# Похоронный марш

Клод Фаррер

La Marche funèbre.

Перевод Д. Мазурова (1929).

## Клод Фаррер


## Похоронный марш. Роман. Перевод Д. Мазурова.


## Глава первая


17 сентября 1912 года утром колокола старой церкви, видевшей двумястами пятьюдесятью годами раньше обручение короля Людовика XIV с инфантой Марией-Терезой, весело звонили к другой свадьбе, правда, уже не королевской, но все же весьма блестящей. Хорошенькая мадемуазель Изабелла Эннебон, в течение двух сезонов служившая в Беаррице предметом всеобщего поклонения, выходила замуж за Поля де Ла Боалля, секретаря посольства, чемпиона тенниса и стрельбы в цель. Этого уже было вполне достаточно, чтобы взволновать население Сен-Жак де Люзя. Суровое поселение баскских корсаров в то время еще не сделалось модным морским курортом. Там находились только одно скромное казино, гостиница и дюжина дач, по большей части весьма скромных.

Следовательно, свадьба, которая справлялась в Сен-Жак де Люзе, тоже должна была носить скромный характер. Тем не менее, главную улицу городка заполняла толпа рослых и плечистых парней в черных беретах и изящных девиц с профилями, пригодными для камей, не говоря уже о бесчисленных стариках и старухах со смуглыми головами, словно вырезанными из дерева рукою скульптора. Повсюду были слышны жесткие звуки баскского наречия: жители Эскуаллерии не любят говорить на чужих языках и всегда предпочитают обходиться своим собственным.

Новобрачные еще не прибыли. Их только ожидали, и любопытство толпы было явно благожелательным: девушка и ее жених, избравшие для свадебной церемонии Сен-Жак де Люз вместо Биаррица, несомненно, принадлежали к наилучшему обществу. Тамошние -- биаррицские -- священники, конечно, публика ненадежная! То ли дело Сен-Жак де Люз, где жили только истинные христиане и верные католики. Толпа с нетерпением ждала новобрачных...

Художник Перико Арагуэс, испанец, сорок лет тому назад натурализовавшийся в стране басков, хлопнул по плечу Рамона д'Уртюби, владельца маленькой усадьбы, поэта, охотника и большого любителя игры в мяч...

-- Что это, старина?.. И ты уже начал следить за светскими свадьбами?

-- Смейся, смейся... -- отвечал тот с улыбкой. -- Ты прав. Но дело в том, что я знаком с обоими семействами. Они меня попросили сыграть на органе свадебный марш.

-- Вот как?.. Получше тебя они никого не нашли?

Они были очень дружны и составляли друг с другом презабавный контраст. Художник Арагуэс, худой и высокий, всегда гладко выбритый, казался гораздо моложе своих шестидесяти лет, несмотря на многочисленные морщины, бороздившие его насмешливое лицо. У дворянина Уртюба, коренастого и невысокого, с густой растительностью по всему лицу от висков до подбородка, уже была сильно заметна проседь в волосах, хотя ему едва лишь перевалило пятьдесят... Испанец, портретист, писавший главным образом женщин, с иронической проницательностью глядел на окружающий мир. Баск, наоборот, был полон какого-то детского воодушевления, которое свойственно людям, привыкшим к простой жизни, к горам и одиночеству. Действительно, Рамон д'Уртюби редко покидал свое тихое убежище на берегу Рюн, в то время как Перико Арагуэс, несмотря на красоту и благоустройство собственной виллы, лучшей во всей округе, неустанно скакал из Биаррица в Мадрид, из Мадрида в Париж, из Парижа в Довилль, из Довилля в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка в Канны. Он по-своему очень любил Эскуаллерию, но еще больше он любил жизнь и цивилизацию, то есть -- платья, улыбки, любовные уверения и модные страсти...

-- Что ты мне сказал, черт возьми! -- воскликнул вдруг испанец. -- Ты знаком с обоими семействами? -- И он показал пальцем на портал церкви, словно новобрачные были уже там...

-- Да, -- ответил баск совершенно серьезно.

Однако в тоне Арагуэса звучала насмешка, а его большой рот искривился в иронической гримасе:

-- Ба. Я всегда думал, что Ла Боалль -- сирота.

-- Да, да, -- сказал баск. -- Действительно, со стороны Ла Боалля не с кем и знакомиться, кроме него самого, но со стороны невесты... Я знаю обеих, и мать и дочь. Именно мадам Эннебон и настояла, чтобы я сыграл марш.

-- А с папашей Эннебон ты знаком?

-- Нет... Разве существует вообще -- папаша Эннебон?

-- ...Полковник французской армии... командует пехотным полком не то в Бретании, не то... в Бомбее.

-- И он не приехал на свадьбу своей дочери?

-- Как видишь. Я слышал, что он и мамаша Эннебон не особенно хорошо уживаются вместе.

-- О, "мамаша Эннебон"...

-- Да, да, "мамаша Эннебон" -- звучит странно. Она... кажется моложе собственной дочери.

-- Да, ее можно принять за сестру, и едва ли за старшую. Во всяком случае на нее приятно смотреть. А для меня это самое главное.

-- Если о главном -- дочь красивее матери.

-- Ах, нет! Да...

Лишь только речь зашла о красоте, баскский дворянин Рамон д'Уртюби сразу заволновался и заупрямился.

-- О вкусах не спорят, -- спокойно заметил художник. -- Смотри -- Праэк. И он не мог удержаться от того, чтобы прийти сюда. Даже он... А он, наверное, согласится с тобой, этот Праэк...

Про человека, которого Перико Арагуэс только что назвал по имени, было трудно сказать, что он действительно находится "здесь" -- до того он казался задумчивым и рассеянным. Только после двукратного произнесения его имени он повернул голову в сторону Арагуэса.

Это был еще совсем молодой человек, лет тридцати или даже меньше, и притом человек весьма привлекательный. Его нельзя было назвать красивым, но в наружности было нечто более ценное, чем красота.

Он подошел и с полнейшим безразличием спросил:

-- С чем я должен согласиться?

-- Ни с чем, -- решительно ответил Арагуэс. -- Мы только толковали с Уртюби, принадлежишь ли ты к числу приглашенных на свадьбу.

-- Никто на свадьбу не приглашен. Она будет отпразднована в тесном семейном кругу.

-- Ну так что же? Может быть, и ты принадлежишь к этому тесному кругу?

-- Отчего ты так думаешь?

Это было сказано так резко, что испанец Арагуэс умолк. Рамону д'Уртюби тоже не хотелось говорить. И все трое стали глядеть на улицу, хотя ничего еще не было видно.

Все в городке знали, что Фред Праэк ухаживал прежде за мадемуазель Эннебон. О, это был вполне невинный флирт, в этом не могло быть никакого сомнения, тем не менее многие -- конечно, в очень почтительном тоне, -- предсказывали их свадьбу. Молодые люди во всех отношениях так великолепно подходили друг к другу и по возрасту, и по взаимной склонности, и по материальному состоянию... (Фред Праэк был владельцем больших поместий.) И вдруг, совершенно неожиданно, была объявлена помолвка мадемуазель Эннебон с Ла Боаллем.

Поль де Ла Боалль, дипломат и спортсмен, несомненно, был фигурой заметной. Но его меньше знали, чем Праэка, по крайней мере здесь, в Сен-Жак де Люзе.

И лишь Рамон д'Уртюби обо всем этом не знал ровным счетом ничего. Вряд ли он даже расслышал последние фразы, которыми обменялись Арагуэс и Праэк. Мечтательный, как всегда, он совсем забыл о своих приятелях и уже собирался направиться к большой лестнице из камня и железа, которая налево от паперти вела вверх на галереи и клирос для органа. В стране басков принято разъединять в церквах оба пола. Низ принадлежит женщинам. Мужчины присутствуют на богослужениях, стоя на галереях по обеим сторонам. Подниматься наверх надо по наружной лестнице. И вдруг у простодушного Рамона мелькнула мысль, показавшаяся ему настолько очевидной, что он даже не представлял себе возможность какого-нибудь возражения. Обернувшись назад, он сказал с восторгом и глубоким убеждением:

-- Послушай-ка, художник, как тебя там звать... Я думаю, что ты должен написать картину... Вряд ли ты найдешь других новобрачных, которые бы так подходили друг к другу, как эти.

Праэк резким движением отвернулся в сторону. Арагуэс же пристально посмотрел на музыканта и на губах его заиграла странная улыбка...

-- Которые бы так подходили друг к другу, как эти? -- повторил он. -- Гм... Ты так думаешь?

Уртюби остановился -- совершенно озадаченный...

-- Ну да, -- сказал он, -- конечно! -- Он с беспокойством посмотрел на испанца. -- А ты не думаешь?

-- Может быть, да. А может быть, и нет!.. -- загадочно сказал тот по-испански.

-- О! -- воскликнул Уртюби и -- задумался...

Арагуэс продолжал с улыбкой смотреть на него. Ни тот, ни другой не замечали, что Праэк хоть и смотрел в другую сторону, прислушивался внимательно к их разговору.

-- Послушай, -- проговорил Уртюби, -- что ты хочешь этим сказать? Неужели... неужели... О, Боже, я ведь ничего не знаю... Неужели мадемуазель Эннебон выходит замуж по принуждению?.. Или Ла Боалль женится не по доброй воле?

У Праэка, внимающему их разговору, дрогнул подбородок.

-- Нет, нет, -- неопределенно возразил Арагуэс. -- Не это... Я имею в виду совсем другое...

Он заколебался. Потом пожал плечами и сказал:

-- Ну, не допытывайся, ступай! Это слишком сложно для тебя, музыкант!

Но тот, искренне взволнованный, не унимался:

-- Арагуэс... Что же это такое?.. Ты не хочешь ведь утверждать, что крошка Изабелла, такая милая, такая хорошая... Что она рискует стать несчастной?..

-- Что я могу знать? -- сказал Арагуэс.

На мгновение с его лица исчезла обычная на нем ирония.

-- Ну, иди, иди скорей, -- сказал он вдруг, -- ступай к своему органу... Вот уж подъехали автомобили с виновниками торжества.

Действительно, толпа задвигалась. Арагуэс и Праэк прижались к стене дома, у которого стояли. Оба они были высоки ростом и потому могли видеть поверх толпы все, что происходит.

Первый автомобиль -- очень сильный и бесшумный лимузин -- приехал вперед на расстоянии тридцати метров от входа в церковь, второй, тоже лимузин, остановился вплотную за ним. Третий автомобиль, дамский, синего цвета, подъехал к самой паперти. Арагуэс и Праэк только увидели белое платье, кружевную вуаль и слегка растерянное девичье лицо, тотчас же исчезнувшее в тени церковного свода. За невестой следовала очаровательно одетая молодая женщина. Переступив через порог, она повернулась в сторону лимузинов, и Арагуэс с Праэком имели достаточно времени, чтобы полюбоваться парой глаз, похожих на черные бриллианты, и благородным овалом лица андалузского типа. Мадам Эннебон, пропуская вперед свою дочь, остановилась в ожидании остальных -- свидетелей, близких, родственников и самого жениха. Поль де Ла Боалль, в жакете аспидного цвета, поцеловал руку своей тещи, которая приветливо улыбнулась ему. Затем все вместе вошли в церковь.

Большая дверь церкви оставалась открытой, и на улице были слышны мощные звуки органа. Рамон д'Уртюби возносил к небесам трепет своей души. Старик Арагуэс, ожидавший услышать "большую мендельсоновскую машину для потрясения мозгов", внимал с удивлением...

Рамон д'Уртюби импровизировал! Страстный любитель старинных баскских напевов, он изучил и понял их в такой полноте и совершенстве, о каких не мог мечтать ни один из ученых, стремившихся уразуметь загадочную душу этого маленького пиренейского народа. Сейчас он был взволнован словами Арагуэса о судьбе молодой и красивой Изабеллы Эннебон и целиком отдался порыву чувства... Невидимый за огромным инструментом, он звуками живописал чудесные видения, порожденные пиренейской землею, ее мрачными, косматыми скалами. К этим странным причудливым гармониям он примешивал старинные напевы Эскуальдюка и -- творил новый, неслыханный свадебный марш, потрясавший церковные своды и великолепный деревянный алтарь, перед которым когда-то совершалось обручение внука Генриха IV с правнучкой Филиппа Второго.

Время от времени редкие диссонансы прерывали торжествующий ритм свадебного марша и разрывали сотканную им картину. Орган изливал внезапную тревогу и неожиданную грусть. Тяжелые предчувствия, казалось, бросали зловещий свет на будущее жениха и невесты, которые в это время еще только подходили, держась за руку, к главному алтарю.

Перико Арагуэс, пораженный импровизацией органиста, обратился к Фреду Праэку, все еще стоявшему рядом с ним:

-- Послушай, дорогой... А ведь марш-то получился не очень радостный, а?..

-- Гм!.. -- Праэк уклонился от ответа.

-- Он еще совсем ребенок, этот Рамон. Мне не следовало говорить ему то, что я сказал...

-- Гм... -- повторил Фред Праэк.

Дверь храма прикрылась, но все же можно было явственно слышать торжественный ритм марша. Звуки соединялись вместе и постепенно заглушались. Только эхо поддерживало скрытую тревогу и тоску. Потом снова звуки нарастали и наполняли собой весь храм. Без сомнения, новобрачные уже заняли свои кресла. В этот момент свадебный марш должен воспевать торжествующую любовь, восторги, вечность и победы над жизнью...

Старик Арагуэс жадно прислушивался к музыке, но она не повествовала ни о любви, ни о победах. Напротив, мрачное разочарование и невыразимая тоска по какому-то далекому и навсегда потерянному раю слышались в этих последних аккордах, вдруг оборвавшихся, словно музыкант внезапно бросил клавиши, сам испугавшись своей скорбной импровизации. Арагуэс хлопнул по плечу Праэка, все еще безмолвного и неподвижного:

-- Дорогой мой... Это не свадебный марш, это скорее... Праэк! Ты где сейчас находишься? На луне? Вернись на землю! Хочешь ли ты обязательно простоять здесь до конца и дождаться выхода новобрачных?

Праэк сделал безразличный жест.

-- Я?! -- сказал он. -- Мне все равно.

-- В таком случае пойдем вместе. Я поведу тебя в сторону Сибуры... Уртюби скоро встретит нас там. Я хочу немножко поговорить с тобой...


## Глава вторая


Они шли недолго. Прежде, чем дойти до Сибургского моста, Перико Арагуэс остановился на углу площади Людовика XIV и кивнул в сторону небольшого кафе, расположенного ныне на террасе того благородного дома, где некогда проживал великий король в течение нескольких дней, предшествовавших его свадьбе. Он предложил Фреду Праэку посидеть с ним на террасе.

-- На солнце все еще очень жарко. Присядем здесь в тени. Отсюда мы сможем увидеть Уртюби, когда он будет проходить мимо. Подождем его и поболтаем пока. Кроме нас, никого на террасе нет.

Шустрый малый в баскском берете вышел навстречу неожиданным гостям, принял заказ и удалился.

Перико Арагуэс, удобно расположившись в кресле, указал рукой на стройные чинары, обрамлявшие старинную площадь, где еще теперь каждое воскресенье танцуют настоящий фанданго.

-- Я очень люблю отдыхать здесь, -- сказал он, -- и часто прихожу сюда. Здесь как-то все красивее, чем в других местах. И этот дом Людовика XIV так прелестен! Его строили по наитию Святого Духа. О, когда-то вы, французы, умели строить. Жаль, что теперь вы разучились.

Одним глотком он осушил стоявший перед ним стакан, словно желая избавиться от докучной формальности. Затем он посмотрел пристально на молодого Праэка, который все еще сидел с рассеянным видом и молчал.

-- Впрочем, действительно, -- сказал он вдруг, опуская голос, -- теперь не время рассуждать об архитектуре. Я хотел кое о чем тебя спросить, Фред... Ты ведь не будешь сердиться на меня за мою нескромность. Ты знаешь, что я любопытный старик... Мне все интересно, но любопытство мое честное... Кроме того, ты знаешь, что я очень люблю тебя... Во-первых, оттого, что ты -- это ты, а во-вторых, оттого, что ты так же, как и я, любишь басков и их страну... Итак, итак...

Он заколебался. Праэк стал вдруг прислушиваться к его словам и приподнял голову.

-- Подумай также о том, что я мог бы быть твоим отцом: тебе лет двадцать пять, двадцать шесть, а мне шестьдесят...

Он снова остановился. Наконец, заговорил совсем тихо:

-- Ты просил ее руку у матери, не правда ли? Руку Изабеллы Эннебон... И тебе ее не дали... Отчего, черт возьми?..

