, что идут пешком, держатся всегда на большом расстоянии впереди и по бокам отряда, который охраняют.

Индейские войны совсем не похожи на наши; они состоят из непрерывных коварных и внезапных нападений. Только чрезвычайные обстоятельства могут вынудить индейцев напасть открыто; наступать или сопротивляться без уверенности в победе считается у них безумием.

Они смотрят на войну как на способ добычи, поэтому, если сопротивление врага приносит им поражение, они не считают позором бегство, хотя при первом же представившемся случае всегда стремятся безжалостно расквитаться.

Первые две недели перехода команчей никто не тревожил, с момента выхода из селения разведчики не обнаружили никаких вражеских следов. Единственными людьми, повстречавшимися им, были мирные охотники, возвращавшиеся с женами, собаками и детьми в свои поселения; нигде не было заметно нечего подозрительного.

Прошло два дня, и команчи вошли на техасскую территорию.

Это видимое спокойствие очень тревожило обоих предводителей: они слишком хорошо знали мстительный характер апачей, чтобы поверить, что их пропустят спокойно, не пытаясь остановить в пути. Транкиль, издавна знавший Голубую Лисицу, вполне разделял их опасения.

Однажды вечером команчи после длинного перехода расположились лагерем на берегу ручья, на вершине лесистого холма, возвышавшегося над рекой и над окрестной деревней.

Как обычно, разведчики вернулись, доложив, что не встретили никаких следов. После ужина Чистое Сердце сам расставил часовых, и все готовились насладиться несколькими часами отдыха, который после утомительного дня был не только приятен, но и необходим.

Между тем Транкиль, томимый тайным предчувствием, испытывал лихорадочное, беспричинное волнение, отнявшее у него сон. Напрасно закрывал он глаза с твердым намерением уснуть, глаза его открывались сами собой. Измученный бессонницей, для которой он не мог найти правдоподобной причины, охотник встал, решив бодрствовать и провести рекогносцировку местности.

Потянувшись за ружьем, он разбудил Чистое Сердце.

-- Что такое? -- спросил тот.

-- Ничего, ничего, -- ответил охотник, -- спите.

-- Почему же вы встаете?

-- Потому что не могу спать, вот и все. Хочу воспользоваться бессонницей, чтобы осмотреть все вокруг.

Эти слова окончательно разбудили Чистое Сердце. Транкиль был не из тех людей, которые совершают какие-либо поступки без уважительных причин.

-- Послушайте, мой друг, -- сказал он, -- здесь что-то кроется, не так ли?

-- Я не знаю, -- ответил охотник, -- но мне грустно, я обеспокоен; словом, не могу объяснить, что я испытываю, но мне кажется, нам грозит опасность. Какая? -- я не смог бы ответить. Я видел сегодня два стада фламинго, которые быстро летели против ветра; несколько ланей и антилоп испуганно промчались в том же направлении. Весь день я не слышал пения ни одной птицы. Все это неестественно и наводит страх.

-- Страх? -- спросил, улыбаясь, Чистое Сердце.

-- Страх перед западней. Вот почему я хочу пройти дозором. Вероятнее всего, я ничего не найду, но все равно -- по крайней мере, я буду уверен, что нам нечего опасаться.

Чистое Сердце встал, не сказав ни слова, завернулся в свой плащ и взял ружье.

-- Идем, -- сказал он.

-- Как, идем? -- спросил охотник.

-- Да, я иду с вами.

-- Какое безрассудство! То, что я хочу сделать, не более чем фантазия расстроенного воображения. Лучше останьтесь и отдохните.

-- Нет, нет, -- возразил Чистое Сердце, качая головой, -- я чувствую то же, что и вы. Я тоже волнуюсь, неизвестно почему, и хочу успокоиться.

-- Идемте. Быть может, это и к лучшему.

Оба вышли из лагеря.

Ночь была светла, свежа, воздух необыкновенно прозрачен, небо усеяно звездами. Луна как будто плыла в эфире, и свет ее, слившись со светом звезд, был настолько силен, что по яркости мог бы сравниться с дневным. Глубокая, невозмутимая тишина царила над пейзажем, который охотники с возвышенного места могли охватить взглядом во всех подробностях. По временам таинственное дуновение пробегало по верхушкам деревьев, которые пригибались с легким трепетом.

Транкиль и Чистое Сердце внимательно рассматривали равнину, простиравшуюся перед ними на громадное пространство.

Вдруг канадец схватил своего друга за руку и быстрым, резким движением толкнул его за ствол громадной лиственницы.

-- Что такое? -- спросил охотник с беспокойством.

-- Смотрите, -- коротко ответил его товарищ, указывая рукой на равнину.

-- Ого! Что это значит? -- прошептал молодой человек через минуту.

-- Это значит, что я не ошибся, нам предстоит драться. К счастью, на этот раз мы будем так же хитры, как и они. Предупредите Джона Дэвиса, чтобы он со своими молодцами обошел апачей с тылу, в то время как мы встретимся лицом к лицу с неприятелем.

-- Нельзя терять ни минуты! -- прошептал Чистое Сердце и бросился к лагерю.

Два опытных охотника увидели то, что, несомненно, прошло бы незамеченным для людей, менее привычных к индейским обычаям.

Мы упоминали, что по временам легкий ветерок покачивал верхушки деревьев. Ветерок этот дул с юго-запада. Он же пробегал по верхушкам высокой травы, постоянно приближаясь к холму, на котором расположились команчи, но -- странное явление -- ветер этот был северо-восточным, то есть дул в направлении, прямо противоположном первому.

