# Выбор сельского старосты

Сергей Алексеевич Епифанов

(Летняя деревенская картина).

## С. А. Епифановъ


## Смѣхъ и Слезы


СМѢШНЫЕ РАЗСКАЗЫ, СЦЕНЫ, ШУТКИ И ЛИРИЧЕСКІЯ СТИХОТВОРЕНІЯ


МОСКВА

Изданіе журнала "РАЗВЛЕЧЕНІЕ"

1900


## ВЫБОРЪ СЕЛЬСКАГО СТАРОСТЫ.


(ЛѢТНЯЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ КАРТИНА.)


Въ довольно большомъ селѣ N--скаго уѣзда, Ярославской губерніи, царить необыкновенное оживленіе. Возлѣ "конторы" шумитъ, галдитъ огромная толпа крестьянъ, пришедшихъ по случаю праздника -- Петрова дня -- немного навеселѣ: кто мнется на одномъ мѣстѣ, кто сидитъ на заваленкѣ, щуря глаза отъ палящихъ лучей горячаго іюньскаго солнца; иные въ самыхъ непринужденныхъ, живописныхъ позахъ расположились на травѣ, вблизи "конторы". Лица у всѣхъ веселыя. Мужики спорятъ, разсуждаютъ, жестикулируютъ, кого-то поджидая. У многихъ изъ-за голенища или изъ-за пазухи выглядываютъ пучки зеленаго луку, рѣдечные хвосты или краюхи чернаго хлѣба: это -- закуска къ предстоящей выпивкѣ.

Изъ семи сосѣднихъ деревень собрались сюда крестьяне, и не спроста, а по важному "обчественному" дѣлу: нынче предстоитъ выборъ новаго сельскаго старосты -- одного на семь селеній. Пришли, конечно, мужики не всѣ, а кто постарше изъ домохозяевъ, преимущественно -- старики, а изъ болѣе молодыхъ -- такъ-называемые горланы, которые на сельскихъ сходахъ всѣхъ больше кричатъ, шумятъ, спорятъ и, благодаря горлу, всегда бываютъ въ выигрышахъ. Горланы являются на сходъ по большей части не ради общественныхъ интересовъ, а ради попойки, которою сопровождается всякое дѣло, требующее мірского рѣшенія.

Такъ было, конечно, и въ данномъ случаѣ.

Около трактира, процвѣтавшаго на селѣ, вблизи земской лѣчебницы и училища (хорошее сосѣдство!), среди толпы крестьянъ ораторствовалъ главный горланъ Ѳедоръ Матвѣевъ, разбитной малый, что называется -- головотяпъ.

-- Кого же, Ѳедоръ Матвѣевичъ, въ старосты-то налаживать?-- спрашивали мужики.-- Дай намъ совѣтъ... Народу у насъ въ обчествѣ 800 душъ: почитай, полкъ цѣлый, а разобраться -- ума не приложишь...

-- Выбирать, братцы, Ѳедора Титова, безпримѣнно его; потому, какъ онъ мужикъ обстоятельный,-- опять же и деньги у его есть -- сколько годовъ въ Москвѣ въ половыхъ служитъ! Ежели, къ примѣру, недочетъ али бы нехватка въ обчествѣ,-- онъ свою копѣйку дастъ. Поняли?

-- Какъ не понять? Вѣстимо, поняли,-- галдѣли мужики.

-- Опять же и то сказать,-- пояснялъ горланъ,-- выберемъ мы его: выкладывай Ѳедоръ Матвѣевъ на три ведерки по положенію... Поняли?

-- Одно дѣло, три ведра и -- никакихъ. Эфто ты правильно... Эфто безъ сумлѣнія...

-- Такъ вотъ, други, и помните. Ежели, къ примѣру, старшина спроситъ, вали во все горло: Ѳедору Титову быть старостой, и шабашъ...