Фред Праэк слегка побледнел:

-- Арагуэс, откуда вы это знаете? Мадам Эннебон обещала не выдавать тайны... -- И Фред Праэк сморщил брови.

Арагуэс сделал рукой успокоительный жест:

-- С чего ты взял, что она нарушила свое обещание? Уверяю тебя, что я никогда ничего не узнавал через нее, зато очень часто и много через тебя самого. Дорогой мой, самые скрытные влюбленные в действительности гораздо откровеннее, чем сами воображают. Как бы там ни было, ты, значит, просил ее руки и получил отказ. И ты не знаешь, по какой причине?

-- Нет! -- сказал бывший поклонник Изабеллы Эннебон и опять опустил голову.

Художник Арагуэс, который не сводил с него глаз, внимательно изучал его позу и читал своего молодого друга, как книгу... Фред Праэк любил прежде Изабеллу Эннебон -- может быть, он любил ее еще теперь, но рана эта не была неисцелимой. Рано или поздно Фред Праэк забудет о своем горе и снова заживет счастливо.

Однако теперь его интересовало нечто другое.

-- Итак, ты не знаешь, отчего тебе не дали девушки, которую ты любил? -- повторил Арагуэс. -- И ты не знаешь также, отчего мадам Эннебон, которая отказала тебе, приняла предложение Поля де Ла Боалль, которому до тебя далеко...

Праэк приподнял брови:

-- Далеко?..

-- Конечно! Ты очень порядочный человек, ты богаче этого чемпиона по стрельбе в цель.

-- Но Изабелла...

-- Изабелла тут ни при чем. У нее есть отец и у нее есть мать. Заметь: бравый полковник Эннебон не удостоил даже приездом свадьбу своей единственной дочери. Над этим стоит задуматься.

-- Да, это верно, -- задумчиво подтвердил Праэк.

Он вопросительно посмотрел на старого испанца.

-- Арагуэс, если вы так много знаете...

-- О! -- перебил его тот. -- Когда дело касается таких расколовшихся семейств, приходится ограничиваться только предположениями... Ведь мамаша, а не Изабелла?..

-- Изабелла мне не отказала, -- подтвердил Фред Праэк с дрожью в голосе.

-- Итак, итак... -- Перико Арагуэс вскочил внезапно со стула, и, бросив на стол две серебряные монеты, сказал:

-- Итак, пойдем! Никогда не надо стараться объяснить необъяснимое. Пойдем! Если наш приятель Рамон все еще не появляется, то давай направимся медленным шагом в Сибуру. Погода прекрасная...


## Глава третья


Они прошли большой мост через Нивель и, следуя берегом реки, свернули вправо от Испанского шоссе.

-- Вы не боитесь разминуться с господином д'Уртюби? -- спросил Праэк, чтоб прервать, наконец, длительное молчание.

-- Нет, -- рассеянно ответил испанец. -- У нас тут есть место, где мы обыкновенно встречаемся, шагах в двухстах отсюда. Я его всякий раз там вижу, когда он покидает свою голубятню. Кстати, Фред, знаешь ли ты, что наш приятель Уртюби действительно великий артист?

-- И вы тоже, Арагуэс...

-- Я? Молчи и не говори о том, чего не знаешь. Я потому не великий артист, что стал профессионалом. А в наше время, чтобы не быть заживо съеденным повседневными делами и заботами, надо быть чем-то вроде Уртюби -- дикарем, стоящим вне жизни. Он артист-любитель, он -- искренен... То есть артист настоящий, и... он не оставит ни одного великого произведения.

Действительно, профессионалы в наши дни обречены на посредственность. Но любители всегда -- и прежде, и теперь -- осуждены на бесплодие. Выбор трудный! Слышал ли ты только что Уртюби? Он хотел сымпровизировать свадебный марш -- и что же! Достаточно было мне сказать ему несколько неосторожных слов -- и они засели клином в его мозгу. Он уже больше не думал о том, что делает. Все любители таковы. И его свадебный марш был уже больше не свадебный, а...

-- Я слышал эти несколько неосторожных слов... -- подчеркнул Праэк.

Они подошли к довольно крутому обрыву. Отсюда начиналась скалистая местность. Высокие утесы нависали над водой, закрывая собою узкую полосу прибрежного песка. На одной из скал виднелась естественная терраса, осененная громадными тамарисами -- самыми красивыми из всех, что растут между Бордо и Бильбао.

-- Подождем здесь, -- сказал Арагуэс. -- Это наша обычная станция, моя и Рамона. Полюбуйся, милый, красотой этого места. А?.. Увы! Я уверен, что не пройдет и десяти лет, как здесь появится какое-нибудь "анонимное общество" и устроит "казино" или "первоклассный отель" -- вся эта местность будет опошлена...

Они сели под тамарисами лицом к морю.

Старый баскский залив засыпал в лучах полуденного солнца. Воздух был совершенно неподвижен, и сверкающая поверхность моря почти не колебалась. На бирюзовом небе, высоко над горизонтом, стояли мелкие перистые облака. Холмистые берега, покрытые вперемежку лесами и лугами, составляли пейзаж, похожий на свежую акварель, -- не столь блестящую, сколь гармоничную. Совершенно нельзя сравнить Серебряный берег с Лазоревым. Пластичностью и блеском Средиземное море превосходит все моря на свете. Зато Атлантика Эскуаллерии, нежная и туманная, величественная и грозная, являет горизонты, несравненные по своей легкости и хрупкости. Даже в Иль-де-Франсе небо вряд ли так переменчиво и разнообразно, как в Сен-Жак де Люзе.

Сейчас этот город, полузакрытый золоченым туманом, простирался перед глазами путников, -- то было скопление старинных, словно уже стершихся от времени домов, над которыми царила высокая и суровая колокольня. И дома и колокольня словно еще усугубляли строгую и мечтательную меланхолию всей этой страны, созданной по образцу и подобию древнего народа, который ее населяет в течение тысячелетий.

-- А, вот и ты, наконец! -- воскликнул Арагуэс при приближении Уртюби. -- Мы с Праэком восхищаемся красотой этого места.

Уртюби посмотрел вокруг и улыбнулся своей обычной детской улыбкой.

-- Да, -- сказал он, -- эта красота успокаивает. А я нуждаюсь в успокоении. Знаешь ли, эта свадьба... Я не знаю, отчего твои слова так преследовали меня... Я и теперь еще не могу освободиться от какой-то странной тревоги. Она не давала мне покоя в течение всей церемонии. Я боюсь, что и музыка, которою я угостил присутствовавших на свадьбе, была скорее мрачной, чем радостной...

-- Да, да! -- подтвердил испанец. -- Скорее мрачной! Тем больше основания перейти теперь на какую-нибудь другую тему.

Но Фред Праэк не обратил никакого внимания на это благоразумное предложение.

-- Месье д'Уртюби, -- обратился он вдруг к простодушному Рамону, -- вы не производите впечатления человека, легко поддающегося случайным впечатлениям. Откуда у вас эта неопределенная тревога?..

-- О, Бог мой! -- вздохнул баск. -- Я всегда очень плохо разбираюсь в своих чувствах. Но чувство это очень сильно. И вот... Подымаясь наверх, я ясно представил себе всех этих прекрасных людей -- красивую девушку невесту, ее мать, тоже молодую и красивую, наконец, очаровательного жениха... И вот, несмотря на все эти добрые предзнаменования, у меня сердце сжималось от холода.

-- Наконец, очаровательного жениха... -- рассеянно повторил Праэк его слова.

-- Нет, -- сказал Арагуэс, -- ты ошибаешься, дорогой мой. Оставим в покое очаровательного жениха... Но где таится опасность? Говорите же! Ведь мы высказываем, разумеется, только предположение, не правда ли? Кого же вы считаете опасным для Изабеллы?

-- О, Боже мой, ты хочешь, чтобы я сказал то, чего сам не знаю... Да и слишком уж это сильное слово "опасность"... Ну, да если ты так настаиваешь, то изволь: я имел в виду ее мамашу. Да, да, мамашу... Она так молода и красива... слишком молода и красива, может быть!

-- Слишком молода и красива... Значит, это недостаток?

На лице испанца изобразились забота и грусть. Морщины углубились.

-- Да, слишком молода и красива. Главное -- слишком молода... Такой тип матери теперь встречается довольно часто... Невольно они внушают беспокойство. Можно ли быть хорошей матерью, оставаясь в такой степени женщиной? И наоборот: что чувствует дочь, видя в своей матери только женщину... другую женщину?..

Фред Праэк посмотрел Арагуэсу прямо в глаза.

-- Вы все говорите, что думаете, дорогой друг? Все? Совершенно все?

-- Ну да... Конечно...

-- Говорите все, без утайки?

-- Гм... -- ответил Арагуэс. -- Почти... без утайки.

Вдруг их остановил Рамон д'Уртюби:

-- Слушайте!

Издали доносился благовест двух церквей, Сен-Жак де Люз и Сибура, одновременно звонивших к обедне.

-- Какая музыка, -- прошептал баск, зачарованный звуками.

-- Да, -- отозвался Перико Арагуэс. -- Красиво, но немножко уже старо.

-- Прошлое исчезает, -- мечтательно произнес Праэк. -- Жаль, что исчезает!..


## Глава четвертая


Изабелла де Ла Боалль рассеянно смотрела на форум Траяна. У подножия величественной колонны играло несколько маленьких котят. Порою взгляд Изабеллы падал на них и заставлял ее улыбаться. Котята были важные и гордые, хотя их худоба указывала на продолжительный голод. Они отказывались от пищи, которую им бросали иностранные путешественники или, самое большое, чуть-чуть прикасались к ней.

Ночь приближалась. Солнце уже зашло за зеленеющий Яникул. В магазинах на виа Алессандрина осветились витрины. Здесь и там показались огоньки в окнах домов, окружающих знаменитую площадь.

"Пора вернуться в гостиницу", -- подумала Изабелла.

Тем не менее она не торопилась. Сумерки в Риме обладают какой-то своеобразной прелестью, к которой восприимчивые люди не могут оставаться равнодушными. Но Изабелла находилась в таком оцепенении, что еле замечала происходившее вокруг нее. Медленным шагом она прошла мимо палаццо ди Венециа, достигла Корсо и оттуда направилась дальше, чем это ей было, собственно говоря, необходимо. Она нарочно избирала маленькие улочки. Неожиданно для себя самой она вышла к Фонтана ди Треви, а затем зигзагами пошла к площади Барберини. Там царило большое оживление, автомобили сновали в разные стороны. Изабелла хотела остановить такси, но в последний момент подумала, что не стоит: гостиница уже была недалеко.

-- Ба! -- сказала она самой себе. -- У меня еще хватит времени отдохнуть перед обедом. Мама и Поль, вероятно, еще не так скоро покончат со своим Ватиканом.

Мадам Эннебон и месье де Ла Боалль ушли вместе: мадам Эннебон пожелала, чтоб кто-нибудь сопровождал ее в собор Св. Петра, где она собиралась причаститься Святых Тайн. Изабелла предпочла отпустить Поля с матерью и пошла одна гулять по Риму.

Госпожа Эннебон находилась в Риме вместе с дочерью и зятем. Она уехала вместе с ними из Биаррица 17 сентября вечером. Сначала все трое отправились в Париж, а оттуда в Рим. Поль де Ла Боалль, предупредительный молодой супруг, чтоб сделать удовольствие жене, первый предложил теще отправиться в путешествие вместе с ними. Действительно, на Серебряном Берегу ничто больше мадам Эннебон не прельщало, и она решила присоединиться к своим детям, справлявшим медовый месяц. Изабелла была еще так молода!

Миновав площадь Барберини, Изабелла де Ла Боалль стала подыматься по широкой виа Венето, в конце которой виднелся "Палас Альберто", где, по желанию мадам Эннебон, они остановились. Уже стало совсем темно.

Электрические фонари бросали бледный свет на листву больших чинар. Справа высокая стена старинного капуцинского монастыря бросала большую тень на улицу. Дворец королевы Маргариты был весь освещен.

Наконец, Изабелла подошла к своей гостинице. Два грума почтительно расшаркались, а швейцар, величественный, как адмирал, склонил перед нею голову.

-- Мадам и месье еще не вернулись, мадам, -- возвестил он по-французски с таким превосходным произношением, словно был настоящим парижанином.

-- Мадам и месье... -- невольно повторила Изабелла его слова.

Она безмолвно прошла мимо него и поднялась на лифте наверх. Раздевшись, разувшись, переменив прическу и освежив холодной водой руки и лицо, Изабелла де Ла Боалль, прежде чем заменить только что снятый костюм тальер изящным и простеньким обеденным платьем, прилегла на четверть часа отдохнуть на шезлонг перед шкафом с тремя зеркалами.

Зеркала отражали два глаза орехового цвета, маленький, даже почти слишком маленький рот, нежный подбородок, красивые тонкие плечи и руки. Она гораздо больше походила на девушку, чем на замужнюю женщину.

Обстановка комнаты вполне соответствовала обычному стилю международных отелей. Два широких окна с балконом возвышались над верхушками чинар виа Венето. Посредине -- кровать из меди и дорогого дерева. На стенах две гравюры XVII века, довольно хорошие. Две двери -- одна в коридор, другая в ванную комнату.

Маленькие часы с маятником на ночном столике пробили половину восьмого. Прежде чем подняться, Изабелла задумалась на минутку и затем нажала кнопку звонка. Тотчас же появилась горничная.

-- Пойдите посмотреть, -- сказала Изабелла, -- в номерах двести шестнадцать и двести семнадцать. Вернулись ли уже мадам Эннебон и месье де Ла Боалль.

-- Сейчас, мадам...

Горничная удалилась. Изабелла слышала ее добросовестный стук в двери указанных комнат. Затем горничная вернулась:

-- Мадам и месье еще не пришли, мадам... Но пусть мадам не беспокоится: погода так хороша, что мадам и месье, вероятно, решили пройтись пешком...

Горничная говорила по-французски не хуже, чем швейцар.

Изабелла с улыбкой пожала плечами.

-- О, -- прошептала она, -- я знала, что Ватикан задержит их надолго...

Она стала перед зеркальным шкафом и внимательно вгляделась в свое отражение. Улыбка исчезла с ее лица, и оно приняло критическое выражение. Она взглядом оценивала свой тонкий, полуобнаженный силуэт и, найдя его достаточно привлекательным, произнесла, наконец, вслух свою затаенную мысль:

-- Хотелось бы мне знать, много ли молодых жен в медовый месяц гуляют целыми днями одни, как я, и, возвращаясь домой, никого там не находят.

Она на минуту задумалась, затем воскликнула беззаботно:

-- Ба!.. Одиночество? К нему ведь я привыкла...

Но немного спустя она опять сдвинула свои тонкие, изогнутые брови, и, чуть-чуть опустив уголки рта, ставшего от этого еще меньше, сказала медленно и совсем тихо:

-- Хотелось бы мне еще кое-что знать... Еще кое-что...

Но она не договорила до конца, сама испугавшись своей мысли.


## Глава пятая


...Привычка к одиночеству!

О, да! Эту привычку Изабелла де Ла Боалль, урожденная Эннебон, усвоила с детства. Собственно говоря, она всю свою жизнь провела совершенно одна. Это судьба многих молодых девушек, от природы робких и гордых, родители которых издавна живут в раздоре. Мать Изабеллы, мадам Эннебон, очень богатая дама, владела собственным особняком в Париже на рю де Серизоль, имением в Бретани, недалеко от Рошфор-ан-Тэрр, виллой в Биаррице, на баскском побережье, и другой виллой, между Монте-Карло и Болье. Но четыре дома никогда не могут заменить одного, особенно для тех, кто путешествует ежегодно от трех до шести месяцев. А мадам Эннебон ничего не имела против спальных вагонов, никогда не испытывала домашнего уюта. Биарриц, Болье, Париж были для нее только тремя сезонами, шумными и беспокойными. Сравнительно больше ей нравился Рошфор-ан-Терр в Бретани. Но мадам Эннебон стала сокращать свое пребывание в Бретани с тех пор, как полковник Эннебон стал служить в одном из местных гарнизонов...

А начиналось у них все... так хорошо!

В 1892 году мадам Эннебон, называвшаяся прежде Кристиной де Сантаран, единственная дочь советника испанского посольства, очень знатного происхождения, вышла замуж за одного из наиболее блестящих капитанов с академическим образованием, адъютанта при военном министерстве. Месье Эннебон, чрезвычайно честолюбивый и пользовавшийся в министерстве прекрасной репутацией, имел в те времена все шансы скоро дослужиться до самых высоких чинов и должностей. И это будущее, которым он заранее гордился, сыграло немаловажную роль в решении мадемуазель де Сантаран связать с ним свою судьбу. Этот брак должен был дать ей завидное положение в обществе.