Вот и все, что заметили охотники, но этого было для них достаточно, чтобы разгадать хитрость неприятелей и помешать врагам.

Пять минут спустя шестьдесят команчей, возглавляемых Транкилем и Чистым Сердцем, проползли, как змеи, по склонам холма и незаметно спустились в долину. Достигнув ее, они замерли неподвижно, как статуи.

Остальные во главе с Джоном Дэвисом обошли холм.

Внезапно раздался страшный крик, команчи поднялись, словно легион демонов, и, нагнув головы, бросились на врагов.

Те, застигнутые в тот момент, когда рассчитывали захватить команчей врасплох, колебались с минуту, потом, устрашенные этой неожиданной атакой и охваченные паническим страхом, ударились в бегство, но в тот же миг перед ними вырос отряд американца.

Надо было сражаться или сдаться неумолимому врагу.

Апачи сомкнулись плечом к плечу, и началась резня. Она была ужасна и продолжалась до утра.

Люди, смертельно ненавидевшие друг друга, сражались без крика и умирали, не испуская вздоха.

По мере того как апачи падали, их товарищи сдвигались все ближе, тогда как команчи теснее стягивали круг, в котором были заперты их враги.

Восходящее солнце осветило поле ужасной битвы.

Сорок команчей пало.

Из отряда апачей оставалось на ногах не более десятка людей, причем все они были более или менее тяжело ранены.

Чистое Сердце с болью отвернулся от этой страшной картины. Напрасно хотел он вступиться, чтобы спасти последних оставшихся в живых апачей.

Команчи, опьяненные запахом крови и пороха, разъяренные сопротивлением, оказываемым их врагами, не слушали его распоряжений, а потому остальные апачи были умерщвлены и оскальпированы.

-- А! -- закричал Черный Олень с победным жестом, показывая на изуродованное до неузнаваемости тело. -- Вожди будут довольны. Наконец-то Голубая Лисица мертв!

Действительно, грозный вождь был распростерт на груде трупов команчей, его тело было сплошь покрыто ранами. Его сын, едва достигший юношеского возраста, лежал у его ног. К поясу Голубой Лисицы была привязана отрубленная недавно голова, что редко случается у индейцев, берущих обычно только волосы своих врагов. Голова эта принадлежала отцу Антонио.

Бедный монах, отправившийся из селения за несколько дней до Транкиля, был, очевидно, схвачен и убит апачами.

Как только, лучше скажем, не битва, а резня была окончена, индейцы поторопились отдать последний долг тем из своих, кто нашел смерть в этой стычке. Когда глубокие могилы были вырыты, тела бросили туда без обычных похоронных обрядов, выполнить которые не позволяли обстоятельства, но позаботившись о том, чтобы оружие было похоронено вместе с павшими. Потом на могилы навалили камни для защиты от хищных зверей. Что касается апачей, то их бросили там, где они лежали, не заботясь о них более.

Затем отряд, поредевший почти вполовину, печально пустился в путь к Техасу.

Победа команчей была полной, это правда, но куплена она была слишком дорогой ценой, чтобы индейцы могли радоваться. Избиение апачей далеко не возмещало в их глазах смерть сорока команчей, не считая тех, которые, вероятно, должны были умереть в дороге от полученных ран.


## Глава XXV. Последний этап


Теперь, дойдя до последних страниц нашей книги, мы не можем подавить чувства сожаления при мысли о сценах крови и убийств, которые вынуждены были разворачивать перед глазами читателя. Будь этот рассказ создан нашим воображением, многие сцены были бы изменены или сокращены. К несчастью, независимо от нашего желания, мы должны были передавать события так, как они происходили, хотя и старались сгладить некоторые подробности, чтобы не оскорбить чувства читателя.

Если нас упрекнут за постоянные описания битв, в которых участвуют наши герои, мы ограничимся следующим ответом. Мы описываем нравы той расы, которая тает с каждым днем под давлением цивилизации, против которой она напрасно борется.

Этой расе по роковому велению судьбы предназначено вскоре совсем исчезнуть с лица земли; ее нравы и обычаи перейдут тогда в область легенд, и, сохраненные в преданиях, не преминут быть извращенными и стать непонятными. Таким образом, наш долг как историков -- описать ее такой, какой она была и какой останется и впредь. Поступить иначе было бы с нашей стороны обманом, на который наши читатели по справедливости могли бы сетовать.

Закончив это отступление, возможно слишком длинное, но отнюдь не излишнее, а необходимое, вернемся к рассказу.

Мы поведем теперь читателя к крайним аванпостам мексиканской армии. Эта армия, состоявшая вначале из шести тысяч человек, насчитывала сейчас не более тысячи пятисот, считая и подкрепление в пятьсот человек, приведенное генералом Косом. Стало быть, непрерывные победы, одерживаемые Санта-Анной над техасцами, стоили жизни ровным счетом пяти тысячам солдат.

Это сомнительное торжество заставляло президента крепко призадуматься; он начинал понимать неслыханные трудности войны против разъяренного народа и не мог смотреть без страха на ужасные последствия, которые для него приобрело бы поражение, если бы неуловимые враги, которых он так долго преследует, решились бы его подстеречь и разбить.

К несчастью, несмотря на опасения генерала Санта-Анны, было уже слишком поздно отступать, надо было испытать судьбу до конца, а главное, скорее покончить с войной.

Две воюющие армии разделяло расстояние не более пяти миль. Авангард мексиканской армии под командой полковника Мелендеса состоял из двухсот человек регулярных войск. На расстоянии около мили от этого авангарда расположился отряд, состоящий из всякого сброда, собирающий сведения о движении армии.