Въ другомъ мѣстѣ, среди крестьянъ, орудовалъ пріятель Матвѣева, тоже горланъ -- Василій Дмитріевъ Казенкинъ.

-- Упирай, братцы, на Титова, больше ни на кого... Три ведра наши не умершія, потому онъ -- человѣкъ денежный, изъ Москвы. Опять же и Ѳедоръ Матвѣевъ совѣтуетъ, а онъ зря не сболтаетъ: человѣкъ умственный...

-- Ну, что жъ! Титова, такъ Титова... Намъ все единственно, съ кого слизнуть вино-то...

-- То-то, не забудьте, братцы!

-- Зачѣмъ забыть? Объ чемъ другомъ, примѣрно, а объ водкѣ -- ни въ жисть. Не сумлѣвайся: выпьемъ въ лучшемъ видѣ...

Между тѣмъ виновникъ всего этого, Ѳедоръ Титовъ, сидѣлъ въ то время въ конторѣ среди другихъ зажиточныхъ и почетныхъ крестьянъ. Это былъ типъ настоящаго "молодца-ярославца"; онъ долго служилъ бѣлорубашечникомъ въ извѣстномъ трактирѣ Бубнова, въ Москвѣ, нажилъ деньжонки и теперь пріѣхалъ на родину, на побывку къ своей семьѣ. Онъ уже зналъ, что его намѣтили старостой, и это пріятно щекотало его самолюбіе...

Тутъ же сидѣлъ и нынѣшній староста, Дмитрій Егоровъ, отходившій уже три трехлѣтія.

Вдругъ послышались громкіе возгласы:

-- Братцы, старшина ѣдетъ!.. Вонъ онъ... Эвося!

Все сразу стихло. Къ крыльцу "конторы" подъѣхалъ на дрожкахъ старшина, степенный мужчина, съ загорѣлымъ, умнымъ лицомъ.

Мужики сняли картузы и отдали поклонъ начальству.

Старшина вошелъ въ контору, поздоровался съ бывшими тамъ, отеръ краснымъ платкомъ потное лицо и спросилъ сидѣвшаго за столомъ волостного писаря:

-- Всѣ собрались?

-- Всѣ, даже больше, чѣмъ слѣдуетъ...

-- Ну, такъ приступимъ къ выборамъ...

Съ этими словами старшина вышелъ къ собравшимся мужикамъ и обратился къ нимъ съ рѣчью:

-- Православные!-- началъ онъ.-- Теперича староста вашъ, Дмитрій Егоровъ, отходилъ, значитъ, свой строкъ и, слѣдственно, надлежитъ теперича, стало-быть, какъ по закону, выбрать снова: алибы его опять, коли пожелаете, алибы кого другого, кто, къ примѣру, любъ вамъ. Ну, такъ кого же теперича желаете вы себѣ въ старосты?

-- Ѳедора Титова!-- разомъ гаркнули мужики.-- Желаемъ Титова, опричь его, никого! Быть ему старостой, и шабашъ!-- галдѣла толпа.

-- Какъ хотите, православные: его, такъ его, воля ваша, -- сказалъ старшина и направился въ контору.

Титовъ, очень польщенный единогласнымъ выборомъ, глупо ухмылялся и низко, въ знакъ благодарности, кланялся народу.

Вдругъ его кто-то сильно дернулъ за рукавъ. Онъ обернулся: предъ нимъ стоялъ горланъ Ѳедоръ Матвѣевъ.

-- Будетъ кланяться-то: неравно шея оторвется... Давай скорѣй на три ведерки! Знаешь, чай, положеніе-то!

-- Что жъ! Это съ моимъ удовольствіемъ,-- проговорилъ Титовъ.

-- Ну, брать, съ удовольствіемъ али тамъ безъ удовольствія, а только выкладывай скорѣе 17 бумажекъ: "обчество" ждетъ...

Титовъ полѣзъ въ карманъ и, вытащивъ заранѣе приготовленныя деньги, передалъ ихъ горлану.

