# Без праздника

Артемий Ильич Ершов

APT. ЕРШОВ


ИЗБРАННОЕ


НОВОСИБИРСКОЕ

КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1954


## БЕЗ ПРАЗДНИКА


Среди ровной степи, кругом, докуда охватывает мой взгляд, лежит синевато-белая, полупрозрачная, насыщенная лунным светом холодная пелена нетронутого снега. Далеко впереди, по краям узкой, уже утоптавшейся дороги рядами стоят маленькие жалкие вешки.

Мне всё нравится. И однообразное несколько неровное поскрипыванье полозьев, усталый и тяжёлый топот побусевших лошадей, методическое сплёвывание моего ямщика киргиза в растерзанном малахае и тяжёлых сапогах, лёгкий бодрящий морозец, хватающий за нос, и даже эти маленькие одинокие вешки. Я еду на праздник. До города остаётся только один перегон. Правда, этот перегон довольно велик -- около сорока пяти вёрст, но я надеюсь, что доеду сегодня же.

Я не замечаю, как передо мной выплывает тёмное пятно избушек и вытягиваются ввысь длинные журавли колодцев. Кой-где уже мелькают красные огоньки.

И кажется мне, что за этими невзрачными саманными стенами уютно, светло и тепло. Ведь тут, конечно, готовятся к празднику. Всем люба эта радостная, волнующая ожиданием, хлопотливая предпраздничная работа.

При въезде в посёлок киргиз гонит лошадей, кричит на своём гортанном языке непонятные слова и вдруг останавливает лошадей у ворот земской квартиры.

Я вхожу, низко сгибаясь в дверях, и меня плотно охватывает тяжёлым спёртым и странно холодным запахом.

Я почти ничего не вижу. Кто-то, очевидно хозяин, суетится и помогает тащить мой скудный багаж.

-- Не беспокойтесь,-- говорю я,-- ведь я не надолго. Только пока перепрягут лошадей.

Он не слышит и водворяет меня в тесной каморке, где между столом и кроватью я едва могу повернуться.

Каморка освещена маленькой лампой, с давно немытым стеклом. В чёрный провал окна мне видна бледная ночь. Играют лениво холодные безжизненные лучи лунного света на узорах стекла.

-- Так что...-- Хозяин не кончает и чешет затылок.

-- Что?

-- А лошадей-то, барин, нету.

-- Как нет?

-- Нету. Ночевать придётся. Мальчонка мой волостных увёз... Все в город едут... Праздник, вишь, там... Подождать до утра придётся... Самоварчик сготовить можно.

-- Может быть, у кого из соседей?..

-- Не-е... Где там...-- тянет мужик.-- Каки лошади... Сами еле живы...

Это звучит для меня пусто. Проходят слова бесследно. Я не могу себе представить, что эту ночь я проведу в такой обстановке...

-- Так самовар-то нужно?

Я решаю, что дело с лошадьми затянется, и прошу самовар, чтоб хоть чем-нибудь заполнить время.

Я осматриваюсь. Не нахожу ничего, на чём бы мог остановиться мой взгляд. Лампа горит неровно и потрескивает. Голые саманные стены. Кое-где потрескалась глина и в тёмных зигзагах излома притаилась тень. Тяжело пахнет глиной и чем-то кислым. Слышно, как на улице ругается киргиз с лошадьми.

Где-то за стеной стучат самоваром.

Я раздеваюсь. Зову ямщика и посылаю его поискать подводу.

Кончив возню с самоваром, хозяин робко приоткрывает дверь. При неверном свете лампы я вижу чёрное испитое лицо, глубоко впавшие глаза. Они блестят тусклым светом луны. Точно вошла она безжизненная и холодная и осветила внутри. Захолодила, зачаровала тихими, но бесконечными и маятными ласками.

-- В город, видно?.. Домой?..-- бросает он глухо и встаёт, упираясь в белую стену.

-- Да. Домой... домой...-- почти пою я.-- К празднику... А что у вас не видать никого? -- спрашиваю я, чтобы завязать разговор.-- Нет разве совсем никого, кроме вас?..

-- Что ты, что ты?..-- испуганно отмахивается мужик.-- Хозяйка у меня.

И, помолчав, добавляет:

-- И дочь тоже...

-- Где же они?

-- Лежат,-- коротко говорит он.-- Больны...

Отрывисто звучат слова, точно в мгновение перехватило горло и нет словам выхода.

-- Больны? -- пугаюсь я. Мне так не хотелось бы портить этой ночи даже чужими страданиями...