Это были просто-напросто степные разбойники, во главе которых находился наш старый знакомый Сандоваль, которого незадолго перед тем мы видели у Ягуара. Мы также слышали о странной сделке, заключенной ими.

Мексиканская армия не питала уважения к вышеупомянутому Сандовалю и его товарищам, не доверяя их честности, но все же генерал Санта-Анна был вынужден полагаться на этих плутов по причине их неоспоримых способностей как проводников и особенно как разведчиков.

Генерал был вынужден закрывать глаза на их ежедневные проступки и предоставлять им действовать по-своему, так как нуждался в них. Не замедлим отметить, что разбойники благополучно злоупотребляли данной им волей-неволей свободой и, не задумываясь, позволяли себе самые невероятные прихоти, о которых мы воздержимся рассказывать более подробно.

Эти бродяги стояли, как мы сказали, лагерем перед мексиканской армией. Так как они никогда не избегали доставлять себе удовольствия, если к этому представлялся случай, то не нашли ничего лучше, чем расположиться в селении, обитатели которого скрылись при их приближении и дома которых они разрушили, чтобы добыть дров для своих бивачных костров. Между тем, случайно или нет, один дом или, вернее, хижина избежала общего разрушения и стояла одиноко. Она не только уцелела и была не повреждена, но и имела часового перед дверью.

Впрочем, часовой, казалось, совершенно не заботился о данном ему приказе. Замученный жгучими лучами солнца, отвесно падавшими ему на голову, он преудобно расположился в тени навеса напротив дома и, положив возле себя ружье, курил, спал и мечтал, ожидая, когда его смена окончится и один из товарищей придет его сменить.

Этот дом служил в настоящее время жилищем доньи Кармелы, и мы попросим читателя войти в него вместе с нами.

Молодая девушка, грустная к задумчивая, небрежно покачивалась в гамаке, висевшем перед окном, открытым, несмотря на жару. Ее глаза, покрасневшие от слез, были неподвижно устремлены на пустынную, накаленную солнцем равнину я песок, блестевший, словно алмазы. О чем думала бедная девушка, пока слезы, которые она и не думала утирать, текли по ее побледневшим щекам, оставляя бледные следы? Может быть, в ее годы, когда воспоминания еще не заходят далее вчерашнего дня, она с горечью вспоминала веселые дни в венте дель-Потреро, когда, защищенная Транкилем и Ланси, этими двумя преданными сердцами, она чувствовала, что все улыбалось ей, а будущее казалось прекрасным и спокойным. Может быть, она думала о Ягуаре, к которому испытывала нежную дружбу, или о полковнике

Мелендесе, чья любовь, почтительная и глубокая, заставляла ее мечтать, как мечтают все молодые девушки.

Но, увы, теперь все исчезло. Прощайте прекрасные сны, где были Транкиль и Ланси, и Ягуар, и полковник Мелендес. Она была одна, без друга, без защиты, во власти человека, один вид которого приводил ее в ужас.

Между тем спешим заметить, что человек, которого мы нарисовали такими мрачными красками, Белый Охотник За Скальпами, такой страшный, говоря по справедливости, казался совершенно изменившимся. Тигр стал овцой перед молодой девушкой; для нее он находил неслыханные внимание и мягкость. Он не только шел навстречу всем ее желаниям (хотя бедное дитя никогда не осмелилось его ни о чем просить), но и старался угадать, что бы могло ей понравиться, и тогда исполнял это с беспримерной готовностью. Иногда он простаивал целые часы, скрестив руки, опершись о стену, устремив на нее взгляд с неописуемым выражением, не произнося ни слова; затем удалялся, качая головой, подавлял вздох и шептал;

-- Боже мой! Боже мой! Если бы это была она.

Было что-то трогательное в боязливой и смиренной скорби этого страшного человека, заставлявшего всех дрожать перед собой и трепетавшего перед ребенком. Она же, с эгоизмом страдающих, даже не замечала впечатления, производимого ею на эту сильную и твердую натуру.

Дверь открылась, вошел Белый Охотник За Скальпами. На нем была все та же одежда, держался он так же прямо, но на лице его не было уже видно того выражения надменной и неумолимой жестокости, которое мы наблюдали раньше; глубоко ввалившиеся глаза потеряли блеск, придававший его взгляду такую гипнотическую силу.

Девушка даже не повернулась при звуке шагов Охотника За Скальпами.

Тот довольно долго стоял неподвижно, ожидая, вероятно, что она заметит его присутствие. Но девушка не двигалась.

Тогда он решил заговорить.

-- Донья Кармела, -- сказал он, стараясь смягчить звук своего голоса, -- донья Кармела.

Она не отвечала, продолжая смотреть на равнину.

Охотник За Скальпами вздохнул, затем сказал громче:

-- Донья Кармела!

На этот раз девушка услышала. Нервная дрожь пробежала по ее телу, и, обернувшись, она резко спросила:

-- Чего вы от меня хотите?

-- О! -- воскликнул он, заметив ее лицо, залитое слезами. -- Вы плачете?!

Молодая девушка покраснела и лихорадочным жестом провела платком по лицу.

-- Ну, так что! -- прошептала она, стараясь оправиться. -- Что вам надо, сеньор? -- спросила она. -- Боже мой, если мне суждено быть вашей невольницей, нельзя ли хоть эту комнату оставить в моем распоряжении!

-- Я хотел доставить вам удовольствие, -- сказал он, -- известив вас о посещении известной вам особы.

Горькая усмешка сжала губы молодой девушки.