-- На, другъ! Пейте за мое здоровье!

-- Спасибо! Ужъ мы лучше за свое выпьемъ,-- сострилъ Ѳедоръ Матвѣевъ и, взявъ 17 рублей, торжественно направился къ трактиру, сопровождаемый толпой выборщиковъ.

Три ведра были тотчасъ же выставлены на луговину, и началась мірская попойка.

-- Куда лѣзешь, востроглазая?-- крикнулъ разливальщикъ на юркую бабенку, прибѣжавшую выпить общественной водки вмѣсто мужа, который находился на заработкахъ, на сторонѣ.

-- Какъ куда?-- огрызнулась та.-- У меня двѣ души... Наливай мнѣ на двѣ души!

-- Какія же это?

-- Такія, мірскія... самыя настоящія: свекра Ѳедула Парфенова душа, да мужа -- оба въ Москвѣ. Аль не знаешь?-- тараторила бабенка.

-- И выпьешь?-- смѣялся мужикъ.

-- Небось, тебѣ не оставлю...

-- Ой-ли?

-- Да будетъ зубы-то чесать, дуракъ нескладный! Наливай, что ли?

-- Ты и одной-то душой подавишься, а не токма что двумя, -- резонерствовалъ "виночерпій", наливая бабенкѣ хмельнаго зелья.

Между тѣмъ неугомонный горланъ Ѳедоръ Матвѣевъ уже обдѣлывалъ другое дѣло.

Онъ незамѣтно пробрался въ избу вновь избраннаго старосты и сказалъ женѣ его, чтобы та сейчасъ же бѣжала въ контору и велѣла бы мужу отказаться отъ выбора.

-- Ты сама разсуди, -- говорилъ Матвѣевъ, -- въ Москвѣ-то твой мужъ заработаетъ спрохвала въ мѣсяцъ 25 али 30 рублевъ, на хозяйскихъ харчахъ, въ чистотѣ, да довольствѣ, а старостой-то онъ у насъ получитъ всего 8--10 бумажекъ. Разница! Опричь того, -- харчъ свой, а на сапоги сколько уйдетъ: семь деревень обѣгать -- не шутка! Опять же и то: не доберетъ съ кого оброку -- добавляй своихъ... Такъ-то! Я тебя жалѣючи говорю, а тамъ -- какъ знаешь...

Сбилъ съ толку горланъ новую старостиху.

-- А и впрямь, вѣрно ты говоришь, Ѳедоръ Матвѣичъ... Ахъ, онъ, растяпа безтолковая! побѣгу сейчасъ, острамлю при всѣхъ... Я ему покажу старосту!

Ѳедоръ Матвѣевъ торжествовалъ. "Еще двѣ ведерки наклевываются!" -- думалъ онъ и побѣжалъ задворками къ конторѣ.

А ужъ тутъ орала во все горло жена Титова, набросившись на своего мужа:

-- Ты что это -- въ старосты захотѣлъ? надоѣло тебѣ хорошо жить-то? Ахъ, ты, безмозглая голова! Безстыжіе твои глаза! Ты не кормилецъ своей семьи, ты мучитель, извергъ, кровопивецъ!.. Сейчасъ же отказывайся отъ старостовъ, и маршъ домой! А то кочергу принесу и всего изворочаю,-- не унималась бойкая баба.

Титовъ, очевидно, находившійся подъ башмакомъ у своей сердитой супруги, совсѣмъ не ожидалъ такого оборота дѣла и молча стоялъ, словно виноватый, опустивъ голову и изображая изъ себя мокрую курицу.

-- Православные!-- воскликнула баба отъ имени мужа,-- мой Ѳедоръ отказывается! Выбирайте себѣ другого старосту!

Горланъ Ѳедоръ Матвѣевъ и тутъ поспѣлъ.

-- Что жъ, отказываешься али нѣтъ? Говори толкомъ, Ѳедоръ Титычъ!