-- Сейчас успокоились... Измаяли и меня... Сам, видно, слягу... Парнишку одного посылаю с проезжающими... Плох и он.

-- Что же с ними такое?

-- А бог его знает... Без хлеба, видно, вот и приключилось... Хлебушка, слышь, негу... Хлебушка... Замер народ... Плохо без хлебушка...

И этот лохматый человек так ласково и трепетно произносит: "хлебушка".

-- Как же так?... Как?

Я не могу и не хочу понять. Ведь впереди праздник.

-- Не родился... Выжгло всё, вот и нету...

И смотрит на меня скорбно -- спокойными глазами, не удивляясь и не негодуя.

-- Да, да... Я слышу...

Вспоминаю -- читал, но так пустым звуком прошло мимо мысли.

-- Это плохо... это плохо...

И мне хочется, чтобы ушёл поскорее этот страшный в покорности человек. Хочу быстро уехать. Они оскверняют святость ночи. Но он не уходит, а опять скрипит жёстко и сухо.

-- Скотину пораспродали... способия, сказывали, дадут... не дали... Плохо народишку... не поправиться долго... Болезни пошли без хлебушка-то. Сестра больным выдаёт, да много ли?..

"Ах. да какое мне дело, какое мне дело?.. Уйди ты, уйди! Придёт праздник -- забуду!"

Но я не кричу. Это кричит что-то внутри меня.

-- Доктор-то был?..-- участливо спрашиваю я.

-- Где там доктор! По всем не наездится. Много ведь их, больных-то... почитай, в каждом доме. Сестра тут ходит.

-- Какая сестра?

-- Милосердия... С лета живёт у нас... Как летом скотина падать стала,-- колоть запретили, хлебушка не родилось... Отощал народ, и болезни пошли... В роту гнить у которых стало... Вот с лета и живёт. Даёт хлебушка, а что уж больным-то давать. Покуль здоров, не дают, а слёг, так тогда и не надо.

Много скорби, обиды в словах. Падают слова отрывисто и скрипуче.

Я стараюсь не думать. В эту ночь не надо жалоб.

Но вот в скрипучую речь вошли новые звуки. Жалобные, беспомощные и мучительные... Это там, за стеной.

Мужик быстро бросается в дверь, но потом останавливается.

-- Да, барин... Порошки может есть какие?.. Дай ты бога для...

-- Чем больны-то?..

-- Да тиф, что ли, сказывала сестра.

Порошков у меня не было.

Хозяин исчез.

Я невольно прислушиваюсь. Мне не нужно слушать, как стонут люди, но у меня обостряется слух. И стоны всё увеличиваются, достигают громадных размеров, переходят в бредовые выкрики... Двое стонут и бредят... И это порождает в моём мозгу безобразные хаотические картины и заставляет сжиматься сердце. Бредят двое... Мечется между стонами третий, растерявшийся и покорный... Успокоительно и безнадёжно скрипит... Хотя бы на миг успокоились... Трудно дышать... А стоны и бред уже бьются близко в мои стены, отравляют радость... вот, вот они ещё сильнее!..

Ехать... Во что бы то ни стало ехать...

Я одеваюсь, дрожащими руками открываю дверь, и стоны плотно охватывают меня со всех сторон... Почти нет спасенья... Они так близко... Неужели только двое?.. А так много стонов!

Почти выбегаю на улицу и только там прихожу в себя.

Всё та же чистая и бесстрастная ночь. Святая ночь. Под невинным снежным покровом спит земля, но я знаю, что там, по направлению уходящей дороги, не спят люди. Радостно собрались, переживая бесконечное рождение их надежды. Я могу ещё успеть к ним... Ночь подождёт, чтобы я успел присоединиться к празднику.

Я долго хожу по ограде, снег скрипит под ногами, и я уже иногда забываю, что в этом низеньком доме царит ужас, оскалил страшные зубы голод и смеётся улыбкой черепа.

Ямщика всё еще нет. Я выхожу на улицу. Она мертва. Только воет где-то, должно быть вон вблизи того колка, что плотно прильнул к посёлку, голодный бездомный пёс.

Меня окликает хозяин. Готов самовар. Стоны тише. В их комнате так темно, что я не могу рассмотреть, где лежат больные.

Моя комната ожила. Бурлит, как и всегда беспечно, грязный с зелёными полосами самовар. Я гляжу на мгновенно потускневшие стёкла, на высоко поднимающийся пар и думаю, что в городе скоро пойдут уже из церкви, загудят рождественские колокола и родится светлая живая надежда в самых мрачных душах.