-- Кто станет беспокоиться обо мне? -- сказала она со вздохом.

-- Извините меня, сеньорита, у меня было доброе намерение. Часто, когда вы, как сегодня, бываете задумчивы и погружены в себя, некоторые имена без конца срываются с ваших губ.

-- Ax! Это правда, -- возразила она. -- Значит, не только мое тело в плену, но вы хотели бы заковать и мои мысли?

В ее голосе звучали такой сдержанный гнев и горечь, что старик вздрогнул, и синеватая бледность покрыла его лицо.

-- Хорошо, сеньор, -- продолжала молодая девушка, -- отныне я буду осторожнее.

-- Как вам будет угодно, -- ответил он, подавляя душевную боль, -- повторяю, я хотел доставить вам радость, приведя полковника Мелендеса, но если я ошибся, то вы его не увидите, сеньорита.

-- Как! -- воскликнула она вскакивая. -- Что вы сказали сеньор? Какое вы имя произнесли?

-- Имя полковника дона Хуана Мелендеса.

-- Вы его привели?

-- Да.

-- Он здесь?

-- Он там и ждет вашего разрешения войти.

Молодая девушка с минуту смотрела на него с выражением крайнего изумления.

-- Но значит... вы любите меня?! -- воскликнула она, вспыхнув.

-- Она еще спрашивает! -- грустно прошептал старик. -- Вы хотите видеть полковника?

-- Сейчас, о, сейчас! Но раньше я хочу понять вас, знать, наконец, что думать о вас!

-- Увы! Повторяю вам, сеньорита, я вас люблю, я вас люблю до обожания. О! Успокойтесь, в этой любви нет ничего обидного для вас: я люблю вас за неслыханное, сверхъестественное сходство с одной женщиной, умершей -- увы! -- в тот день, когда моя дочь была похищена индейцами. Дочь, которую я потерял, которую не увижу никогда, была бы ваших лет, сеньорита. Вот тайна моей любви к вам, моих постоянных усилий быть ближе к вам. О! Позвольте мне любить вас, обманывая самого себя. Глядя на вас, я думаю, что вижу мое бедное, дорогое дитя, и это заблуждение дарит -мне счастье. О! Сеньорита, если бы вы знали, что я вынес и как страдаю от этой неизлечимой раны, сжимающей сердце, вы бы сжалились надо мной!..

Когда старик произносил эти слова с волнением и страстью, лицо его преобразилось -- оно было наполнено такой добротой и скорбью, что молодая девушка невольно почувствовала себя растроганной. Протягивая ему руку, она сказала мягко и нежно:

-- Бедный отец!

-- Благодарю вас за это, -- ответил он сдавленным от волнения голосом, и по лицу его потекли слезы. -- Благодарю вас, сеньорита, мне кажется, что теперь я уже не так несчастлив.

После минутного молчания, отерев слезы, он мягко спросил:

-- Хотите, чтобы он вошел?

Она улыбнулась.

Старик бросился к дверям и широко распахнул их. Полковник вошел и подбежал к молодой девушке.

Охотник За Скальпами вышел из комнаты, притворив за собой двери.

-- Наконец-то, -- вскричал полковник радостно, -- я вас нашел, дорогая Кармела!

-- Увы! -- сказала она.

-- Да, -- возразил он с живостью, -- я вас понимаю, но теперь вам нечего опасаться. Я сумею спасти вас от тяготеющего над вами рока и вырвать из рук вашего похитителя.

Молодая девушка положила руку ему на плечо и, нагнувшись, взглянула с восхитительным выражением задумчивости.

-- Я -- не пленница! -- воскликнула она.

-- Как? -- спросил он с удивлением. -- Разве этот человек не увез вас?

-- Я не говорю этого, мой друг, я говорю только, что я -- не пленница.

-- Я вас не понимаю, -- сказал он.

-- Увы! Я сама себя не понимаю.

-- И вы думаете, что если бы вы захотели выйти отсюда и последовать за мной в лагерь, этот человек не удерживал бы вас?

-- Уверена.

-- В таком случае уедем, донья Кармела, я найду вам подходящее убежище, пока не отыщется ваш отец.

-- Нет, друг мой, я не уеду. Я не могу следовать за вами!

-- Как! Кто же вам мешает?

-- Не говорила ли я вам, что сама себя не понимаю. Час тому назад я была бы счастлива следовать за вами, теперь -- не могу.

-- Что же произошло с тех пор?

-- Послушайте, дон Хуан, я буду откровенна с вами: я вас люблю, вы это знаете, и считаю за счастье быть вашей женой. Но если бы даже все мое счастье зависело от того, покину ли я эту комнату или нет, я не выйду из нее.

-- Бог мой! Извините меня, донья Кармела, но я скажу, что это безумие, это сумасбродство!

-- Нет, это... Боже! Я и не знаю, как выразиться, настолько не понимаю сама себя... но мне кажется, что если я покину эту комнату против воли того, кто меня в ней удерживает, я совершу дурной поступок.

При этих странных словах изумление полковника возросло до такой степени, что он не нашелся, что ответить, а только устремил на девушку удивленный взгляд.

Кто любит, никогда не ошибается в чувствах той, кого любит.

Молодой человек инстинктивно догадывался, что Кармела в своем решении поступала так, как подсказывало ей сердце.

В эту минуту дверь отворилась. Вошел Белый Охотник За Скальпами.

Полковник понимал, что подобное поведение молодой девушки объяснялось, вероятно, тем, что она находилась под воздействием какого-то таинственного события, о котором могла судить только сама.