К несчастью, карьера французских офицеров в обстановке Третьей Республики находилась в зависимости от парламентских знакомств. Смена министерства остановила карьеру месье Эннебона на чине полковника. Ему пришлось покинуть столицу и принять командование над маленьким гарнизоном в провинциальном захолустье. На долгое время дорога в Париж была для него преграждена.

Мадам Эннебон ни за что не желала примириться с перспективой длительной провинциальной жизни. Как многие иностранки, акклиматизировавшиеся во Франции, она была страстной поклонницей Парижа. Полковнику оставалось только сделать выбор между женой и офицерскими эполетами. Несмотря на все свое огорчение по поводу расстроенной карьеры, он не терял надежды на политические перемены. Подать в отставку он отказался. А мадам Эннебон в свою очередь отказалась последовать за ним. Они расстались и сразу ощутили свою разлуку как нечто окончательное и постоянное. Действительно, за двенадцать с лишним лет полковник (все еще полковник!) видел свою дочь в общей сложности две-три недели. Так Изабелла и не узнала того единственного, особого существа, каким для девочек бывает папа.

Мадам Эннебон с легкостью решилась на соломенное вдовство. Она уже давно смутно желала такой развязки своей брачной затеи. Между отцом и матерью Изабеллы не было никакого намека на любовь. Полковник Эннебон не принадлежал к разряду тяжелых и властных мужей, а его жена -- к разряду женщин, для которых свобода необходима как воздух. Тем не менее этот офицер, жадный только к чинам и почету, гугенот по фамильной традиции, и атеист по личным склонностям, убежденнейший республиканец, и эта католичка на испанский лад, суеверная и страстная, чувственная и практичная, набожность которой не налагала ни малейшего запрета на ее инстинкты, друг друга абсолютно не выносили. Изабелла, как мало она ни знала своего отца, и как мало мать ни обнаруживала перед ней свою душу, не могла себе даже представить своих родителей живущими вместе -- до того они были противоположны во всем. Впрочем, она мало сожалела об этом, так как никогда семейного уюта не испытывала.

Она и теперь не очень сожалела о своем одиночестве, ожидая возвращения матери и мужа с прогулки по ту сторону Тибра.


## Глава шестая


-- Изабелла! Изабелла! Готова ли ты? Мы умираем с голоду!

Мадам Эннебон в веселом оживлении вошла в комнату своей дочери.

-- Я уже давно готова, -- ответила с улыбкой мадам де Ла Боалль.

Хотя мадам Эннебон и умирала с голоду, это не помешало ей удобно расположиться в кресле.

-- Давно? -- повторила она с удивлением.

И посмотрела на свои браслетные часы. -- Да, верно. Уже очень поздно. Зато какая у нас была прогулка с Полем! Я тебе все подробно расскажу... А знаешь, дорогая, тебе очень к лицу это платьице! Оно от Ладакса?

-- Но, мама. Ты ведь хорошо знаешь это платье!

-- Ах, да!.. Оно сшито еще до свадьбы!..

-- Конечно, -- сказала мадам де Ла Боалль. -- У меня еще совсем не было времени с тех пор заняться своим...

-- Да, да, верно! Я совсем без головы! Сколько прошло времени, как ты замужем? Дней пятнадцать или три недели?

-- Завтра в полдень минет девять дней, -- ответила Изабелла.

-- О, Боже! -- воскликнула мадам Эннебон. -- Как время летит.

Затем, без всякого перехода, она продолжала:

-- Это безразлично. Во всяком случае, ты очень мила в этом платьице... Впрочем, я знала, что найду тебя уже одетой. Что касается меня, то я слишком устала, чтобы переодеваться. Однако... Послушай, у меня блестящая идея: не будем обедать здесь, а отправимся все трое куда-нибудь в кабаре.

-- О! -- воскликнула Изабелла. -- Снова выходить? Зачем? Здесь в гостинице великолепно кормят... И после того, как я целый день слонялась по городу...

-- Я гуляла не меньше твоего... Да, это правда, что здесь хорошо кормят. Но там веселее... Видишь ли, моя девочка, ты совсем не умеешь пользоваться жизнью! Знаешь что? Спросим Поля!..

Она вскочила с кресла и выбежала в коридор.

-- Поль, Поль! -- слышала Изабелла ее голос.

Месье де Ла Боалль, хотя вернулся с мадам Эннебон, успел уже надеть смокинг... Он одевался всегда с быстротой заправского спортсмена. Изабелла искренне удивилась, тотчас же увидав его на пороге своей комнаты. Мадам Эннебон совсем не пришлось стучаться к нему в комнату.

Он остановился перед дверью со скромной улыбкой на губах, словно не решаясь войти...

-- Скажите, Поль, -- воскликнула мадам Эннебон, -- не правда ли, лучше пообедать где-нибудь в другом месте, а не здесь в гостинице?

-- Где-нибудь в другом месте? -- повторил он и посмотрел на Изабеллу.

-- Ну да! -- настаивала мадам Эннебон. -- Еще вчера вы рассказывали мне о том любопытном ресторане... да, святого Хризотона.

-- Знаю, знаю... Пастарелларо, за Тибром.

-- Ну, так как же значит?.. Что же. Можно туда как-нибудь отправиться -- сегодня, либо в другой вечер...

Он продолжал смотреть на Изабеллу, ожидая какого-нибудь знака одобрения. Но одобрения не последовало. Мадам Эннебон вдруг рассердилась.

-- Послушайте, Поль. Я надеюсь, вы знаете, что Изабелла никогда ни на что не ответит определенно "да" или "нет". Я не желаю обедать здесь в гостинице, особенно рядом с Изабеллой в таком платье. Значит...

-- Значит, сделаем так, как вы хотите...

Он уже склонил перед нею свое знамя... Было мало людей, которые решались противоречить причудам госпожи Эннебон... И Поль де Ла Боалль не принадлежал к числу этих редких исключений. Успокоенная быстрой покорностью своего зятя, мадам Эннебон снизошла до дружеского увещевания по адресу дочери:

-- В самом деле, Изабелла, ты ведь уже так устала! Тебе не будет трудно отправиться в автомобиле по ту сторону Тибра... Ты же любишь прогулки по Риму... Итак, ты решилась, дорогая? Как это мило с твоей стороны!

Изабелла молча надевала шляпу...

Они проехали весь город от "Паласа Альберто" до Тибра. Перед мостом Гарибальди мадам Эннебон вдруг потребовала, чтобы шофер свернул на набережную Ченчи в сторону Палатинского холма: ей хотелось полюбоваться смутными очертаниями Тибрского островка во мраке ночи.

-- Но ведь мы же должны обедать как раз у моста Гарибальди! -- попробовал возражать ей месье де Ла Боалль и показал пальцем на Торре-дельи-Ангвиллара, возвышавшуюся на правом берегу реки.

-- Что же из этого? -- упрямо ответила мадам Эннебон. -- Назад мы поедем по другому берегу. Таким образом мы увидим островок на Тибре с обеих сторон. Ваш ресторан от нас не убежит!

-- Так-то так, но может быть там уже больше не окажется спиголы, если мы приедем слишком поздно. А вы ведь так любите спиголу?

-- Что за глупости! Уж одна-то спигола для меня найдется, я в этом уверена! Вы всегда предвидите какие-нибудь ужасы!

Спигола по праву считается самой замечательной рыбой, какая водится в Тирренском море. Мадам Эннебон не скрывала своих гурманских наклонностей.

Действительно, когда получасом позже они сели за стол в маленьком ресторанчике, обставленном по-деревенски, с фресками на стенах, им была подана великолепная спигола. Сам хозяин сервировал ее с той обходительной сердечностью, которая свойственна владельцам римских гостиниц, ресторанов и кабачков.

Обед был очень веселый -- точнее, мадам Эннебон, в восторге от обстановки, от рыбы и от фраскатского вина, которое было не хуже, чем в самом Фраскати, беспрерывно смеялась от радости, а де Ла Боалль, заражаясь ее весельем, с живостью ей отвечал. Изабелла де Ла Боалль была сдержанна, как всегда, и смеялась только тогда, когда это было совершенно необходимо. Однако она вовсе не была грустна. Никто при виде ее не мог бы назвать ее грустной.

Мадам Эннебон обращалась то к дочери, то к зятю. Ответов она почти не требовала, так что надо было только слушать ее.

-- Послушай, -- говорила она дочери, -- мне жаль тебя с твоей колонной Траяна и кошками. Конечно, у каждого свой вкус. Но, право, не стоит ездить в Рим, чтоб изо дня в день проводить послеобеденные часы на маленькой четырехугольной площади перед мертвыми развалинами. Ты всю свою жизнь будешь жалеть о напрасно потерянных красивых часах. Например, представляешь ли ты себе, что такое собор Св. Петра? Поль и я вернулись в восхищении. О! Эта колоннада!.. Эта швейцарская гвардия! Одеты, как бубновые короли!..

-- Ты знаешь ведь, -- возразила мадам де Ла Боалль, -- я не люблю итальянских церквей.

-- Да, в известном смысле я тебя понимаю, -- согласилась мадам Эннебон. -- Готические соборы, действительно, больше говорят сердцу! О, если бы ты знала собор в Толедо! Всякий раз, как я вспоминаю о нем, я снова становлюсь испанкой. И все же собор Святого Петра-- единственный в своем роде. Неправда ли, Поль?

-- Да, действительно, единственный в своем роде, -- подтвердил месье де Ла Боалль.

Он совсем не был глуп, но в разговоре старался нравиться своим собеседникам и потому постоянно поддакивал им. Впрочем, он привык разговаривать только с женщинами.

-- Ты исповедовалась? -- спросила мадам де Ла Боалль.

-- Нет, -- ответила мадам Эннебон, -- отца Ронкетти сегодня там не было. Я происповедуюсь в следующий четверг. Так будет лучше: я еще успею тут много нагрешить, и все сойдет вместе... О, как жаль, что здесь нет моего парижского духовника, дорогого и милого аббата Мюра.

Она смеялась, и смех ее был одновременно обворожителен и фриволен. В такие моменты ее можно было принять даже не за старшую, а за младшую сестру своей дочери.

Предупредительный хозяин подошел к их столику.

-- Не прикажете ли еще чего-нибудь, кроме спиголы, мадам?

-- О, -- ответила мадам Эннебон, -- мне хочется тех маленьких кусочков жареного мяса, которые у вас в Риме так вкусно готовят.

-- Знаю, знаю. Мадам будет довольна... Спагетти, не правда ли? Наших римских спагетти!

Владелец Пастарелларо говорил по-французски прекрасно, почти без акцента -- как персонал "Паласа Альберто". Мадам Эннебон сделала ему комплимент. Хозяин просиял:

-- О, мадам. Так и надо. В Риме обязательно надо владеть французским языком. Подумайте только: ведь Франция -- сестра Италии... более величественная, прекрасная, богатая... Потому мы ее так любим...

Изабелла, услышав красивую фразу, невольно подумала, что бедняки не всегда любят своих более счастливых родственников. Но она оценила тонкую вежливость римлянина.

-- Поль... -- вдруг обратилась мадам Эннебон к зятю. -- Поль, у меня новая идея: завтра утром -- в Зоологический сад!.. Это будет нашей утренней прогулкой. Утром никогда не хватает времени. Я каждый день собираюсь ложиться с курами, потому что в Риме нет ночной жизни. Но я не хочу вставать с петухами... Изабелла, пойдешь с нами?

Мадам де Ла Боалль колебалась:

-- Я с удовольствием пошла бы с вами... Но будешь ли ты готова к десяти часам?

-- Конечно, нет. К десяти часам... Зачем так рано? Ведь Зоологический сад в двух шагах.

-- Да, но самая лучшая часть дня -- до десяти часов. Нет, определенно не рассчитывайте на меня завтра утром... То есть, я хочу сказать, не ждите меня: я хочу в восемь или в половине девятого быть на Палатине. Если я вовремя вернусь, то, конечно, я с удовольствием...

-- Какое безумие!.. -- перебила ее мадам Эннебон. -- Жертвовать утром ради беготни по пыльному городу в поисках каких-то старых камней. Поль, дорогой мой, вам придется когда-нибудь пустить немножко свинца в эту упрямую голову.

Поль де Ла Боалль улыбался не без смущения. Конечно, смущение его имело некоторое основание. Как-то не принято советовать молодому супругу пустить свинца в голову жены, обрученной с ним девять дней тому назад. Но мадам Эннебон не слушалась нисколько. Вкусы ее дочери не столько удивляли, сколько раздражали ее. Она никак не могла успокоиться.

-- Изабелла, неужели ты это говоришь всерьез? Может быть, ты только смеешься надо мной, уверяя, будто пойдешь на рассвете на Палатинский холм? Ведь это же совершенная нелепость. Нет, нет, не возражай, я и слушать тебя не хочу... А главное -- с историей можно ознакомиться по книгам. С какой стати сверять все на месте... Тем более, что я не знаю ничего более ужасного, чем толстый слой современной пыли на скверных древних камнях. Да, да, на скверных древних камнях -- ужасно безобразных. Значит, к чему терять время? Особенно здесь, в Риме, где имеется столько чудных вещей для зрения, для слуха, для всех наших чувств. Ты не любишь итальянских церквей -- пусть будет так. Но нигде на свете католические церемонии не отличаются такой красотой, как здесь. Видеть папу в соборе Св. Петра, слушать музыку, вдыхать благовония, видеть все это многообразие красок, обилие золота! Во всем столько света, жизни!..

Немного спустя, они возвращались в гостиницу: сначала они ехали по набережной Тибра мимо маленького островка, затем свернули на виа дель Черки, между Авентином и Палатином, а после влево на виа ди Санто Грегорио, которая заканчивается Колизеем. Слабая луна сияла на небе среди бесчисленных звезд итальянского небосвода. И громадный каменный цилиндр, своими размерами превышающий все семь окрестных холмов, возвышался величественно, испещренный полосами света и тени, заслоняя собой половину горизонта.

Мадам де Ла Боалль, сидевшая в глубине экипажа рядом с матерью, приподнялась немного, чтобы лучше видеть. Госпожа Эннебон тоже приподнялась и сказала:

-- Да, в данном случае я тебя понимаю. Колизей прекрасен... Особенно ночью, при свете луны, как теперь... Но уверяю тебя, мне он был бы милее раньше -- в те времена, когда в нем кипела жизнь, когда дрались гладиаторы, и дикие звери пожирали друг друга, когда по всему амфитеатру разливался волной народ римский. О, какая это была жизнь, красочная, яркая -- жизнь юного Колизея!


## Глава седьмая


Поль де Ла Боалль, вооружившись тремя ключами, отпер подряд все три комнаты -- номера 215, 216 и 217. Комнаты эти были смежные, но между собой сообщения не имели.

-- Дорогая моя, -- нежно сказала мадам Эннебон, обнимая дочь, -- доброй ночи, спи спокойно! Ты так устала от дневной прогулки, а я еще затащила тебя в кабаре! Мне совестно, что я так утомила тебя. Послушай, обещай мне не вставать завтра слишком рано!

-- Не бойся! -- со смехом ответила мадам де Ла Боалль.

Она всегда смеялась беззвучно. Мать и дочь поцеловались.

-- И вы, Поль, тоже спите спокойно. А завтра утром -- в Зоологический сад...

Мадам Эннебон протянула руку своему зятю. Тот почтительно склонил голову, поцеловал протянутую руку и с улыбкой повернулся к жене:

-- Спокойной ночи, милая Изабелла...

-- Спокойной ночи, Поль...

Она сделала шаг в его сторону. Он взял ее за плечи и целомудренно поцеловал в висок.

-- Спокойной ночи! До завтра!

Затем он удалился в свою комнату -- удалился первый к себе, в свою комнату 216...

На этот раз Изабелла даже не взглянула на зеркальный шкаф и шезлонг. Часы на ночном столике пробили одиннадцать. Изабелла устала -- физически и нравственно. Она медленно разделась, связала в узел тяжелую копну черных волос, пахнувших свежей ванилью, бросила на край постели свой пеньюар из белого крепа и, скинув излишние покрывала, положила поудобнее подушку...

Подушку -- только одну...

Прежде чем лечь в постель, мадам де Ла Боалль остановилась в раздумье: ее дверь еще не заперта на задвижку...

Несколько секунд она колебалась. Без сомнения, в гостиницах принято перед сном запирать дверь на задвижку. Но все же есть случаи, когда это общее правило не применяется, -- например, когда можно ожидать, что немного спустя кто-нибудь постучится... И в чьи же двери можно скорее ожидать такой стук, чем в двери молодых жен, вышедших замуж девять дней тому назад?..

