# Сгоревший поэт

С Мар

Сгоревший поэт.


Не храпи запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Успокоит меня навсегда.

Сбылось, но не так. Больно сжимается сердце, но с того и начнем: в гостинице на трубе от парового отопления повесился Сергей Есенин.

30 лет. Большой, очень большой поэт. Поэт, выросший в последние восемь революционных лет на глазах у тех, кто переживал революцию. В 30 лет так много возможностей, нетронутых сил.

На эстраде 19-летний деревенский паренек в кургузом пиджаке. Светлые кудри, дробный рязанский говорок. Стихи о деревне. "Изба-старуха", "домишко лядащий", "шишкоперая лебеда".

И прошло немного, совсем немного лет. Простодушный паренек стал поэтом, о котором заговорили все. Светлые кудри распрямились как-то, выцвели: от пьянства, от разгула.

Паренёк стал носить щегольскую шубу, цилиндр и монокль. Это -- веселое озорство. А еще веселее было издеваться над самим собой, уверяя, что в цилиндре так удобно задавать овса лошади.

И вдруг надвигались дни, когда поэт с такой горечью говорил о своем парижском цилиндре.

Да, богат я! Богат с излишком!

Был цилиндр, а теперь его нет.

Лишь осталась одна манишка

С модной парой избитых штиблет.

Цилиндр, модные штиблеты, манишка это -- озорная дань кудрявого крестьянского поэта Западу.

Когда умирала старая Россия, он писал:

Мать моя родина, я большевик.

Горько смеялся он над земляками:

Странный и смешной вы народ!

Жили весь свой век нищими.

И строили храмы божие,

Да я б их данным давно

Перестроил в места отхожие.

Был молодой бунтарь -- солдат, отказавшийся читать стихи перед последним царем и за это сосланный в дисциплинарный батальон, стал "московский озорной гуляка".

Озорной, всегда озорной, но не веселый. Бандитам, с которыми поэт "жарит спирт" он говорит:

-- Я такой же, как вы, пропащий

Мне теперь не вернуться назад.

Но назад -- туда к рязанским привольным полям, где и теперь брат поэта пашет землю, а старая мать ходит к перекрестку встречать непутевого сына -- мать, которой в детстве, попавшись с ребятами, поэт успокаивающе лгал:

Ничего. Я споткнулся о камень

Это к завтрему все заживет

И, придя в родной дом, поэт застает все, как встарь. Только сестры стали комсомолками, выбросили иконы из избы, и читают Маркса и Энгельса. Сам поэт этих книг "ни при какой погоде, конечно, не читал".

И поэт возвращается к пьяным стихам, разгулу, дебошам. Буйство в кабаках Москвы, пьяные драки в духанах Тифлиса, где столько раз грузинские поэты спасали Есенина от кавказского кинжала.

-- Коль гореть, так уж гореть, сгорая.

Пьяные слезы. Пьяные виражи.

... Понимаешь, я влюблен и заплакал.

А через неделю горько плакала покинутая белокурая Анюта.

Есенин жил и сгорел так, как до него сгорали поэты старой России.


С. Мар.


"Новая вечерняя газета", 29 декабря 1925 года