Для обоих собеседников, в замешательстве стоявших друг против друга, большим облегчением было появление старика. Не отдавая себе отчета в своих ощущениях, молодой человек понял, что это явится для него большой помощью. В походке и движениях старика заметно было достоинство, которого до сих пор Кармела не видела.

-- Извините, дети мои, если я вам мешаю, -- сказал он с мягкостью, заставившей затрепетать его слушателей.

-- О! -- продолжал он, притворяясь, что не замечает произведенного впечатления. -- Простите, полковник, что обращаюсь к вам фамильярно, но я так люблю донью Кармелу, что невольно испытываю любовь ко всем, кого любит она. Старики -- эгоисты, вы это знаете, тем не менее, выйдя отсюда, я думал о вас.

Кармела и полковник посмотрели на него с удивлением.

Старик улыбнулся.

-- Судите сами: я только что узнал от одного бродяги, что индейское подкрепление обогнуло наши линии и соединилось с врагами. Среди них находится лесной охотник по имени Транкиль.

-- Мой отец! -- радостно вскричала Кармела.

-- Да, -- сказал Охотник За Скальпами, подавляя вздох.

-- О! Простите меня, -- сказала молодая девушка, протягивая ему руку.

-- Милое дитя, за что мне сердиться, разве не естественно, что ваше сердце стремится к отцу?

Полковник смотрел на обоих с большим удивлением.

-- Вот что я придумал, -- продолжал старик. -- Сеньор Мелендес будет просить у генерала Санта-Анны полномочия отправиться парламентером к противникам. Он увидится с отцом доньи Кармелы и, успокоив его на ее счет, скажет, что если тот желает получить свое дитя, то я сам отведу ее к нему.

-- Но, -- воскликнула молодая девушка с живостью, -- это невозможно!

-- Отчего же?

-- Разве вы -- не враг моего отца?

-- Я был врагом охотника, мое дитя, но никогда не был врагом вашего отца.

-- Сеньор, -- сказал полковник, подходя к старику, -- извините меня. До сих пор я не знал вас, но теперь вижу, что вы-- великодушный человек.

-- Нет, -- ответил тот, -- я -- отец, потерявший дочь и убаюкивающий себя приятным заблуждением. Но время не терпит, полковник, поезжайте, чтобы вернуться скорее.

-- Вы правы, -- ответил молодой человек, -- до скорого свидания, Кармела.

И не дожидаясь ответа, он вышел.

Но, достигнув линии авангарда, полковник узнал, что приказано выступать, и, вынужденный повиноваться приказанию, должен был отложить визит к генералу до другого раза.


## Глава XXVI. Сан-Хасинто


Новость, принесенная Белым Охотником За Скальпами, оказалась верной. Транкиль с товарищами, обогнув мексиканские линии с ловкостью, которой отличаются индейцы, соединились с арьергардом техасской армии, которым командовал Ягуар.

К несчастью, они застали только Джона Дэвиса, сообщившего им, что Ягуар отправился к генералу Хьюстону с важным донесением.

Американец не решился рассказать Транкилю о его дочери, поскольку при этом должен был бы упомянуть и о сделке, предложенной главарем бандитов. Он не счел себя вправе разглашать важную тайну, не принадлежащую ему. Таким образом канадец, не зная, что произошло, не подозревал о том, что его дочь находится достаточно близко. К тому же время для расспросов было неудобным: поход начался, а во время отступления офицеры, командующие арьергардом, слишком заняты, чтобы разговаривать.

С заходом солнца Ягуар присоединился к своему отряду. Он был в восторге от прибытия команчей, однако успел лишь крепко пожать руку Транкилю. Ему было приказано идти форсированным маршем, и враг уже был рядом -- времени на разговоры со старым приятелем у него не оставалось.

Генерал Хьюстон тщательно рассчитал свое передвижение: он заманивал врага по своим следам, постоянно избегая битвы.

Мексиканцы, опьяненные первыми успехами, сгорая от желания подавить то, что они считали беспорядками, не нуждались в поощрении для преследования своих неуловимых врагов.

Отступление и преследование продолжались еще три дня. Затем техасцы вдруг внезапно перестроились и решительно двинулись навстречу мексиканцам.

Те, захваченные врасплох непредвиденным поворотом, остановились и с некоторым колебанием построились в боевом порядке.

Это было 21 апреля 1836 года, -- день, навсегда занесенный в летописи истории Техаса.

Две армии оказались лицом к лицу на равнине у устья реки Сан-Хасинто.

Командующими обеих армий были президенты их республик: генералы Санта-Анна и Хьюстон [На самом деле Хьюстон был только главнокомандующим техасской армии, а президентом Техаса (временным) был Дэвид Бернет].

Силы мексиканцев состояли из тысячи семисот хорошо вооруженных солдат, привыкших к войне.

Техасцы насчитывали семьсот восемьдесят три человека, в числе которых был шестьдесят один кавалерист.

Накануне генерал Хьюстон был вынужден выделить из своей небольшой армии отряд Ягуара, часть которого составляли команчи и охотники.

Вопреки ожиданиям Сандоваля, бандиты не захотели подчиниться условиям сделки, заключенной им с Ягуаром, но, спешим заметить, не из чувства патриотизма, а лишь потому, что на пути им попалась асиенда, и они рассчитывали, что она принесет богатую добычу. Не заботясь больше ни о чем, они закрылись в асиенде и отказались выйти, несмотря на просьбы и угрозы атамана. Последний, видя их твердое решение остаться, кончил тем, что присоединился к ним.