Тем не менее мадам де Ла Боалль после короткого колебания, вместо того, чтоб с улыбкой лечь в постель, вздохнула, снова надела ночные туфли и задвинула бронзовую задвижку.

Спустя мгновение, черные волосы уже обрамляли задумчивую голову на одинокой подушке. Тайная тревога изобразилась на девичьем лбу. Наконец, красивая рука высунулась из-под одеяла и протянулась к включателю. Наступила ночь.

Ночь и молчание. "Палас Альберто" не принадлежал к числу гостиниц, где из любой комнаты можно явственно услышать малейший шорох в соседнем апартаменте. По крайней мере Изабелла, лежа в своей комнате 215, была бесконечно далека от каких-либо подозрений относительно происшествий в комнатах 216 и 217.

Изабелла де Ла Боалль спала плохо. Слишком короткие сны только увеличивали ее утомление. Проснувшись, она почувствовала ломоту во всем теле и озноб. Жажда сушила ей горло. Виски казались сдавленными металлическим обручем.

В окнах, полуоткрытых за занавесками, уже светилась серым жемчужным блеском утренняя заря. Изабелла не стала зажигать электричество: было уже и так достаточно светло. Не без усилия она поднялась с постели.

"Надо сейчас же принять аспирину! -- подумала она. -- Было бы слишком нелепо тут расхвораться. Я, вероятно, простудилась сегодня вечером... Или, может быть, просто раздражены нервы..."

Она встала, чтоб поискать свой саквояж. Но его не было. Платье, белье, чулки, обувь, все, что было на ней накануне вечером, -- все это было здесь -- на краю постели, на стуле, на шезлонге. Но саквояж исчез... А в этом саке -- шведском, с золоченой задвижкой, Изабелла, подверженная довольно частым припадкам мигрени, всегда держала в запасе успокоительные средства.

"Как видно, забыла сак в ресторане, за Тибром... Да, да -- на стуле, который стоял за мной... Я его завтра достану, в этом не может быть никакого сомнения... Но пока что ничего нет, даже пирамидону... А звонить еще слишком рано..."

Разумеется, было еще очень рано: в сентябре в Риме светает в пятом часу утра.

"Значит, снова лечь? Наверное, больше не усну... О, Боже мой, моя бедная голова!.. Ну что же, ничего не поделаешь!.."

И она снова подошла к постели, морщась от головной боли.

Вдруг у нее мелькнула мысль:

"А что если я постучусь к маме? У нее ведь всегда есть какие-нибудь порошки или таблетки..."

Она колебалась:

"Еще только пять часов. Бедная мама, она, наверное, спит чутко... Я расстрою ей утренний сон... Но мне так плохо, так плохо..."

Решившись, наконец, она накинула на себя пеньюар, сунула ноги в ночные туфли и направилась к двери. Она открыла дверь и выглянула в коридор. Электрические лампочки на потолке не были потушены. Не было ни души, царила полная тишина. Изабелла оставила свою дверь приоткрытой и пошла по коридору на цыпочках. Она миновала комнату 216 -- спальню своего супруга -- и тихонько приблизилась к комнате 217 -- спальне матери. Она уже протянула руку, чтоб постучать в дверь...

И вдруг, прежде чем она успела прикоснуться к ней, эта дверь открылась -- и Изабелла, вне себя от изумления, увидела перед собой в ночной пижаме своего мужа Поля де Ла Боалля.


## Глава восьмая


Поль де Ла Боалль выходил из комнаты 217 вспять. Осторожно закрыв дверь, он обернулся -- и увидал Изабеллу. Она стояла неподвижно и в оцепенении смотрела на него. Глаза ее были широко раскрыты, лицо -- без кровинки, даже дыхание остановилось -- она была близка к обмороку.

-- О! -- воскликнул он испуганно.

И, с усилием переведя дух, добавил:

-- Это вы?..

Изабелла отступила на шаг и прислонилась к стене.

-- Это ты? -- задыхаясь, задала она тот же вопрос.

Никогда еще она не говорила ему "ты". Несмотря на крайнее свое замешательство, он заметил это обращение на "ты" и испугался его. Тем не менее он попытался выйти из тупика:

-- Представьте себе, -- сказал он с усилием, -- представьте себе... вашей матери стало дурно...

-- А?!. -- воскликнула Изабелла, мигом преодолевая свое полуобморочное состояние. -- Маме плохо?

-- Нет, нет! -- сказал он с живостью -- и преградил ей дорогу.

Она посмотрела на него глазами, полными ужаса. Как далеки они были от своего обычного выражения кротости и мягкости!

-- Значит? -- сказала она. -- Значит...

Он провел рукой по лбу, словно для того, чтобы собраться с мыслями. Потом вдруг заговорил решительно:

-- Значит, -- сказал он, разводя руками, -- значит, мне остается только извиниться перед вами... Мне следовало быть осторожнее, вы не должны были видеть... Но ведь вы же все равно знали, в чем дело, не правда ли?..

Она вся дрожала.

-- Я знала? Что я знала?..

-- Ну, да это!

Кивком головы он указал на дверь, которую только что затворил за собой.

Это было откровенное признание, без искусственных прикрас и отговорок. Она его поняла -- поняла отлично... И все-таки еще недостаточно. Обеими руками она держалась за стену:

-- Я знала?.. Я знала это?.. Я?..

Теперь уже он в свою очередь посмотрел на нее с искренним изумлением.

-- Как? -- сказал он. -- Я ничего не понимаю!.. Ведь ваша мать сообщила вам свою волю!.. И, наконец, за восемь дней... за девять дней... Даже, если вы сразу и не поняли... У вас было достаточно времени...

-- Достаточно времени... -- повторила она машинально.

Теперь только она начала сознавать положение. Открытие, сделанное ею только что, было так ужасно, что она почувствовала себя на краю пропасти. У ее ног зияла бездна, в которую свалилось все, что до тех пор составляло содержание и смысл ее жизни, -- ее детская привязанность к ее матери, вера, мечты и надежды... В душе ее не осталось ничего.

На десять или двадцать секунд Изабелла потеряла способность видеть что-либо вокруг себя. Она ощущала только пустоту...

Потом медленно и беспорядочно предметы стали снова всплывать на поверхность сознания: лампочки на потолке... голые стены коридора, перерезанные дверями в равных промежутках... И этот человек, неподвижно стоявший перед ней...

Вдруг стены зашатались, ковер ускользнул из-под ее ног, электрические лампочки стали яркими, как солнце. Изабелле показалось, что она умирает... Она почувствовала, что сейчас упадет -- упадет лицом вперед, со скрещенными руками.

Поль де Ла Боалль, с трудом подавляя готовый вырваться у него крик, бросился, чтобы поддержать ее. Но лишь только он протянул к ней руки, она отпрянула в сторону и закричала:

-- Не трогай меня! Не прикасайся ко мне!

И она собралась с силами, чтоб дотащиться до двери. Шатаясь, она вошла в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

Поль де Ла Боалль, который все еще стоял на том же месте, парализованный неожиданностью и страхом, услыхал сначала скрипение ключа в замке и шум задвигаемой задвижки, а затем глухой звук падающего на пол тела.


## Глава девятая


-- В конце концов, -- заметила госпожа Эннебон, выслушав до конца рассказ своего зятя, -- все это очень неприятно, не правда ли? Но одного я и теперь не могу понять, -- отчего вся эта смешная сцена обратилась в драму? Вы, наверное, совершили какую-нибудь оплошность, мой дорогой Поль!

-- О! -- воскликнул Ла Боалль в большом волнении. -- Я еще меньше понимаю, чем вы! Но, право, что можно было сделать в таком положении? Ведь она же видела, что я выходил из вашей комнаты!

-- Знаю, знаю, слыхала уже! -- перебила его мадам Эннебон с досадой. Ни он, ни она уже не думали о цели своей прогулки -- Зоологическом саде к северу от виллы. Поль де Ла Боалль после трагического ночного происшествия вернулся в свою комнату. Из страха перед непоправимым скандалом он отказался от дальнейших попыток помочь Изабелле.

Утром, лишь только госпожа Эннебон проснулась, он пошел к ней, но сначала ничего ей не рассказал. Он словно остерегался ее. Только во время прогулки, миновав Порта Пинчана, он решился рассказать ей все подробно, без обиняков и без утайки. Она была смущена и огорчена, пожалела дочь, но ничего трагического во всем этом происшествии не усмотрела.

-- Ах, какая дурочка! -- сказала она, кусая губы. -- Надо же ей было на беду среди ночи расхаживать по коридорам! Подумайте только, -- в пять часов утра!

-- Кажется, она шла к вам, -- заметил Ла Боалль.

-- Что ей могло понадобиться у меня? Она никогда ко мне не ходит. Этого еще только не доставало! Я надеюсь, что этот урок не пройдет ей даром, и что она теперь оставит нас в покое.

-- Я вынес совсем другое впечатление!

-- А именно? Хотелось бы знать, что эта девчонка...

-- Дорогая, -- возразил Ла Боалль, все еще сильно смущенный, -- вы не хотите считаться с положением вещей: эта девчонка замужем, и притом за мной.

-- Вы, кажется, забываете, что этот брак фиктивный.

-- Думаю, что никто лучше меня не помнит об этом... кроме, может быть, ее самой... Правда, Кристина... послушайте меня, это очень важно!.. Когда вы предложили мне руку вашей дочери на известном нам обоим условии, я принял ваше предложение... но только под другим условием... Помните?.. Вы обещали мне, торжественно обещали предварительно сообщить моей будущей жене, каков будет заключенный мною и ею брак... Все это дело настолько необыкновенно -- согласитесь! -- что я имел основание считать такое уведомление с вашей стороны существенным...

-- О! Существенным?..

-- Ну да, чрезвычайно существенным! Вы тогда были со мной одного мнения. Нельзя же в конце концов побуждать дочь к заключению фиктивного брака без ее определенного согласия... Особенно...

-- Что особенно?..

-- Особенно с такой целью, какую ставили себе вы...

-- Я?

-- Нет, не вы, а мы!.. Мы действовали в полном согласии... Но, в конце концов, вы ведь обещали мне... А в эту ночь Изабелла была так потрясена... У нее был такой вид, словно она ничего не знала, ничего не подозревала... Кристина... сдержали ли вы данное мне обещание?

Госпожа Эннебон отвернула голову и пожала плечами:

-- Нет.

-- О! -- воскликнул Ла Боалль. -- Отчего?

-- Ах, -- воскликнула госпожа Эннебон, опять пожимая плечами. -- Оттого, что с детьми о таких вещах не говорят. Подумайте только, как я могла сказать это Изабелле? Ведь она, прежде всего, ничего бы даже не поняла... Ей как будто не девятнадцать лет, а двенадцать... И, кроме того... Я ее мать... Как я могла?..

-- Отчего же вы обещали мне это?

-- Оттого, что я люблю тебя, оттого, что хотела успокоить тебя...

Они остановились друг против друга. Кругом никого не было. Густой куст охранял их уединение. Она страстно посмотрела на него... Ее взгляд смутил его. Он никогда еще не видел ее такой красивой, как в этот момент. Ее чудные черные глаза сверкали, и сквозь матовую кожу просвечивал лихорадочный румянец. Он любил ее горячо и чувствовал себя любимым -- любимым ревниво и страстно. Эта обоюдная любовь была так могущественна, что ослепляла их обоих.

-- Будем надеяться... -- сказал он после минутного молчания, -- будем надеяться, что в будущем нас не ожидают неприятности.

-- О, -- воскликнула она, -- не бойся и не терзайся сомнениями! Все это только детский каприз.

-- Гм... -- пробормотал он недоверчиво. -- Легко сказать, "детский каприз"! Но я уже заметил, что молодые женщины, подобные вам, всегда ошибаются в возрасте своих детей... Вы понимаете, конечно, что я говорю не об официальном возрасте, о годах, а об истинном возрасте -- умственной и нравственной зрелости...

Она гордо рассмеялась:

-- Я уже сказала вам, что ей не девятнадцать лет, а двенадцать! Это у нас семейная особенность, мой дорогой. Посмотрите на меня: разве я не кажусь моложе вас? Приходилось ли вам когда-нибудь краснеть за мою старость?

Действительно, она на восемь лет была старше Поля де Ла Боалль. Ей только что минуло тридцать восемь. Но с тех пор, как она влюбилась в него -- а это произошло три года назад, -- она помолодела и с каждым месяцем становилась привлекательнее.

-- Вернемся в гостиницу! -- сказала она вдруг. -- Уже двенадцатый час. Мне придется поговорить сегодня с этой дурочкой... Вы тогда будете удовлетворены, мой друг, не правда ли?

-- Да... -- ответил де Ла Боалль не совсем твердо.

Они приближались к Порта Пинчана. Мадам Эннебон шагала быстро. Де Ла Боалль следовал за нею, потупив глаза.

В гостинице дверь госпожи де Ла Боалль оказалась запертой. Мадам Эннебон напрасно стучала и старалась открыть ее. Де Ла Боалль первый предложил позвать лакея и швейцара. После некоторого колебания мадам Эннебон, наконец, согласилась на это.

Швейцар, привыкший за время отельной службы к всевозможным трагедиям, взломал дверь с такой ловкостью и быстротой, что никто из посторонней публики не заметил этого. Госпожа Эннебон, входя в комнату, громко назвала дочь по имени -- и почти тотчас же закричала от ужаса.

Комната была освещена. Изабелла де Ла Боалль лежала неподвижно на кровати. Сон ее казался совершенно естественным. Но когда мадам Эннебон взяла ее за плечо и потрясла, Изабелла де Ла Боалль не проснулась.

На ночном столике, возле шведского саквояжа с золотой задвижкой, оказалась пустая коробка веронала, рассчитанная на двенадцать облаток.


## Глава десятая


Целых три дня Изабелла де Ла Боалль находилась между жизнью и смертью.

Госпожа Эннебон сразу же отправила ее в лучшую римскую клинику. Заботы опытных специалистов, а также благоприятная случайность, по которой качество и количество принятого яда были с самого начала в точности известны, склонили, в конце концов, весы в сторону выздоровления. На заре четвертого дня больная медленно открыла глаза и тотчас же вспомнила недавние события. Сознание вернулось к ней полностью.

Трое суток, пока Изабелла лежала в забытьи, госпожа Эннебон не отходила от постели дочери. Сильно ошибались те, кто считал мадам Эннебон лишенной материнских чувств. Мадам Эннебон любила свою дочь -- любила эгоистично, но сильно. Впрочем, почти так же сильно она любила своего любовника. Ей никогда, ни разу не приходило в голову, что эти чувства в опасном противоречии. Два эгоистических устремления, даже диаметрально противоположные, вовсе не исключали друг друга. Госпожа Эннебон была по-своему хорошей матерью. Покушение дочери было страшным ударом для нее. При этом она не испытывала никаких угрызений совести: она почти не сознавала своей ответственности в этом печальном деле. Зато она очень остро переживала горе, тревогу и сострадание. Себя саму она упрекала в том, что недостаточно оценила опасность, в которой находилась ее дочь после ночного происшествия с пяти до одиннадцати часов утра. Она сожалела, что так поздно вернулась из Виллы Боргезе в гостиницу. Без сомнения, если бы самоубийство Изабеллы окончилось смертельным исходом, госпожа Эннебон никогда не простила бы себе этого опоздания.

Она это знала наверное и быть может потому так упорно боролась за спасение своей дочери. Врачи и сестры сменяли друг друга -- только она бессменно бодрствовала у изголовья больной. Она сама делала уколы и зондирование, она присутствовала при вдувании кислорода, она помогала при испытаниях крови. И, конечно, она была при том, как Изабелла открыла, наконец, глаза...

То, что последовало затем, было столь же ужасно, сколь стремительно.

Госпожа де Ла Боалль, обводя усталым взором всех присутствовавших, увидела прежде всего встревоженное лицо сестры милосердия. Она слабо улыбнулась этому незнакомому лицу. Возле сестры она увидела мужской силуэт -- это был ассистент токсиколога, ее спасителя. И когда этот человек приблизился к ней, она ему тоже улыбнулась. Она уже готова была закрыть глаза, утомленные дневным светом, как вдруг заметила возле себя -- по другую сторону кровати -- свою мать.

И вдруг, словно каким-то чудом вернув себе недостающую силу, госпожа де Ла Боалль поднялась с подушек и с искаженным от ужаса лицом закричала -- она, которая только что еле могла дышать и которая все-таки улыбнулась незнакомым ей людям -- закричала громко:

-- Только не ты! Уйди прочь!