Хозяин отказался пить чай. Я сижу перед налитым стаканом, но не пью, а слушаю, как шипит говорливый самовар, и боюсь, чтобы не услышать вновь то, что не хочу и не могу слышать.

Пришёл ямщик.

-- Не везёт никто. Да и лошадей-то у них нет. А мне домой пора ехать...-- и засверлил острыми угольками-глазами пространство.

И я принял это сообщение равнодушно. Всё равно -- поздно.

Разложил на широкой кровати шубу, погасил лампу. Скудный четырёхугольный провал окна гипнотизирует взгляд и не даёт покоя. Хотя бы скорее заснуть. Но помимо своей воли я напряжённо вслушиваюсь в неясные шорохи, жду, что через миг прилетит стон. Это было бы безумно мучительно! Я думаю, и мне кажется странным, что я близко принял к сердцу страдания этих чуждых мне людей. Ведь они чужие. Будь лошади, я бы поехал спокойно. А теперь я уже весь в их власти, боюсь страшного в жалобе стона... Да, да... Я читал -- цинга и тиф... зовут его голодным.

"Тиф!"

На миг я почти застываю.

"Тиф! Ведь заразишься!.. Двое больных!.." -- мелькают обрывки мысли. Я холодею и стараюсь почему-то лежать неподвижно. "Скорей отсюда... Спасенья нет... Я уже наверное ношу в себе беспощадную болезнь. А сестра?.. К ней, скорей!.. Пусть помогает... у ней есть средства!.."

Я вскакиваю, торопливо одеваюсь и стараюсь бесшумно и тихо проскользнуть в дверь. Но дверь скрипит, и это больно режет слух. Меня не окликают. Я еле держусь на ногах -- до того велик мой страх.

"Скорей к сестре!.."

Я не знаю, где живёт она, и стучусь в первую попавшуюся избушку, где вижу свет.

Мне долго не отворяют, но зато к моему глубокому удовольствию мне говорят, что сестра живёт здесь.

Я тороплюсь и негодую. "Скорей, скорей..."

-- Дома?

-- Здеся. Чаво надо? Спит она...

-- Мне нужно... Разбудите её...

-- Только сейчас заснула... Умаялась... Сказала, чтоб не будили...

-- Ах, господи! Да разбудите же... Мне очень нужно... Пожалуйста, скорее...

Старуха внимательно всматривается мне в лицо, замечает волнение и спрашивает:

-- Умирает, что ль, кто?..

-- Умирает, умирает... Так и скажите...

Старуха исчезает с лампой в соседней комнате. Я остаюсь один и только теперь замечаю, что здесь к тяжёлому запаху глины примешались острые и сильные запахи лекарств.

Я слышу настойчиво звучащий голос старухи. И когда улавливаю в другом голосе недовольство, умоляю:

-- Ради бога, ради бога...

Сестра появляется в дверях растрёпанная, заспанная. Круги под глазами.

-- Что вам?

Спрашивает грубо и неприязненно вглядывается в лицо.

Я бормочу что-то несвязное.

-- Заболел кто?

-- Да, да... То есть не заболел, но могу заболеть... Я сам... В квартире двое тифозных... Я не могу... У вас есть средства...

Она с удивлением, почти с укором смотрит мне в глаза и говорит тихо, но отчеканивает слова:

-- Здесь нет квартир без больных... Слышите -- ни одной... И помочь я вам не могу...

Она делает попытку уйти, но я бросаюсь к ней:

-- Ради бога!..

Она обёртывается:

-- Пу что же вам могу я сделать?.. У меня не хватает сил для больных, а вы здоровы. Я не спала очень много времени...-- вдруг говорит она устало, и я вижу, что ей трудно держать глаза открытыми. Но мне всё равно. Говорю об ожидающем меня празднике, настаиваю.

И вдруг она, словно только теперь сознав, зачем её разбудили, смотрит на меня с ненавистью. Потом неожиданно у ней морщится лицо и она плачет обидно, как плачут маленькие дети. И говорит что-то.

-- За что вы издеваетесь? Я почти и так не сплю совсем... измаялась... одна... А вы... о, господи... Как вам не стыдно, как не стыдно... Кругом голодны, больны, а вы о своём празднике... У меня уже нет сил, а я нужна...

Я проклинаю свой нелепый страх, становлюсь маленьким и ничтожным перед упрёками, гадким со своим эгоистичным праздником и готов провалиться... Без оглядки бегу, не разбирая направленья, и твержу почти бессознательно:

-- Не может быть праздника... Нет праздника... Ночь осквернена!..

1911 г.