Ягуар получил поручение от генерала разобраться с этими опасными посетителями. Приказ не вызвал у молодого человека особой радости, так как он понимал, что это может помешать ему принять участие в сражении.

Генерал Хьюстон поручил полковнику Ламару, ставшему впоследствии президентом Техаса, командование шестьюдесятью кавалеристами, оставшимися в его распоряжении, и приготовился к битве, несмотря на численное неравенство сил.

Обе армии, от исхода сражения которых зависела участь страны, по числу людей не превышали один наш полк.

С восходом солнца началась жестокая битва.

Техасцы, построенные в каре, молчаливо приблизились к неприятелю на расстояние выстрела.

-- Друзья! -- вскричал генерал Хьюстон, вынимая саблю. -Друзья, вспомните Бежар! [В действительности техасцы, идя на штурм лагеря Санта-Анны, кричали "Вспомните Аламо!"]

Оглушительный залп был ему ответом, и через минуту техасцы бросились со штыками на сбившего строй врага.

Сражение длилось восемнадцать минут [Подробности предшествующие и последующие -- строго исторические. -- Примеч. автора].

К концу сражения мексиканцы были опрокинуты и полностью разбиты.

Их знамена, их лагерь с оружием, обозом, провиантом и повозками -- все, одним словом, перешло в руки победителя.

Принимая во внимание ограниченное число сражавшихся, мы можем сказать, что урон был огромный: шестьсот тридцать мексиканцев, в числе которых находились один генерал и четыре полковника, были убиты, двести восемьдесят три человека ранены и семьсот взяты в плен.

Не более шестидесяти человек, среди которых был Санта-Анна, спаслись.

Что касается техасцев, то, благодаря стремительности их атаки, среди них было только двое убитых и двадцать три раненых, из которых шесть -- смертельно; потеря незначительная, доказывающая еще раз превосходство решительности над колебанием.

Техасцы ночевали на поле битвы.

Генерал Хьюстон, отправляя Ягуара против разбойников, напутствовал его словами: "Кончайте скорее с этими негодяями. Может быть, вы еще поспеете к сражению".

Этих слов было достаточно, чтобы у командира повстанцев выросли крылья, но, несмотря на быстроту перехода, ночь застала его в десяти милях от асиенды и заставила остановиться. Люди и лошади падали от усталости.

Утром, когда он собирался пуститься в путь, были получены известия о битве, происшедшей после его отъезда. Рыскавший в кустах Джон Дэвис нашел человека, лежавшего в высокой траве и дрожавшего, как в лихорадке.

Американец, решив, что это мексиканский шпион, приказал ему встать. Тогда этот человек бросился перед ним на колени и, целуя руки, умолял со слезами взять все находящееся при нем золото и драгоценности, но дать ему возможность бежать. Его просьбы и мольбы превратили подозрения американца в уверенность.

-- Идемте, -- сказал он резко своему пленнику и взвел курок, -- перестаньте ныть и идите, иначе я прострелю вам голову.

Вид оружия подействовал на незнакомца должным образом: он весь съежился и, не пытаясь больше подкупить победителя, последовал за ним в лагерь.

-- Какого черта вы там обнаружили? -- резко спросил американца Ягуар.

-- Честное слово, -- ответил американец, -- я сам не знаю. Я нашел этого малого в высокой траве, и мне кажется, что он -- шпион.

-- Ага! -- сказал Ягуар со злой усмешкой. -- Тогда его дело плохо. Прикажите его расстрелять.

Пленник задрожал, лицо его приобрело землистый оттенок.

-- Минуту, кабальеро, -- закричал он, с ужасом вырываясь из ухвативших его рук, -- одну минуту, я -- не тот, за кого вы меня принимаете.

-- Ба-а! -- сказал насмешливо Ягуар. -- Вы мексиканец, этого достаточно.

-- Я, -- воскликнул пленник, -- дон Антонио Лопес де Санта-Анна, президент мексиканской республики.

-- Как! -- вскричал Ягуар, с удивлением. -- Вы -- Санта-Анна?

-- Увы, да, -- жалобно ответил президент (это был действительно он).

-- Что же, черт возьми, вы делали, спрятавшись в траве?

-- Я хотел бежать.

-- Значит, вы были разбиты?

-- Увы! Моя армия уничтожена. О! Вашему генералу предназначена необыкновенная судьба, он имел честь победить Наполеона Запада [Эта фраза исторически верна, только она была сказана Санта-Анной самому Хьюстону. -- Примеч. автора].

От этой дерзкой претензии на величие, выраженной подобным человеком, присутствующие, несмотря на присущее каждому уважение к чужому горю, не могли удержаться от взрыва презрительного хохота.

Гордый мексиканец оставался совершенно нечувствительным к этому оскорблению; он был уверен, что теперь, когда его имя стало известно, его не расстреляют, остальное мало его занимало.

Действительно, с этой минуты ситуация изменилась. Ягуар написал Хьюстону обо всем происшедшем и отправил к нему пленника под конвоем двадцати кавалеристов под командой Джона Дэвиса, которому эта честь принадлежала по праву, так как он первым обнаружил беглеца.

-- Как видно, -- прошептал Ягуар, провожая глазами удалявшийся отряд и пленника, -- счастье создано не для меня. Ничто мне не удается.

-- Неблагодарный! -- возразил ему Чистое Сердце. -- Как можете вы жаловаться, когда самый важный трофей войны -- ваш! Благодаря взятому вами пленнику война окончена, и независимость Техаса обеспечена навсегда.