И сразу упала, снова потеряв сознание. Ассистент поспешил на помощь. И потребовал также, чтоб мадам Эннебон немедленно удалилась из комнаты и больше туда не возвращалась.


## Глава одиннадцатая


-- Я больше не хочу ее видеть! Никогда! -- со вздохом произнесла Изабелла, вновь пробуждаясь после двухчасового обморока.

Врачи сильно опасались за ее судьбу. Сестра и ассистент, в течение этих двух часов не отходившие от постели госпожи де Ла Боалль, не считали нужным подвергать какому-либо обсуждению ее волю, высказанную, можно сказать, на краю могилы.

Впрочем, сестра, красивая, сильная, но вместе с тем и изящная пьемонтка, рискнула спросить больную как можно мягче:

-- Вы не хотите видеть вашу мать?

-- Да! -- прошептала Изабелла.

-- А вашего супруга? Можно ли его пустить, если он придет?

-- О, если он придет... то можно...

Голос Изабеллы де Ла Боалль был слабый и усталый. Но в ее полуоткрытых глазах сверкнул какой-то огонек...

Правы ли те физиологи, которые утверждают, что во время сна и даже летаргии человеческое сознание или, по крайней мере, "подсознательное" продолжает действовать так же, как на яву и может быть даже лучше, чем наяву? Что все важнейшие решения и планы созревают и предрешаются в забытьи?..

Пока мадам де Ла Боалль в клинике медленно возвращалась к жизни, в гостинице "Палас Альберто" переживалась тяжелая драма. Мадам Эннебон, недавно еще такая беззаботная, спокойно выслушавшая рассказ Поля де Ла Боалль о ночном происшествии, бесстрашно ухаживавшая за тяжело больной дочерью, совершенно потеряла голову, когда эта самая дочь едва вырвавшись из когтей смерти, первым делом прогнала ее.

Сначала она была потрясена до глубины души, потом охвачена каким-то странным оцепенением. При всей наивности ее изумления, оно было вполне искренним и очень болезненным. Она всегда любила дочь, и эта любовь была для нее самой очень важна и существенна. Что ее дочь вдруг перестала отвечать ей на любовь любовью -- с этим она не могла примириться, этого она даже не могла понять...

-- Это невозможно! -- сразу же заявила она Полю де Ла Боалль, провожавшему ее из клиники в отель. -- Это невозможно! Она бредила, она приняла меня за кого-то другого! Разве какая-нибудь дочь кричит матери: "Уйди прочь"?.. Что же ты молчишь, Поль?

Де Ла Боалль почел за благо не отвечать. Мадам Эннебон, не дождавшись от него ответа, сама произнесла решительное слово, которое показало всю глубину и искренность ее непонимания:

-- Отчего? Ведь у нее же нет никакого основания!..

Де Ла Боалль, напротив, видел основание -- и даже не одно, а два. Но мадам Эннебон, по-видимому, не была в состоянии понять их. Поль решил отложить разговор до другого случая.

К тому же они уже успели дойти до гостиницы. Мадам Эннебон, не спавшая три ночи, вдруг почувствовала ужасную усталость, ушла в свою комнату и легла в постель. Де Ла Боалль оставил ее отдыхать, а сам отправился обратно в клинику.

Вернувшись туда спустя три часа после своего ухода с госпожой Эннебон, он снова был потрясен рассказом врача и сестры милосердия о первых словах Изабеллы после ее вторичного пробуждения. Оба они, конечно, были в полном неведении относительно семейных дел госпожи Эннебон, ее дочери и зятя, но рассказ их отличался совершенной определенностью: больная упорно отказывалась допускать к себе мать, но согласна принимать мужа.

-- А! -- воскликнул де Ла Боалль в большом смущении.

Сестра из Пьемонта, добродушная девушка, приняла это смущение за признак удивления.

-- Ах, месье! -- сказала она. -- Не огорчайтесь по поводу этой причуды. После таких потрясений у больных часто возникают подобные антипатии, совершенно необоснованные. Будьте уверены, мадам де Ла Боалль скоро забудет свой нынешний каприз. Но пока что было бы крайне неразумно противоречить ей.

Поль де Ла Боалль и не собирался противоречить, но он сильно сомневался, забудет ли его супруга свой "каприз".

По возвращении в гостиницу он не преминул тотчас же разбудить мадам Эннебон, заснувшую от утомления, и рассказать ей все как можно скорее. Она, впрочем, не выказала особенно благодарности за такое быстрое оповещение. Подавленная рассказом зятя, она только повторяла время от времени:

-- Но отчего?.. Отчего?

Наконец, Поль, раздраженный этим беспрестанным повторением, резко объяснил ей, что удивляться тут нечему, и что она, Кристина Эннебон, сама виновата в постигшей ее немилости, так как не позаботилась своевременно до свадьбы об "уведомлении" дочери относительно истинного характера заключаемого ею брака. Он, Поль де Ла Боалль, всегда считал такое уведомление совершенно необходимым.

В результате этого объяснения у госпожи Эннебон был нервный припадок. Но когда он кончился, она вернулась к исходному пункту:

-- Но отчего?.. Что я ей сделала?

Лишь спустя некоторое время у нее явился проблеск логической мысли:

-- Поль, послушайте! Она ведь не любила вас, и вы никогда не говорили ей, будто любите ее! Ей совсем даже не хотелось выходить замуж. Ведь и об этом Праэке она никогда со мной не говорила, хоть он ей и нравился. В прошлом году он хотел жениться на ней... Помните?.. Ну так отчего же она сердится на меня? Я ведь не причинила ей никакого зла!

Де Ла Боалль спросил, нахмурив брови:

-- Праэк?.. Да, помню. Но отчего вы отказали ему тогда? Она приняла бы и его предложение, -- быть может, с большей охотой, чем мое... И мы бы тогда не находились в таком тупике, как сейчас!

-- Поль, неужели вы будете упрекать меня в том, что я сделала исключительно ради вас? Именно вам и никому другому я хотела отдать Изабеллу. Эту мысль я лелеяла с первого же дня, как полюбила вас, -- полюбила всем сердцем и всем помышлением!

-- О, Боже мой! -- воскликнул он в смущении. -- Я совсем не хочу упрекать вас!..

Но она продолжала говорить горячо и страстно, лежа полуголая на своей кровати, локтем опершись на подушку:

-- Вы превосходно знаете, отчего я это сделала! У вас было хорошее имя, ум, способности, личное обаяние, но у вас не было богатства и общественных связей. Ваш отец умер слишком рано, а мать еще раньше отца. У вас не было родных, которые бы позаботились о вас. Вы должны были один пробивать себе путь в обществе. Лучшим средством для облегчения вашей карьеры был брак. Вам нужно было жениться на богатой наследнице, и притом такой, которая впоследствии годилась бы стать супругой французского посла. Вы не были вправе отказываться от такой наследницы, -- я это отлично сознавала.

Но лишь только вы ее нашли бы, -- что стало бы со мной... со мной, которая только вами и живет? И вот я изобрела способ доставить вам подходящую невесту, оставляя вас в то же время за собой. Изабелла красива, богата и имеет влиятельную родню. Она достойна занять любое, хотя бы самое высокое положение в обществе. Но она должна быть вашей женой только по названию, и вы останетесь со мной неразлучно!.. Ах, если бы я могла сама выйти за вас замуж! Я достаточно богата и вполне вольна распоряжаться собой. Вы же знаете мои отношения с мужем... Но церковь запрещает развод. И кроме того, мой муж никогда бы на него не согласился. Что же мне оставалось делать? К тому же Изабелла впоследствии будет гораздо богаче, чем я, -- когда получит наследство отца... И вот я сделала все, что было нужно... Все, что было нужно. Я поступила правильно, и я не понимаю -- действительно, совершенно не понимаю, -- отчего она так сердится на меня! Ведь она же вас не любила. Она никого не любила! Поль, послушайте!.. Я дала ей ваше имя, вашу карьеру. Сколько женщин будут завидовать ей когда-нибудь! И, наконец, я дала ей еще кое-что, в чем она пока, конечно, не отдает себе отчета, -- я дала ей свободу: вы слишком порядочны, чтобы налагать запреты на женщину, которая в действительности не ваша жена...

-- Да, я знаю, знаю... -- сказал он, еще больше смущаясь.

Да, конечно, он сам на все согласился. Ведь он так страстно, так безумно любил эту женщину! Она полновластно царила над его телом и душой. Она была так прекрасна, так решительна, так великолепна!.. Он больше не мог представить себе жизнь без нее. И он позволил ей повести себя по этому пути. Он уступил ей, потребовав только элементарной порядочности по отношению к девушке, на которой соглашался фиктивно жениться... Но после первого достигнутого ими результата -- покушения на самоубийство -- его стала терзать тяжелая забота.

Он медленно поднял глаза на госпожу Эннебон. Он посмотрел на нее, которая ради него -- или ради самой себя? -- совершила ужасные вещи. Она была красива, красивее, чем когда-либо прежде... Собственное признание взволновало ее, и ее андалузские глаза сверкали, как два черных бриллианта. Она дрожала от возбуждения. И он тоже, дрожа от волнения, наклонился над ней...

В течение этого дня они не возвращались больше к затронутой теме.


## Глава двенадцатая


Последовали тяжелые дни. Госпожа Эннебон не покидала своей комнаты  217 в "Паласе Альберто". Мадам де Ла Боалль даже не заговаривала о выходе из больницы, хотя выздоровление можно было считать почти законченным. Что же касается Поля де Ла Боалль, то он с равномерностью маятника совершал рейсы из гостиницы в клинику и обратно. Все это было столь же бессмысленно, сколь безотрадно. По какому-то безмолвному соглашению ни мать, ни дочь не упоминали о печальном происшествии. Госпожа де Ла Боалль при каждом посещении своего супруга принимала его со светлой улыбкой и самой изысканной любезностью. Госпожа Эннебон при каждом возвращении Поля де Ла Боалль в гостиницу смотрела на него с жадным вопросом в глазах, а затем продолжала молчать, потупив взоры. И это все...

Тем временем Рим продолжал жить своей обычной жизнью. Кое-кто в гостинице и клинике, без сомнения, догадывался об истинном смысле таинственных происшествий. Но деликатность итальянцев не имеет равной себе во всем свете, и никто не выразил ни малейшего удивления.

Эта пытка продолжалась в течение недели, тянувшейся бесконечно. Наконец, Поль де Ла Боалль решился нарушить нестерпимое молчание. Когда он выходил из гостиницы, мадам Эннебон кинула на него взгляд, полный такой ужасной тревоги и мольбы, что, придя в клинику, прежде даже, чем пожать протянутую Изабеллой руку, он сказал:

-- Ваша мать...

-- О, ради Бога! -- воскликнула госпожа де Ла Боалль, мгновенно бледнея. -- Ради Бога, только не говорите о ней!

Поль де Ла Боалль проглотил слюну. Потом попробовал продолжать:

-- Выслушайте меня... Ведь она так несчастна!

Ответ последовал с молниеносной быстротой:

-- Ну а я, по-вашему, счастлива?

Поль де Ла Боалль не мог найти подходящих слов.

После, думал он, все равно придется объясниться: как бы ни было бесплодно объяснение, оно лучше, чем эти недомолвки.

Наконец, он рискнул ей задать робкий вопрос.

-- Я хотел бы понять вас, -- сказал он. -- Вы согласились принимать меня, а...

Изабелла остановила его движением руки.

-- О! -- сказала она. -- Я сама очень мало что понимаю. И тем не менее с меня уже более, чем достаточно. В первый момент я думала бежать отсюда, развестись. Думала даже отправиться к отцу и рассказать ему все... А потом уехать в Париж: я бы там посетила духовника мамы, аббата Мюра, и спросила бы его... Но о чем, в сущности, я стала бы его спрашивать? И вот самым быстрым и удобным мне показалось умереть. Но это мне не удалось.

Она опустила голову. Он слушал ее, дрожа всем телом.

-- Мне это не удалось. И вот, снова вернувшись к жизни, я чувствую себя уже ни к чему неспособной. Нет сил... И все же я не могла видеть вас обоих вместе. Мне надо было сделать выбор -- я выбрала вас... Или, может быть, не я выбрала, а случай выбрал за меня... Не знаю, но дело уже сделано, и не будем больше о нем говорить... Никогда!

Он отказался от дальнейших попыток и умолк.

Затем последовали иные дни -- невыносимые.


## Глава тринадцатая


-- Но чего она хочет? -- в десятый раз спросила мадам Эннебон.

Поль де Ла Боалль вернулся утром из клиники с новостью: Изабелла, уже совсем оправившаяся от болезни, заявила врачам о своем предстоящем уходе. Конечно, о ее возвращении в гостиницу не могло быть и речи. В присутствии своего мужа, не обращаясь непосредственно к нему, она попросила принести ей французское расписание поездов и осведомилась, когда римский экспресс, отбывающий с главного вокзала в полдень, прибывает в Париж.

-- Чего же она хочет?

-- Очевидно, она хочет уехать отсюда во Францию, не повидав вас. Уехать со мной.

-- С вами? Она сказала вам это?

-- Вы же знаете, что она никогда ничего мне не говорит, то есть ничего не рассказывает мне о своих планах. Я даже сомневаюсь, есть ли у нее какой-нибудь план. Но она в моем присутствии справилась о двухместном купе в спальном вагоне.

-- А! -- воскликнула мадам Эннебон.

В голосе ее звучала тревога. Немного погодя, она спросила:

-- Что вы сделаете, Поль?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом пожал плечами:

-- Я люблю вас, -- сказал он вдруг. -- Смею предполагать, что это вам известно. Значит, я без вас не поеду с ней.

-- Боже мой! -- прошептала госпожа Эннебон.

В шепоте ее звучала тревога, смешанная с радостью.

Поль де Ла Боалль продолжал с какой-то странной жестокостью:

-- Я люблю вас. Все, что происходит сейчас, -- пытка для меня. Я ее не заслужил. Я послушался вас, согласившись на этот фиктивный брак только под одним условием -- что брак этот ничего не изменит в наших отношениях. Вы поклялись мне в этом. Я не забыл о вашей клятве.

Но его упреки скорее радовали, чем тревожили ее.

Она стала думать вслух:

-- И все-таки она не должна покидать вас. Ведь у нее мелькнула прежде мысль о разводе, не правда ли? Во что бы то ни стало надо этого избежать. Развод разрушил бы всю вашу будущность как раз тогда, когда ради этой будущности так много сделано! Подумайте только: развод -- это такой скандал!

Она остановилась, словно неожиданно обнаружив новую проблему.

-- И такой грех! -- добавила она с искренним ужасом.

Госпожа Эннебон была в самом деле набожна, а не только для вида.

Вечером Поль де Ла Боалль снова вернулся из клиники в отель. Изабелла, не посоветовавшись с мужем, успела уже заказать два смежных купе в экспрессе Рим -- Париж, отбывающем на третий день.

-- Но... что она станет делать во Франции? -- испуганно спросила мадам Эннебон.

-- Откуда мне знать? -- ответил Поль де Ла Боалль, который тоже терял почву под ногами.

И, как всегда в таких случаях, женщина первая успокоилась и вновь обрела необходимое хладнокровие.

-- Вы должны вначале принципиально следовать во всем ее желаниям. Вы начнете с того, что послезавтра уедете с ней в Париж. Да, я знаю, вы решили иначе? Но не надо упрямиться! Главное -- надо избежать непоправимого. Что касается меня, то я уеду отсюда либо на сутки раньше вас, либо на сутки позже... Это не важно...

Он молча слушал ее, готовя в мыслях возражения. Но она продолжала:

-- Далее... Когда-нибудь впоследствии, в Париже... Там надо будет совершить самое трудное... Вы должны будете добиться у нее постепенно... добиться у нее мира... Мира между нами тремя...

-- О! -- воскликнул Боалль.

Голос его выражал полнейшую безнадежность.

Но мадам Эннебон, бледная, взяла его за руку.

-- Это необходимо! -- настойчиво повторяла она. -- Это необходимо! Иначе, что будет с нами обоими?

Он пытался ее переубедить. Но, несмотря на весь свой привычный оптимизм, она ясно различила грозящую опасность: она не могла забыть тех нескольких слов, которые накануне ей передал Поль:

-- Вы сказали мне, что перед попыткой наложить на себя руки она подумала о разводе... А также о поездке к отцу в Ванн или -- в Париж к аббату Мюру...

-- Да.

-- Аббат Мюр -- мой духовник...

-- И ее также, вероятно?