-- Отказываюсь, братцы! не могу я... Подыщите другого!-- тихо проговорилъ сконфуженный Титовъ.

-- Въ такомъ разѣ ставь еще два ведра!-- крикнулъ кто-то по наущенію горлана.-- Выбрали всѣмъ міромъ, сперва согласился, апосля -- отказываться... Это не модель, не порядокъ, значитъ!..

-- Теперича безъ двухъ ведерокъ никакъ невозможно!-- прибавилъ другой.

Дѣлать было нечего. Чуть не плача, отдалъ Титовъ еще 11 рублей и грустно побрелъ домой, конвоируемый своею храброю женой, не перестававшею ругать его всю дорогу.

Пошла опять круговая чаша. Мужиковъ развезло: губы ихъ, что называется, "разсолодѣли".

-- Теперича еще бы долбануть...-- слышались голоса.

Воротила Ѳедоръ Матвѣевъ и здѣсь явился на выручку.

-- Чего носы повѣсили?-- крикнулъ онъ.-- Вѣдь у насъ старосты-то еще нѣтъ, слѣдственно -- выберемъ опять Дмитрія Егорова, и три ведра съ него по положенію... Такъ ли я говорю, братцы?

-- Вѣстимо такъ... Умственно! Что за Ѳедоръ Матвѣевъ! Не парень, а башка!-- говорили крестьяне.

И прежній староста, Дмитрій Егоровъ, былъ выбранъ снова.

Онъ уже зналъ, что дѣло именно такъ и кончится, а потому давно приготовилъ потребныя на водку деньги.

-- Много благодарны, православные, за такую, можно сказать, честь... Теперича, значитъ, надо сдѣлать спрыски, это я очень хорошо чувствую,-- кланялся Дмитрій Егоровъ.

-- Знамо дѣло безъ эстаго нельзя!-- слышались голоса.

-- На-те, братцы, на три ведерочки: пейте душенькѣ на пользу, да и по домамъ. А завтра съ пѣтухами за работу... такъ-то! Дѣло -- дѣломъ, шутки -- въ сторону, а хвостъ -- на бокъ,-- говорилъ староста, вручая деньги тому же Ѳедору Матвѣеву.

Долго бражничали крестьяне. Трактирщикъ, съ своей стороны, въ благодарность за доходъ, поставилъ отъ себя полведерки, а потомъ уже многіе и сами развязали свои кошели.

Шумъ и гамъ стономъ стояли возлѣ кабака-трактира. Какъ водится, послышались пѣсни, но не тѣ старинныя деревенскія, которыя за душу хватали, слезы гнали невольно изъ глазъ, а все больше разухабистыя, пошлыя народныя пѣсни, распространенныя здѣсь пріѣзжими изъ столицъ "молодцами-ярославцами", половыми изъ трактировъ, которые заимствовали ихъ изъ разныхъ "пѣсенниковъ", издаваемыхъ "книжниками-фарисеями".

Въ одномъ мѣстѣ тянули "Зачѣмъ ты, безумная, губишь", въ другомъ -- "Когда я былъ слободный мальчикъ", въ третьемъ -- дурацкій "перстенекъ", и все это пѣлось безъ толку, безъ ладу,-- "кто въ лѣсъ, кто по дрова".

Какой-то пожилой уже мужикъ, работавшій, надо полагать, ранѣе на кирпичномъ заводѣ, лежа на травѣ и подперши голову руками, выводилъ пьянымъ голосомъ старинную пѣсню:

Заво-о-ды кир-пи-ич-ные!

Э-эхъ, вы кир-пич-ные,

Вы кирпич-ные!..

Часовъ до одиннадцати вечера гуляли крестьяне, и только, благодаря настояніямъ пришедшихъ сюда бабъ за своими мужьями, отцами, свекрами, братьями, разошлись, а нѣкоторые расползлись на четверенькахъ по своимъ избамъ. Многіе, впрочемъ, заснули тутъ же на луговинѣ, около трактира.