-- Правда! -- воскликнул Ягуар, подскочив от радости. -- Я не подумал об этом, cuerpo de Dios! [Тьфу, черт! -- исп.] Вы правы, мой друг, я вам благодарен за то, что вы наставили меня на путь истинный. Без вас, сагау, я и не подумал бы об этом! Ну-ка, братья! -- воскликнул он радостно. -- Живее на асиенду! Мы нанесем последний удар!

Отряд двинулся за своим командиром.

Оставим искателей приключений продолжать путь и, немного опередив их, войдем в асиенду.

Разбойники, согласно обычаю подобных людей, немедленно расположились со всеми удобствами на асиенде, хозяева которой, видя приближение войск, скрылись, а невольников и слуг Сандоваль с бандитами разогнали. Тут же начался грабеж, прежде всего с подвалов, с испанских и французских вин и крепких ликеров, так что через два часа все эти негодяи были мертвецки пьяны. Отовсюду раздавались пение и крики.

Конечно, Белый Охотник За Скальпами вынужден был следовать за бандитами и вести с собой Кармелу.

Несмотря на предосторожности, принятые стариком, даже до комнаты, где находилась молодая девушка, долетали угрожающие и зловещие крики, подобные раскатам грома во время бури.

Сандоваль не отказался от намерения отомстить тому, кого он считал своим врагом, опьянение его людей показалось ему прекрасным случаем избавиться от него.

Белый Охотник За Скальпами всеми мерами пробовал избежать этой гигантской оргии, зная, что эти люди, грубые и непокорные, трудно управляемые даже когда они трезвы, становятся совсем необузданными, как только винные пары одурманят их головы.

Но бандиты перепробовали уже все вина и ликеры; подстрекаемые Сандовалем, они отвечали на все уговоры Охотника За Скальпами ворчанием и оскорблениями. Отчаявшись остановить их и желая избавить молодую девушку от гнусного и отвратительного зрелища, он ушел к ней, чтобы попытаться ее успокоить. Затем он разместился у дверей ее комнаты, решив размозжить голову первому, кто попытается проникнуть сюда.

Прошло несколько часов; никто не думал беспокоить старика. Он уже было понадеялся, что все обойдется мирно, как вдруг послышался сильный шум, раздались крики, брань, и с десяток разбойников появились у входа в коридор, в глубине которого он стоял на часах. Приближаясь к нему, они размахивали оружием и выкрикивали угрозы.

При виде негодяев старик понял, что вино удесятерило их ярость и сделало их глухими ко всем убеждениям, поэтому смертельная схватка неизбежна.

Он был один против всех, но не отчаивался. Зловещий огонь зажегся в его глазах, брови сдвинулись под влиянием непоколебимой воли, внушительный и твердый, он выпрямился перед дверью, которую поклялся защищать, и в одно мгновение превратился в того свирепого и грозного демона, который так долго наводил ужас на обитателей западных областей.

Впрочем, положение его было не таким отчаянным, как это казалось. Предвидя, что могло произойти в эту минуту, он принял все меры предосторожности, ему доступные, чтобы спасти девушку. Окно комнаты, где она находилась, находилось не выше двух футов от земли и выходило в патио [патио -- внутренний двор] асиенды, где стояла лошадь, оседланная на случай бегства.

Сделав последние наставления Кармеле, стоявшей на коленях среди комнаты и горячо молившейся, старик приготовился отбить нападение.

При виде этого человека, стоявшего с угрожающим видом, бандиты невольно остановились, и передние стали бросать осторожные взгляды назад, чтобы убедиться, что у них есть еще возможность отступить, но проход был занят теми, кто находился сзади и толкал остальных вперед.

Сандоваль, отлично знавший, с каким человеком приходится иметь дело, благоразумно решил не показываться; он остался с несколькими своими товарищами в зале, продолжая пить и петь. Между тем минутная заминка разбойников подала мысль Охотнику За Скальпами приотворить двери комнаты, чтобы в случае необходимости скрыться. Но замешательство продолжалось лишь секунду, затем крики возобновились с новой силой, и бандиты приготовились ринуться на старика. Тот продолжал стоять, невозмутимый и холодный, как мраморная статуя; он только положил свой карабин поближе и взял в руки пистолеты, ожидая или, вернее, выбирая случай нанести решительный удар.

-- Остановитесь, или я буду стрелять! -- громко воскликнул он.

Вой усилился, бандиты приближались. Послышались два пистолетных выстрела, и два человека упали. Охотник За Скальпами разрядил свое ружье в толпу, потом, схватив его за ствол и действуя им как дубиной, бросился на бандитов, ошеломленных быстрой атакой, и прежде, чем они подумали о сопротивлении, он оттеснил их в конец коридора и столкнул со ступеней лестницы.

Из десяти разбойников шесть были убиты, остальные четыре, избитые, спасались, издавая крики ужаса. Охотник За Скальпами не терял времени: бросившись в комнату, он запер за собой дверь, схватил на руки Кармелу, лишившуюся чувств от страха и распростертую на полу, выскочил в окно, положив девушку поперек седла, вскочил сам на ожидавшую лошадь и, вонзив шпоры в бока благородного животного, содрогнувшегося от боли, с головокружительной быстротой помчался в селение. Все это случилось быстрее, чем мы могли описать, и бандиты не успели еще придти в себя от испуга, как Белый Охотник За Скальпами исчез.

-- Con mil demonios! [Тысяча чертей! -- исп.] -- вскричал Сандоваль, гневно ударив кулаком по столу. -- Неужели мы позволим им бежать? На коней, братцы, на коней!

-- На коней! -- завыли бандиты, бросаясь к сараям, где стояли их лошади.