-- Нет, -- рассеянно ответила мадам Эннебон. -- У Изабеллы духовника нет и никогда не было... Она просто исповедуется, и больше ничего... И я даже не знаю, у кого она исповедуется... Нет, нет, аббат Мюр -- только мой... Это он направил меня сюда к патеру Ронкетти...

Нескромное любопытство побудило Поля спросить:

-- Скажите, пожалуйста... Я уж раньше об этом думал... Перед тем, как решиться выдать замуж свою дочь... выдать ее замуж за меня, вы говорили об этом с аббатом Мюром?

-- Конечно.

-- И он ничего не возражал?

-- А что бы он мог возражать?..

-- О, Господи! Я думал... Вы же, вероятно, никогда ему не говорили... о ваших отношениях со мною...

-- Я ему всегда исповедуюсь во всем... конечно, не называя имен... Какой же вы язычник, мой бедный Поль, если не понимаете, что исповедь должна быть благоразумной?

-- А!.. -- воскликнул он разочарованно.

Но потом, подумав с минуту, он продолжал:

-- Во всяком случае, я боюсь, что, если Изабелла действительно посетит аббата Мюра, то она сделает это именно для того, чтобы сообщить ему имена...

-- Я уж об этом подумала, -- сказала она.

Они посмотрели друг на друга. Она покраснела.

-- Для меня это будет нестерпимо, -- добавила она, -- совершенно нестерпимо. Скорее я решусь Бог знает на что...

Она повторила:

-- Бог знает на что...

Поймав его вопросительный взгляд, она выразилась ясней:

-- Я лучше сама навещу аббата Мюра...


## Глава четырнадцатая


Аббат Мюр -- несколько лет тому назад переведенный в менее блестящий приход, жил в крошечной квартирке на пятом этаже. Входная дверь в этом доме казалась какой-то дырой в стене, лестница была кривая и обветшалая. Без сомнения, дамы из прежнего прихода, продолжавшие исповедоваться у него и посещавшие его ужасную берлогу, отличались исключительной преданностью к нему. Впрочем, аббат Мюр очень редко принимал у себя на квартире посетителей. Как большинство священников, он предпочитал воздерживаться от личного знакомства с дамами, которых он исповедовал. Конечно, бывали и исключения из этого правила. Для нескольких избранниц аббат Мюр был не только духовником, но и наставником. Увы, выбор производился обыкновенно не на основании особых добродетелей, а, наоборот, на основании слабостей, которые требовали специальных забот. Что касается таких забот, то надо сказать, что аббат Мюр, отнюдь не будучи "светским" священником, был величайшим мастером в этой области.

Это был очень любопытный человек -- большой, крепко сложенный, смелый, внимательный ко всем явлениям жизни. Он зачастую высказывал сожаление, что не сделался миссионером. Земля казалась ему слишком маленькой. Он с жадностью стремился познать ее всю -- и притом не столько из-за бесчисленных красот, таящихся во всех частях света, сколько из-за разных людей, населяющих ее. Для аббата Мюра не было вопроса интереснее, чем проблема человеческих рас, рассеянных по поверхности земного шара, их религий, их морали, свойственных им добродетелей и пороков. Все это многообразие сотворено Единым Богом для вящей Его славы. Для честного, глубоко верующего священника, каким был новый викарий Сан-Никола ди Гардоннере, мелкие происшествия, именуемые в Париже "светскими", представляли гораздо меньше интереса, чем мировые процессы, постоянно занимавшие его воображение. В результате у аббата Мюра, хоть он и не был миссионером и никогда за пределы Европы не выезжал, имелось несколько весьма экзотических друзей, общество которых доставляло ему особенно большое удовольствие.

И вот в один из последних октябрьских вечеров, спустя две недели после того, как мадам Эннебон, ее дочь и зять в разных поездах, но в тот же день покинули Рим и вернулись в Париж, аббат Мюр, возвращаясь из церкви Св. Николая в час солнечного заката домой, столкнулся там на пороге своей квартиры с одним из этих экзотических друзей. Тот явился к нему немедленно с визитом, лишь только приехал в Париж издалека.

-- Ах, месье! -- сказал аббат Мюр, нечаянно задев своего посетителя плечом. -- Очень прошу извинить меня! На этой ужасной лестнице так легко сломать себе шею!

Посетитель заметил, что аббат не узнает его.

-- Господин аббат, -- ответил он, с улыбкой приветствуя священника, -- ради удовольствия видеть вас, я с удовольствием сломаю себе шею.

-- Ба? -- сказал аббат и отступил назад, чтобы получше разглядеть такого учтивого гостя.

Солнце еще не спустилось за горизонт и небо было синее. Хотя набережная де ла Турнель выходит на восток, на лестнице можно было еще довольно хорошо видеть.

-- О, Боже! -- воскликнул аббат Мюр, разводя руками. -- Ведь это же мой дорогой друг доктор Шимадзу.

-- Он самый! -- подтвердил посетитель по-латыни.

Он снова поклонился аббату. Этот поклон, короткий, но низкий, сразу обнаружил в нем породистого японского аристократа. Впрочем, доктор Шимадзу, проживший в Европе больше двадцати лет -- в Германии, Франции и Англии, -- был азиатом только наполовину. В его скулах, веках, цвете лица не было ничего специфически восточного, но матовый блеск суровых черных глаз сразу выдавал потомка древних самураев, -- потомка, от которого они вряд ли бы отреклись.

-- Шимадзу, дорогой Шимадзу! -- в восторге повторял аббат Мюр. -- Я не верю ни своим глазам, ни ушам. Вы только что из Токио?

-- Ну, да, конечно...

-- Как я рад вас видеть здесь, в Париже. Но скажите, как токийский университет обходится пока без своего лучшего профессора психиатрии?

-- Господин аббат, -- заметил доктор Шимадзу, -- на свете нет людей, без которых нельзя было бы обойтись. На моей далекой родине все убеждены в этой истине. Да и здесь, в Париже, ваш прежний приход обошелся без своего превосходного викария, не так ли? И вы можете себе представить, что если речь идет о таком глупце, как ваш покорный слуга, то...

При всем японском стиле этой фразы, она была произнесена на превосходном французском языке, почти без акцента и с большой элегантностью в выражении.

-- Ну, ну, ладно! -- сказал священник. -- Вы же пришли ко мне, не правда ли? Значит, я вас не так скоро отпущу. Надолго ли останетесь в Париже?

-- Не знаю наверное.

-- У вас какое-нибудь особое поручение?

-- Да, поручение.

Японец не любит излагать хотя бы вкратце те поручения, которые получает от своего правительства. Аббат Мюр знал это и потому не беспокоил друга дальнейшими расспросами.

Знакомство аббата Мюра с доктором Шимадзу продолжалось лет пятнадцать. В то время Шимадзу переселился из Берлина в Париж, причем ни один человек не знал, что он собирается делать в Париже и что раньше делал в Берлине. Его медицинская репутация уже вполне установилась. Но в Европе он не работал по своей специальности, хоть и посещал больницы и клиники. Его немецкие и французские коллеги относились к нему с большим уважением. Он был известен как автор весьма почтенных научных трудов. Внешне он жил без роскоши, но с большим комфортом. Аббату Мюру он был представлен одним из эльзасских епископов. Мюру очень понравился этот вежливый и скрытный человек, который своим проницательным умом, казалось, заранее угадывал все, что ему говорили и чего не говорили. Аббат Мюр не принадлежал к числу тех священников, у которых исполнение узкоцерковных обязанностей вытеснило земную любознательность. Его считали философом, и не без основания. Что же касается доктора Шимадзу, то и он был всесторонне образованным человеком: он столь же хорошо знал Конфуция, как и Бергсона. Подлинно японская обходительность и так делали его необыкновенно приятным собеседником в тех полусхоластических, полуметафизических диспутах, которыми так развлекался его друг аббат. В конце концов, между обоими людьми, родившимися так далеко друг от друга, и шедшими в жизни столь разными путями, укрепилась истинная и крепкая дружба, основанная на взаимной привязанности и взаимном уважении.

Они сели рядом на балконе, который был лучшим уголком в квартире аббата. Достаточно широкий, чтоб вместить несколько кресел или шезлонгов, он возвышался над набережной Сены, обрамленной тополями и чинарами. Вдали виднелась великолепная Нотр-Дам, красоту которой не умаляют следы дыма и дождей на многовековых ее стенах. С какой стороны ни смотреть на него -- спереди или в профиль, или труакар, с востока, запада, юга или севера, собор Парижской Богоматери остается все тем же каменным сновидением, величественным сочетанием небесного и земного.

Солнце посылало с юго-запада свои последние красные стрелы на дома набережной, служившие экраном и бросавшие длинные тени с одного берега на другой. Зеркало Сены затемнилось, и зеленая окраска воды сменилась коричневой. Сумерки достигли уже верхушек деревьев. Но Собор, царивший над всей окрестностью, ярко горел в лучах заката. Мозаичные окна его искрились, отражая свет. И темная поверхность воды, задетая этим отражением, расцветилась гранатами и рубинами.

-- Я так мало путешествовал, -- сказал аббат Мюр после долгого молчания, -- и не утверждаю, конечно, будто наша маленькая Франция -- самая красивая страна на свете. Ей до этого, конечно, далеко. Но я склонен думать, что она -- одна из самых трогательных и волнующих.

-- Господин аббат, -- ответил доктор Шимадзу после некоторого раздумья, -- вы говорите мудро. Что касается меня, то я много путешествовал. И хоть я, человек весьма заурядный, использовал это преимущество гораздо меньше, чем это сделал бы другой на моем месте, я все-таки смею утверждать, что ваша Франция не только величественна и грандиозна, но что она хватает за живое всякого, кто смотрит на нее без предвзятости и предубеждения. Сколько великих событий разыгрывалось во Франции и какой глубокий, неизгладимый след они оставили! Глядя на Францию, кажется, что читаешь какую-то чудесную историческую поэму с драгоценными иллюстрациями, нарисованными небом и солнцем... Вот одна из таких иллюстраций...

И он указал рукой на величественный готический храм.

-- Да! -- сказал священник. -- В этой стране бушевали страсти!

-- Это страна страстей, -- ответил японец, -- страна многообразных страстей, добрых и злых, красивых и безобразных, страна величайшего эгоизма и величайшего самопожертвования, страна битв, страна мудрости и безумия, страна бесчисленных контрастов! Именно потому она так и волнует человеческое воображение...

Он вдруг улыбнулся и заметил:

-- Как я бестактен, рассказывая вам то, что вы знали задолго до меня. К тому же я забыл, что вы -- католический священник, и что исповедуя прихожан, вы гораздо лучше меня знакомы со страстями, которые кипят во Франции...

-- О! -- сказал аббат Мюр. -- Страсти кипят не только во Франции.

-- Совершенно верно! -- ответил доктор Шимадзу. -- Но только во Франции они создают столько противоречий. По крайней мере, по моему скромному мнению...

Тем временем послышался стук в дверь маленькой гостиной, и старуха -- служанка аббата Мюра, типичная служанка деревенского кюре -- просунула голову на площадку.

-- Господин аббат, пришла дама... госпожа...

Она совсем тихо произнесла имя...

-- А! -- с живостью отозвался аббат Мюр.

-- Да! Она хочет беседовать с господином аббатом...

-- А!..

Аббат Мюр, слегка озадаченный, в нерешительности взглянул на своего друга Шимадзу.

-- Господин аббат! -- воскликнул японский врач. -- Пусть мое присутствие вас не стесняет! Ведь я только зашел к вам на минуту. Я сейчас лишь прибыл в Париж, и у меня тут тысяча разных дел... Позвольте мне пока вас покинуть...

-- Пусть будет так! -- согласился аббат Мюр.

Обернувшись к служанке, он сказал:

-- Попросите даму присесть. Я сейчас выйду к ней.

Японец уже надел пальто и шляпу.

-- Сказать по совести, -- заметил он, открывая дверь, -- я пришел сюда в надежде увести вас куда-нибудь поужинать. Вы оказали бы мне большую честь и доставили исключительное удовольствие... К тому же это было бы превосходным началом для моего пребывания в Париже: я ведь вам сказал, что только что сюда приехал...

-- Боже мой! -- воскликнул аббат в нерешительности. -- Вы же знаете, что я никогда не ужинаю в городе...

-- Конечно, конечно! Но ведь это, собственно говоря, не будет вовсе в городе... И потом мы будем ужинать только вдвоем -- вы, да я...

-- Мне не хочется отказывать вам... -- начал было аббат Мюр.

-- Не хочется? Ну и слава Богу! Значит, решено. А главное -- не переодевайтесь и вообще не беспокойтесь зря. Мы поужинаем запросто, в том виде, как сейчас. А теперь я ухожу. Пожалуйста, не провожайте меня! Итак, до скорого свидания! Я буду у вас около восьми.

Доктор Шимадзу снова поклонился и вышел.

В ту же минуту явилась служанка и доложила:

-- Госпожа Эннебон...


## Глава пятнадцатая


Мадам Эннебон заканчивала свой рассказ, скромненько сидя на стуле возле аббата Мюра.

-- Так вот какого мужа вы осмелились дать своей единственной дочери!.. -- с трудом проговорил он, задыхаясь от волнения.

-- Но, господин аббат, -- убежденно возражала госпожа Эннебон, -- ведь это же должен был быть только фиктивный брак!

-- Фиктивный брак!.. -- воскликнул священник. -- Я не знаю случая, чтобы Церковь освятила такую пародию таинством обручения!

-- О! -- воскликнула госпожа Эннебон, искренне удивленная. -- Возможно ли это? Я ведь сама слышала, как вы однажды рассказывали о папе Григории VII Гильдебранде, благословившем фиктивный брак некоей графини Матильды!

-- Да будет проклят мой язык! -- сказал священник. -- Как смел я говорить об этом, не подумав, чьи уши меня слышат.

Он умолк на минуту, затем продолжал:

-- Уже слишком поздно принять сегодня вашу исповедь. Я хочу поисповедовать вас в церкви. Впрочем, пожалуй, для вас и лучше, если вы будете иметь достаточно времени, чтоб побеседовать наедине со своей совестью. Да и я тоже должен обдумать условия, на которых я, может быть, решился бы дать вам отпущение грехов. Пожалуй, мне придется даже посоветоваться по этому поводу с моим духовным начальством.

Госпожа Эннебон попробовала еще возражать:

-- Я совсем не собиралась исповедоваться. Я пришла сюда только за советом.

Мадам Эннебон рассказала аббату свое дело просто и без особенного конфуза, -- только начать ей было трудно. Она словно предполагала, что он давно все знает: ведь она уже много лет исповедовалась у него -- разумеется, "осторожно" -- и была с ним очень откровенна. Конечно, она была грешницей -- но такой покорной и кающейся! Она много грешила по части прелюбодеяния -- грешила повторно, все вновь и вновь впадая в старый грех, -- но ведь она так трогательно сокрушалась о своей греховности! Кто же решится строго осуждать ее за то, что она имела утешителей в своем соломенном вдовстве? Только неумолимая Церковь могла карать за это, больше никто! Аббат Мюр, суровый служитель Церкви, привыкший, однако, к людским слабостям, до сих пор еще ни разу не отказал в прощении грешнице, преисполненной крепкого желания исправиться. Наконец, о Боже мой, сколько парижан видели мадам Эннебон и красавца Поля де Ла Боалля вдвоем, что, будь только аббат Мюр немножко более светским человеком, он уж давно догадался бы, о каком опасном соблазнителе она так много рассказывала ему на исповедях.

Но аббат Мюр никогда не любопытствовал узнать его имя, и потому разоблачения мадам Эннебон поразили его как гром из ясного неба.

-- Вы пришли за советом? -- повторил он, все еще не вполне опомнившись от неожиданного потрясения. -- О Боже! Какого совета ждете вы от меня, несчастное дитя? Вы с легким сердцем сами загнали себя в такой тупик, что я не знаю, чему мне больше удивляться, вашей бессознательности или вашему безумию? Как? Вы при этом думали, что не совершаете ничего дурного? Вы рассчитывали, что ваша ужасная комбинация даст благие результаты? Но хорош и этот Поль де Ла Боалль, слепо последовавший за вами, давший вовлечь себя в эту авантюру, из которой оба вы можете извлечь для себя только горе и стыд!

-- Господин аббат! -- гордо сказала мадам Эннебон. -- Месье де Ла Боалль меня любит!

Большинство священников испытывают священный ужас, когда слышат слово "любит". Быть может, поддавшись этому ужасу, аббат Мюр ничего ей не ответил. Тогда мадам Эннебон стала дальше излагать свои объяснения...