Десять минут спустя все бандиты устремились в погоню за Белым Охотником За Скальпами, покинув асиенду, оказавшуюся, таким образом, избавленной от непрошеных гостей.

Между тем Охотник За Скальпами с быстротой ветра мчался вперед, не придерживаясь определенного направления; у него была одна цель, одна мысль, одно желание -- спасти Кармелу.

Девушка, приведенная в чувство потоком свежего воздуха, выпрямилась в седле и, обхватив обеими руками старика, крепко прижимаясь к нему, повторяла взволнованным голосом, испуганно озираясь вокруг:

-- Бежим! Бежим скорее! О, скорее!

И лошадь удваивала скорость; они мчались с быстротой лани, спасающейся от стаи гончих.

Вдруг старик заметил отряд всадников, которые, свернув с дороги, очутились перед ним.

-- Мужайся, Кармела, -- воскликнул он, -- мы спасены!

-- Вперед, вперед! -- ответила молодая девушка, задыхаясь.

Это был отряд Ягуара.

Молодой техасец, желая скорее добраться до асиенды, скакал на большом расстоянии впереди отряда. Вдруг он увидел какого-то всадника, мчавшегося ему навстречу.

-- А! -- вскрикнул он с ненавистью. -- Белый Охотник За Скальпами!

Он осадил лошадь так резко, что дрожащие колени благородного животного согнулись. Схватив ружье, он прицелился.

-- Постойте, постойте! Не стреляйте, во имя Неба, не стреляйте! -- закричал канадец, который, пришпоривая лошадь, мчался во весь опор в сопровождении Чистого Сердца и всего отряда.

Но раньше чем охотник догнал Ягуара, тот, не расслышав или, может быть, не поняв его слов, выстрелил.

Охотник За Скальпами, пораженный в грудь, скатился на песок, увлекая за собой Кармелу.

-- Ax! -- сказал Транкиль с отчаянием, обращаясь к Чистому Сердцу. -- Несчастный убил своего отца!

-- Тише! -- воскликнул тот, прикрыв ему рот рукой. -- Тише, ради Бога!

Между тем Охотник За Скальпами не был мертв.

Ягуар попытался приблизиться к старику -- возможно, он хотел добить его, но Кармела, пытавшаяся привести раненого в чувство, в эту минуту поднялась в гневе и, отталкивая его, воскликнула:

-- Назад, убийца!

Молодой человек невольно отступил, удивленный и смущенный.

Транкиль бросился к раненому, а Чистое Сердце подошел к Ягуару и заговорил с ним тихо, старался увести его от того места, где Белый Охотник За Скальпами бился в предсмертных судорогах.

Старик держал руки молодой девушки в своих холодеющих и уже покрытых предсмертным потом руках.

-- Кармела, бедная Кармела, -- говорил он, прерывающимся голосом. -- Боже мой, что будет с вами теперь, когда я умру?

-- О нет, нет! Это невозможно, вы не умрете! -- воскликнула молодая девушка, подавляя рыдания.

Старик грустно улыбнулся.

-- Увы! -- сказал он. -- Бедное дитя, мне осталось жить несколько минут, кто будет заботиться о вас, когда меня здесь не будет?

-- Я, -- сказал канадец, подходя к ним.

-- Вы, -- сказал раненый, -- вы -- ее отец?

-- Нет, ее друг, -- ответил охотник с грустью, вынимая из-за пазухи ожерелье, которое негр снял с Охотника За Скальпами во время битвы в бухте Гальвестона. -- Джеймс Уатт, -- сказал он торжественно, -- благословите вашу дочь. Кармела, обнимите вашего отца.

-- О! -- воскликнул раненый. -- Мое сердце не обмануло меня.

-- Отец мой! Благословите меня, -- прошептала молодая девушка, опускаясь на песок на колени.

Белый Охотник За Скальпами, или Джеймс Уатт, выпрямился, как будто под ударом электрического тока, и, протягивая руки над головой коленопреклоненной девушки, произнес:

-- Будь благословенна, дитя мое! -- затем, после минутного молчания, он прошептал невнятным голосом: -- А еще у меня был сын.

-- Он умер, -- ответил охотник, бросая печальный взгляд на Ягуара.

-- Да простит его Бог! -- прошептал старик. И откинувшись навзничь, он испустил последний вздох.

-- Друг мой, -- сказала Кармела охотнику, -- вы, которого я уже не смею называть отцом, что прикажете вы мне перед этим трупом?

-- Жить, -- глухо ответил канадец, указывая рукой на приближавшегося во весь опор кавалериста, -- потому что вы любите и любимы. Жизнь едва начинается для вас, и вы можете быть счастливы.

Этим кавалеристом был полковник Мелендес.

Кармела уронила голову на руки и залилась слезами.


## * * *


Во время моего последнего пребывания в Техасе я имел честь быть представленным донье Кармеле, жене полковника Мелендеса, вышедшего в отставку после битвы при Сан-Хасинто.

Транкиль жил с ними.

Чистое Сердце вернулся в прерии.

После описанных выше событий Ягуар вернулся к своей скитальческой жизни. Не прошло и года, как мы услышали о его смерти. Застигнутый врасплох индейцами апачами, от которых при желании мог легко скрыться, он заупрямился, желая с ними сразиться, и был убит этими неумолимыми врагами белой расы.

Знал ли Ягуар, что он убил отца, или отчаяние от того, что Кармела оттолкнула его любовь, заставило его решиться искать смерти?

Это осталось тайной, в которую так никто никогда и не проник.

Будем надеяться, что Бог, справедливый и милостивый, простил сыну его невольное отцеубийство.