-- Господин аббат, вы говорите, что я оскорбила Бога. Увы, я уже довольно давно оскорбляла Его, но это не совсем моя вина! Вы ведь знаете, как мой муж покинул меня и какова была наша жизнь в те несколько лет, пока мы жили вместе. Кроме того, вы знаете, что он не настоящий католик, и даже вообще не настоящий христианин, и что моя набожность вызывала его гнев, потому что она могла повредить его карьере. Но не об этом сейчас идет речь. Вы ведь происповедуете меня, не правда ли? Когда? Завтра или послезавтра?.. Сегодня я прошу у вас совета -- до известной степени светского совета... Слушайте, слушайте меня... Я, конечно, не отрицаю, что поступила эгоистично... Да, разумеется, я прежде всего думала о себе... Господин аббат, вы ведь знаете, что не только месье де Ла Боалль любит меня, но что и я тоже люблю... Слушайте, слушайте, я вас прошу! Я хотела создать ему счастливую жизнь и вместе с тем укрепить и свое собственное счастье! Вот и все! И клянусь вам, эта задача казалась мне очень легкой и простой... "Жить его жизнью" -- вот чего я теперь всегда хочу!

Священник поднял обе руки, чтобы остановить ее:

-- О, несчастная! Ну а ваша дочь, ваша дочь! Что вы с нею сделали?

Мадам Эннебон тоже подняла руки.

-- Но, господин аббат, моя дочь могла ведь только выиграть от придуманной мною комбинации! Я ей дала мужа, в достоинствах которого совершенно уверена. Он никогда не будет с ней груб, никогда не оскорбит ее ревностью, не будет зря расточать денег, вообще, не будет делать никаких глупостей... С ним она должна стать счастливой и блестящей дамой, предметом зависти для других женщин... О, без сомнения, этот муж не будет ее любовником. Но разве муж вообще может быть любовником? Вы же, господин аббат, многих исповедуете, а значит, и знаете многое? Ведь в девяти случаях из десяти брак -- простое соглашение, договор, и ничего больше! Разве три четверти всех женщин, даже наиболее добродетельные из них, не ищут интимных радостей вне этих договорных отношений? Будем говорить открыто, без лицемерия и лжи, -- разве я не имела основания думать, что настанет день, когда дочь поблагодарит меня за то, что я уберегла ее от кучи мелких, грязных обязанностей, без которых не может обойтись настоящий брак? Когда не любишь, так противно проделывать все это!

Священник, слушавший ее все время неподвижно, перебил ее тихим, но очень серьезным голосом:

-- Эти мелкие обязанности, о которых вы говорите, Церковь называет супружеским долгом. Христианский брак тоже в первую очередь требует его выполнения. Подумали ли вы о том, что ваша дочь должна будет остаться бездетной?

-- О, Боже, об этом я совсем не думала! -- ответила госпожа Эннебон довольно искренно.

-- Во всяком случае, -- сказал аббат Мюр, стараясь согласовать свои мысли, пришедшие в большой беспорядок, -- брак, заключенный вашей дочерью, совершенно недействителен, за отсутствием мужа. Римская курия без малейшего раздумья расторгнет его.

-- Но мы вовсе не обратимся к римской курии!

-- Это зависит не от вас, а от мадемуазель Изабеллы.

Последние два слова -- "мадемуазель Изабелла" -- он произнес так строго и многозначительно, что госпожа Эннебон испуганно умолкла.

-- Не удивляйтесь моим словам и не обижайтесь на мою пристрастность, -- спокойно продолжал священник. -- Вполне естественно, что в настоящее время меня больше всего беспокоит судьба мадемуазель Изабеллы. Ведь вы сделали все, что вам заблагорассудилось, даже не предупредив ее. Считаясь замужней и в то же время не будучи замужем, она находится под постоянной угрозой смертного греха, -- позвольте не объяснять вам подробно, как и отчего... Я даже не говорю об этой ужасной попытке покончить с собой, до которой вы ее некоторым образом довели... Я не допускаю и мысли, чтоб такое положение вещей могло еще сколько-нибудь продолжаться. Вы не хотите обращаться к римской курии? Хорошо, я понимаю вас. Но если брак этот не будет аннулирован, то он должен стать действительным, настоящим браком, -- одно из двух!

Она слушала его, глядя на него исподлобья. В ее испанских глазах таилось чувственное и мрачное упорство.

После минутного раздумья он продолжал:

-- В таком исходе, -- сказал он вдруг, -- лучше всего то, что вы избавитесь, наконец, от постоянного искушения. Если я правильно понял вас, то ваша дочь не желает больше вас видеть. Я не думаю, чтобы она когда-нибудь отменила свое решение. Если, значит, она желает сохранить мужа, то, вероятно, она упрячет его подальше от вас.

Госпожа Эннебон смотрела на него с ужасной тревогой.

-- А я?.. А что будет со мной? -- спросила она.

Аббат Мюр коротко отрезал:

-- Вы? Вы будете каяться в своем грехе!

Она опустила голову и замолчала надолго. На ее нежном лице, привыкшем выражать только радости -- сладострастные и легкие, изобразилось нестерпимое страдание. Быть может, впервые за всю свою жизнь она познала это чувство.

Наконец, она поднялась со стула. Слабость подкашивала ей ноги.

-- Господин аббат! -- глухо сказала она. -- Вы не должны быть слишком суровы со мной. Вы ведь знаете, есть вещи, просто невыполнимые.

-- Таких вещей нет, -- уверенно ответил священник. -- Кто уповает на Бога, тот не знает ничего невыполнимого.

Мадам Эннебон покачала головой:

-- Конечно, несомненно... -- шептала она покорно и вместе с тем упрямо, -- но вместе с тем... вы не представляете себе, что это значит, господин аббат, не принадлежать любимому человеку -- это еще возможно, отдать его сопернице -- даже и это возможно... Но не видеть его... совсем не видеть...

-- У вас нет выбора, -- сказал аббат Мюр. -- Ведь заявила же ваша дочь своему мужу, что в первый момент ей хотелось призвать на помощь отца?

Мадам Эннебон подскочила от неожиданности:

-- Господин аббат, она об этом давно забыла... Теперь она об этом больше не думает.

-- Она снова подумает об этом, если вы ее принудите к этому.

-- Я? Как я могу принудить ее к этому?

-- Вы отлично понимаете меня, -- отрезал аббат.

Она больше не возражала. Мысли ее метались в беспорядке, она все еще не владела собой.

Священник тоже поднялся со стула.

-- Бедное мое дитя, -- сказал он мягко и приветливо, -- пока вы не примите истинно христианского решения, для вас излишне являться к исповеди.

Она еще раз повторила:

-- Господин аббат, вы не представляете себе...

Затем, словно хватаясь за последнюю надежду, спросила:

-- Ну а что, если я повидаюсь с полковником Эннебон?

-- Он -- ваш муж, -- ответил священник без колебания. -- Боже сохрани, чтобы я отсоветовал вам избегать встречи с ним. К тому же вы обязаны слушаться его... кроме того случая, если он потребует от вас вещей, неугодных Богу. Вы обязаны говорить ему правду, -- я не говорю: всю правду, но во всяком случае правду, свободную от обмана и лжи. Обдумайте это хорошенько.

-- Да, да, да... -- шептала госпожа Эннебон, погруженная в загадочное раздумье.

Она уже направлялась к двери, как аббат Мюр ее внезапно остановил:

-- Дочь моя, -- сказал он, -- подождите минуту...

Он стал перед нею. Его лицо и голос мигом утратили прежнюю суровость:

-- Только минуту, -- повторил он, потупив взор.

Потом, снова глядя ей в лицо, продолжал:

-- Теперь выслушайте вы меня. Мы говорили об очень печальных вещах, и у меня холод на сердце. Разумеется, вы здесь только мадам Эннебон, а не кающаяся грешница, спасение которой Господь поручил мне. Но все-таки мне не хочется отпустить вас без некоторого утешения. Мне хочется дать вам свое благословение. Итак, прежде чем уйти, прочтите молитву: "Исповедуюсь..."


## Глава шестнадцатая


-- Господин аббат, -- повторил двумя часами позже доктор Шимадзу, обращаясь к своему другу, аббату Мюру, -- ваша Франция, действительно, страна противоречивых страстей. Тот случай, который вы только что рассказали, даже мало удивляет меня. Речь идет, в конце концов, о матери и дочери, соперницах в любви...

-- Не совсем, -- поправил аббат Мюр, -- речь идет о матери, которая принесла в жертву свою дочь, даже не отдавая себе в этом отчета...

-- И тем не менее они -- соперницы в любви, -- сказал японец с улыбкой в глазах и на губах. -- О, может быть, сейчас соперничества еще нет, но скоро оно будет. Вы увидите.

Аббат Мюр, нахмурив брови, напряженно думал.

-- Дорогой друг, -- сказал он вдруг, -- вы знаете, как мы, священники, высоко ценим тайну исповеди?

-- Конечно, знаю. Эта тайна священна.

-- Не думайте, что, выдавая эту тайну вам, я забыл свой долг и сан священника. Но дело в том, что рассказанный мною случай входит не столько в компетенцию духовника, сколько...

-- Ну, конечно, я же понимаю, -- перебил его врач, на лице которого все еще играла улыбка. -- Иначе и быть не могло: вы должны были рассказать мне этот случай. К тому же вы ведь ничего мне и не сказали, кроме того, что в настоящее время в Париже имеются мать и дочь соперницы в любви...

-- Да, если вы настаиваете на таком определении.

-- О, я бы на нем не настаивал, если бы оно не было столь очевидно...

Разговор этот происходил в очень тихом ресторане, на узкой террасе, увитой багряно-красным диким виноградом. С этой террасы можно было одновременно видеть реку, ее мосты, гребные и парусные лодки, пароходы, а также дворец, на котором покоится нетленная часть истории. Наступила ночь, осенняя парижская ночь, прозрачная, как летние ночи, но немного свежее. Набережные по обеим сторонам реки засверкали электрическими фонарями.

Священник и врач долго делились воспоминаниями протекших пятнадцати лет, не забывая в то же время и об ужине, который состоял из форелей и пулярки, приготовленной по способу короля Генриха. Дело в том, что аббат Мюр, хоть и питался, согласно церковным правилам, весьма скромно, был от природы очень тонким гурманом. Что же касается доктора Шимадзу, то, оставаясь добрым японцем, он умел превосходно ценить преимущества европейской кухни.

Насладившись вдоволь форелями и пуляркой и запив их великолепным жюрансонским вином, которое заказал доктор Шимадзу, оба друга, как это часто бывает после совместной вкусной еды, направили разговор в сторону философских умозрений. Они стали сравнивать западные нравы с восточными. Увлеченный интересной беседой, аббат, правда, в очень общих чертах, рассказал японцу необычайный случай фиктивного брака между дочерью и любовником матери. Совет дальневосточного ученого представлялся ему весьма ценным в этом деле. И действительно, первые же слова японского врача напомнили викарию Сен-Никола дю Шардоннэ бессмертные слова Паскаля:

"То, что по эту сторону Пиренеев -- истина, по другую сторону -- заблуждение".

Малаккский пролив в мире идей составляет еще более резкую границу, чем высоты Маладетта.

-- Совершенно очевидно, -- согласился сначала Шимадзу, -- что любовное соперничество между матерью и дочерью совершенно недопустимо. Меня оно возмущает, может быть, еще больше, чем вас. Мне оно представляется чем-то абсолютно несовместимым с элементарными законами, которые правят человечеством. Но очень возможно, что мы с вами совсем различно понимаем содержание этих законов... Не мы с вами понимаем их различно, господин аббат, вы да я, а вся ваша западная цивилизация и наша восточная.

-- Мне кажется, что всякая цивилизация, достойная этого названия, должна одинаково осуждать бессовестность и вероломство матери, естественной покровительницы своих детей, которая обдуманно и сознательно губит дочь в угоду собственной страсти, подло злоупотребляя доверием ребенка.

-- Относительно этого можно сказать весьма много... -- ответил японец, снова улыбаясь на свой восточный лад. -- Но я скажу только одно: в обществе, сохранившем разумную иерархию, отец и мать должны обладать неограниченной властью над своими детьми. Разумеется, очень грустно, если родители злоупотребляют этой властью, вместо того, чтобы пользоваться ею для их собственного блага. Но дети не должны судить своих родителей -- разобраться в том, где кончается разумное пользование властью и где начинается злоупотребление ею. Старинная китайская этика на этот счет чрезвычайно строга. Как азиат я больше всего возмущен тем, как смеет дочь соперничать в любви с матерью. И прежде всего я осуждаю не мать, а дочь.

-- Но в данном случае, -- возразил несколько озадаченный аббат Мюр, -- дочь ни в чем ровно не виновата. Вся эта ужасная ситуация создана исключительно матерью.

-- Без сомнения, -- сказал доктор Шимадзу, -- но мать имеет все права, а дочь никаких. Она должна только повиноваться беспрекословно.

-- Повиноваться! -- повторил священник с глазами, широко раскрытыми от удивления. -- О, Боже! Как может эта бедняжка повиноваться? Что ей делать, этому несчастному ребенку?

-- Ничего! Покориться. О такой покорности повествует ваш катехизис. Вообще в вашем катехизисе много замечательных вещей, господин аббат, и я могу под ними расписаться обеими руками, -- и притом вещей совершенно азиатских.

-- Позвольте, позвольте! -- воскликнул аббат Мюр, не желая сдаваться. -- Либо я плохо объяснил вам, в чем здесь дело, либо я плохо понимаю вас. Ведь не хотите же вы утверждать, что несчастная девушка должна согласиться на требования своей матери?

-- Дело совсем не в ее согласии. Она должна была молчать и оставаться в неведении. Ведь мать ничего ей не сказала, не правда ли?

-- По общему убеждению, в этом-то и заключается ее наибольшая вина.

-- Оставим общее убеждение в стороне! Не будем также говорить о матери. Меня сейчас интересует только тот факт, что она дочери ничего не сказала. Дочь, которой мать ничего не сказала, ничего и не смеет знать. Кроме того, в глазах дочери мать всегда должна быть права. Вспомнив о китайском императоре, который, узнав неожиданно о жестоких и несправедливых деяниях своей матери, осмелился громко выразить свое негодование по ее адресу -- и был за это строго осужден всеми китайскими философами и историками. Видите ли, господин аббат, основная ошибка Запада состоит в том, что он слишком выдвигает индивидуальность в ущерб родовому началу. О, я вовсе не хочу быть дерзким. Моей бедной маленькой родине, сокрушаемой бурями и землетрясениями, конечно, далеко до вашей большой и прославленной Европы. И тем не менее вы познали еще не так давно кровавые внутренние потрясения и в будущем познаете еще больше, -- несмотря на все ваши добродетели и блестящие качества. И вот, я убежден, что с вами не случалось бы никаких катастроф, ни в прошлом, ни в будущем, если бы вы не забыли основных законов естества. Господин аббат, человек -- не изолированное существо, он -- сын своего отца и отец своих детей, то есть, другими словами, звено между минувшим и грядущим поколениями. Второе звено зависит от первого, третье от второго. Европа забыла эту элементарную истину. У вас тут основное правило -- "жить своей жизнью" и пренебрегать жизнью других. Живое тому доказательство -- частые убийства, которые совершаются у вас из ревности, и оправдательные приговоры французских судей... Но вернемся к тому случаю, который вас волнует. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется совершенно очевидным, что эта девушка когда-нибудь, рано или поздно, тяжело поплатится за то преступление, которое она совершает по отношению к своей матери.

-- Пусть будет так! -- сказал аббат. -- Но если поплатится дочь, то не считаете ли вы справедливым, чтобы и мать понесла наказание за свой поступок?

-- Конечно, -- ответил ученый азиат, -- но то, что вы называете наказанием, не совсем совпадает с моим понятием наказания. В ваших глазах наказание имеет индивидуальный смысл, а в моих -- фамильный, родовой. Выражаюсь точнее: по-моему, совсем не важно, постигает ли наказание самого виновного или его потомство -- вплоть до седьмого поколения, как утверждают ваши западные священные книги. И заметьте, господин аббат, что ваш европейский образ мыслей находится в противоречии не только с нашими восточными воззрениями, но и собственной вашей религиозной традицией, а также с современной вашей наукой, как биологической, так и специально патологической.

Пожалуйста, не приписывайте мое мнение высокомерию и заносчивости, но я должен сознаться, что считаю ваши взгляды ошибочными... Не налить ли вам еще этого чудесного вина, которое оставляет далеко позади все "саке" моей далекой и скудной родины?

Аббат Мюр не был врагом хорошего вина и протянул доктору свой стакан. Отпив несколько глотков, он вздохнул и сказал с грустью и затаенным протестом:

-- Господу Богу угодно было, чтобы я вмешивался в Его правосудие. Но все-таки мне кажется очень жестоким, когда невинный иногда расплачивается за чужие грехи.

-- Господин аббат, -- заметил доктор Шимадзу, -- на свете нет виноватых, которые не заслуживали бы некоторого снисхождения, и нет невинных, совесть которых была бы абсолютно чиста. Маленькие проступки, которые мы совершаем на каждом шагу, в сумме представляют весьма серьезную величину. Но под ними скрывается одно великое преступление, состоящее в том, что люди в порыве безумия возмутились против Великого Закона -- против здравого смысла, рода, родины и человечества.

Все революции начинаются там, где кончается почитание старших. Неужели и нас, японцев, ожидает такое же.

-- Мой дорогой друг, -- задумчиво сказал аббат Мюр, -- я не отрицаю, что вы, быть может, правы... Но плоть человеческая слаба, и меня интересуют те бедные создания, о которых я рассказал вам эту ужасную и грустную историю. Какое будущее ожидает их, по вашему мнению?

-- О! -- воскликнул японец, глядя на лампу сквозь стакан вина. -- Одно я знаю наверно -- их ожидает смерть. Кто разорвал цепь наследственной традиции, тот не избежит последствий своего поступка.

-- Здесь, дорогой друг, -- возразил священник, -- вы заходите уже слишком далеко: ведь все равно мы все живем, чтобы рано или поздно умереть.

-- Смерть смерти рознь, -- поправил Шимадзу. -- Смена поколений -- не настоящая смерть. Действительно умирает только тот, кто был дурным сыном своих родителей и сам не произвел на свет детей. Жизнь таких людей, в сущности, не что иное, как долгий похоронный марш.


## Глава семнадцатая


Ровно в половине шестого часа утра курьерский поезд из Парижа остановился перед станцией Ванн. Остановка продолжалась всего шесть минут, потому что поезд прибыл с опозданием. В такой ранний час на вокзале не оказалось ни одного носильщика. Ночной мрак усугублялся еще осенним бретонским дождем. К счастью, нашелся любезный путник, который помог госпоже Эннебон выбраться из вагона. Почти тотчас же раздался свисток паровоза, и поезд покатил дальше, в Лориан и Кемпер.

-- О, Боже мой, Боже мой! -- шептала мадам Эннебон, с беспокойством оглядываясь вокруг. -- Зачем я здесь? Какой ужас!

Дождь неторопливо и бесконечно моросил мелкими каплями. Три фонаря бросали тусклый желтый свет на станционную платформу. Кругом царил непроницаемый мрак. Ничего не было видно, кроме четырех рельсов, убегавших в пространство на запад и на восток.

Госпожа Эннебон посмотрела на свои два саквояжа, поставленные любезным путешественником рядом с нею на мокрую платформу. Помощи ей было теперь не от кого ожидать, и она решилась сама поднять свои саки. Держа в каждой руке по одному, она направилась к выходу, освещенному тусклым фонарем.

Она была одна, совсем одна. Поль де Ла Боалль, с тревогой видевший ее отъезд и готовый много дать за возможность сопровождать ее, остался в Париже по безмолвному требованию Изабеллы де Ла Боалль, не терпевшей его отсутствия.

Наконец, госпожа Эннебон достигла выхода, миновала контроль и, выйдя на площадь перед вокзалом, с облегчением опустила свои чемоданы на тротуар. Два отельных омнибуса стояли в ожидании приезжих.

-- "Ле-Коммерс де л'Эпе"! -- раздался голос одного из шоферов.

-- "Л'Отеллери дю Дофен"! -- раздался другой голос, поразительно похожий на первый.

Более проворный из обоих шоферов овладел ее чемоданами и усадил ее самое. В какую из двух гостиниц ее повезут, она не знала.

Прошло две недели с тех пор, как госпожа Эннебон, терзаемая тревогой, отправилась за советом к аббату Мюру. Желанного совета она так и не получила, зато тревога с того вечера еще усилилась. Мадам Эннебон еле жила в течение этих двух ужасных недель.

По возвращении из Рима она поселилась в своем особняке на рю де Серизоль, в то время, как мадам де Ла Боалль подобно американской туристке, остановилась в гостинице "Астория". Едва шестьсот метров отделяли мать и дочь, ставших вдруг совершенно чужими, -- и эти шестьсот метров были целой пропастью. Поль де Ла Боалль украдкой перебегал несколько раз в день из одной квартиры в другую, как прежде в Риме из "Паласа Альберто" в клинику, где выздоравливала Изабелла. И как прежде в Риме, Изабелла, молчаливая и загадочная, казалось, ничего не замечала в странном поведении своего мужа.

Но однажды вечером, поужинав вдвоем с мужем, когда он, как всегда, собирался проститься с ней, она вдруг заметила:

-- Нам придется все-таки внести побольше порядка в жизнь. Надо принять решение.

Затем, глядя в угол на потолок, добавила:

-- Впрочем, я жду письма.

От кого она ждет письма, она не сказала. Но мадам Эннебон, лишь только эти слова были переданы ей, в испуге тотчас же решила, что речь может идти только о полковнике, -- отце Изабеллы. На следующий же день, в надежде предупредить вмешательство мужа, казавшееся ей полнейшей катастрофой, она отправилась с вокзала Орсэй вечерним курьерским поездом в Ванн.

Сидя теперь в плохо отопленном отельном номере среди нераспакованных еще саквояжей, она ждала рассвета. Во всех своих членах она ощущала слабость и томительный страх. Неужели это она, Кристина Эннебон, попала сюда, в эту жалкую провинциальную гостиницу?

Неужели это она предпринимает такой странный, необычный, авантюрный визит?

Ей казалось, что земля разверзлась под нею. По натуре не склонная к отвлеченному умствованию, мадам Эннебон чувствовала только какое-то странное оцепенение и острую печаль: сожаления она испытывала мало, а угрызений совести еще меньше. С удивительной искренностью, свойственной ее характеру, она была убеждена, что не совершила, в сущности, ничего дурного и преступного. Просто ей не повезло -- случай не благоприятствовал ей, вот и все!

Или, может быть, Бог наказывает ее за недостаточное усердие в молитве? Или она не заплатила должными покаяниями за испытанные ею запретные радости?.. В часы тревоги и душевного кризиса старые, затаенные склонности вновь выплывают на поверхность и, быть может, теперь, перед решением своей судьбы, госпожа Эннебон больше, чем когда-либо прежде, почувствовала себя испанкой, хоть, без сомнения, не отдавала себе в этом отчета.

Когда двумя и тремя часами позже, она, наконец, собралась с духом и, поднявшись с кресла, принялась раскладывать свои вещи, чтобы сделать необходимый туалет перед роковым визитом, ради которого предприняла это далекое и безотрадное путешествие, взгляд ее нечаянно упал на собственное ее отражение в зеркале платяного шкафа.

Она увидела себя такою, как была -- правда, утомленной, с покрасневшими глазами и отяжелевшими веками, но все еще поразительно красивой, элегантной и изящной.

То же зеркало отразило и бедную обстановку комнаты -- кровать, покрытую красным ватным одеялом, цветочный горшок и оклеенные дешевыми обоями голые стены...

За окном на улице уже послышался деревянный стук бретонских сабо: в это серое ненастное утро люди уже спешили по своим делам...

Контраст был резок до жестокости. Погружая свои нежные холодные руки, привыкшие к пастам и лосьонам, в грубый таз с водой, мадам Эннебон от жути задрожала.


## Глава восемнадцатая


-- А, здравствуйте, дорогая, вот приятный сюрприз! Вы в Ванн? Ведь когда-то вы утверждали, что можете покинуть Париж только ради Канн или Биаррица?

Так приветствовал полковник Эннебон свою жену, когда она робко переступила порог его рабочего кабинета. Несмотря на ранний час (только что пробило девять), он уже сидел за письменным столом в официальном служебном мундире с золотыми нашивками военной академии на воротнике и с орденом Почетного легион на груди.

Хотя полковник Эннебон и упомянул о сюрпризе, -- вряд ли визит его супруги был для него такой уж неожиданностью.

Это был человек лет пятидесяти с небольшим, хотя на вид ему нельзя было дать больше сорока. Роста он был небольшого, но сложен очень пропорционально. Бритое лицо можно было бы назвать красивым, если бы лоб не был так широк, губы так тонки, а серые глаза так пронзительны. Почти всегда на его лице играла не совсем естественная улыбка, в которой ясно можно было понять элементы иронии и доброжелательства. Впрочем, доброжелательство это вряд ли было столь искренним, как ирония. О, ни в коем случае полковника Эннебон нельзя было назвать злым человеком -- то есть злым в смысле наклонности причинять людям страдания. Но столь же мало полковник Эннебон был склонен доставлять людям радость, если сам он от этого не имел никакой выгоды. Во всяком случае ум, проницательность и хладнокровие были господствующими чертами в его характере, уступавшими, быть может, только одной, выраженной еще резче, -- честолюбию. Честолюбие, глубокое и расчетливое, было главной, быть может, даже единственной движущей силой в его жизни.

Он поднялся со своего места и пододвинул кресло к посетительнице. Но когда она протянула ему обе руки, он взял только правую и учтиво поцеловал ее без дальнейших излияний.

-- Анри, -- прошептала госпожа Эннебон, прислонившись к креслу вместо того, чтобы сесть в него, -- Анри, я вас столько лет не видела...

-- Столько лет!.. -- полугалантно и полунасмешливо запротестовал полковник-супруг. -- Позвольте мне вам не поверить. Я нахожу, что вы теперь моложе, чем были раньше. Только глядя на вас, я замечаю, насколько сам постарел.

Мадам Эннебон попробовала улыбнуться, затем, покачав головой, сказала:

-- Анри, наша дочь замужем. Думаете ли вы когда-нибудь об этом?

-- О, еще бы! -- сказал он. -- Конечно, думаю. Вы имеете в виду тот самый брак, который заставил вас обеих покинуть свои Капуи, чтобы встретиться в Бруттиуме со стариком Ганнибалом?

Он сухо засмеялся, указывая при этом кончиками пальцев на стены своего кабинета, обитые старинным серебристым брокатом с широким бордюром. Полковник Эннебон был очень богат, даже богаче своей жены. Старый бретонский дом, в котором он проживал, был, по его указаниям, превращен в чрезвычайно изысканный и комфортабельный особняк. Ничто не напоминало последнего убежища великого карфагенянина в Италии. Впрочем, госпожа Эннебон сейчас мало интересовалась Ганнибалом и его зимовкой в Бруттиуме. Она только вглядывалась в глаза полковника и еле заметную насмешливую складку на его лбу.

-- Анри, -- сказала она вдруг почти смело, -- Анри, неужели вы действительно ничего не знаете?

Когда полковнику Эннебону смотрели в глаза, он их никогда не отводил в сторону.

-- Действительно ли я ничего не знаю? -- повторил он не торопясь. -- Действительно, я очень много знаю.

Госпожа Эннебон задрожала.

-- Конечно, -- сказала она, -- вы знаете, что Изабелла, ее муж и я были недавно вместе в Риме?

-- Конечно, -- ответил полковник.

-- И, быть может, вы знаете также, что мы оттуда вернулись... и... как мы вернулись?

-- Быть может.

Лицо его оставалось совершенно спокойным.

Мадам Эннебон колебалась.

-- Анри, может быть, вы знаете также?..

На этот раз он перебил ее, слегка пожимая плечами... о, только слегка и весьма вежливо:

-- Ну да, конечно, конечно, моя дорогая... Я думаю, вы уже достаточно знаете меня, чтобы заранее предполагать, что я всегда все знаю, что мне полезно знать.

Она спросила его с большим оживлением:

-- Изабелла вам писала?

Он удивленно приподнял брови -- правую немножко выше, чем левую.

-- Разве моя дочь не имеет права писать мне? Во всяком случае, писала она мне или нет, -- вас это не касается.

Затем, небрежно откинувшись в свое кресло, он заметил:

-- Но все это только приближает меня к вопросу: чему я обязан удовольствием и честью видеть вас у себя. Прошу вас говорите прямо, без предисловий. О чем вы хотите спросить меня, дорогая?

Госпожа Эннебон неизбежно должна была объясниться.

Во время ее объяснений полковник Эннебон сидел, опершись локтем о стол и рукою подпирая подбородок. Он не проронил ни одного слова, а только слушал с обычной улыбкой на губах. Взгляд его был неподвижен. Лишь когда мадам Эннебон кончила, он заговорил сам.

-- Все это глупости, -- сказал он спокойным, почти ласковым тоном, -- глупости и вздор! Ах, бедняжка Кристина, я узнаю вас в этой ужасной истории! Вы мне немножко напоминаете того, кто бросился в реку, чтобы спастись от дождя. Впрочем, все это дело меня мало касается. Я не испытываю ни малейшего желания вмешиваться в ваши отношения с дочерью и зятем. Впрочем, если вы меня к этому вынудите, мне все-таки придется вмешаться... Кстати, каковы ваши намерения? Я, очевидно, очень недогадлив, потому что до сих пор не сообразил, с какою, осмелюсь сказать, заднею мыслью вы явились ко мне. Ведь у вас должна была быть какая-нибудь определенная цель, чтобы предпринять в эту милую ноябрьскую погоду путешествие ко мне -- на расстояние в пятьсот шестьдесят шесть километров от Парижа.

Она закашляла, словно подыскивая подходящие слова для ответа. Прежде, чем она успела найти их, он продолжал:

-- Несомненно, вы приехали сюда не для того только, чтобы рассказать мне все это... В таком случае ваша поездка была бы совершенно излишней... Столь же мало вы нуждаетесь, конечно, и в моем совете...

Она искренне удивилась:

-- Отчего я не нуждаюсь в совете?

Он ответил, улыбаясь по-прежнему:

-- О, дорогой друг, в совете нуждается только тот, кому предстоит выбор между двумя решениями, а у вас ведь выбора никакого нет, не правда ли? А следовательно...

Она посмотрела на него вопросительно.

-- Ну да, конечно! -- сказал он, причем насмешливая складка на его лбу еще несколько углубилась. -- Быть может, я ошибаюсь, но и в самом деле, я не вижу для вас никакого другого исхода, кроме одного -- услать молодую чету как можно дальше, а самой никогда больше не встречаться с господином де Ла Боалль.

Госпожа Эннебон так тряслась от волнения, что и полковник, сколько он ни старался придать себе рассеянный и равнодушный вид, тоже невольно начал волноваться. Даже его всегда ровный голос на несколько секунд изменился: казалось, полковник почувствовал к госпоже Эннебон некоторое сострадание...

-- Кажется, я задел ваше больное место? Я знал это и потому прошу извинения: я слишком легко говорю о вещах, которые так сильно волнуют вас. Если бы нас слышали посторонние люди, они наверное сказали бы, что в мое ремесло мужа не входит суждение о романах моей жены. Что делать?.. Увы, признаюсь в отсутствии такта! Я уже больше не парижанин, хотя, быть может, скоро снова стану парижанином.

Он не без намерения сказал эти несколько последних слов. Но госпожа Эннебон не расслышала их. Он незаметно пожал плечами, а затем продолжал в тоне полнейшего безразличия:

-- Во всяком случае прошу извинения. Тем не менее, совершенно очевидно, что то решение, которое я вам рекомендую, есть единственное возможное для вас. Вы со мною несогласны? Обдумайте хорошенько!

Она что-то невнятно пролепетала.

-- Во всяком случае, -- добавил он отчетливо, -- таково мое решение.

Старинная бретонская зала, в которой полковник Эннебон устроил свой рабочий кабинет, была очень изысканна -- роскошная обивка стен, ковры, античная мебель и дубовый потолок, украшенный резьбой и живописью. Но полумрак придавал комнате какой-то отпечаток грусти, свойственной всей этой древней атлантической провинции, в которой солнце светит только сквозь густую пелену облаков и тумана. Когда над госпожой Эннебон разразился, наконец, удар рокового приговора, который все время казался ей предотвратимым, она машинально огляделась вокруг. Никогда впоследствии она уже не была в состоянии забыть эти мягкие кресла и письменный стол, похожий на массивный барьер уголовного трибунала.

...Никогда не встречаться с Полем де Ла Боалль! Жить в ожидании близкой и окончательной разлуки с ним!.. Ждать его отъезда с Изабеллой!

-- Другого исхода нет, -- повторил полковник Эннебон несколько мягче. -- Как, собственно говоря, вы представляете себе это дело иначе? Неужели вы серьезно думали о разводах, о новых браках? Или вы надеялись на целебную силу времени? Поймите, что я не соглашусь ни на какое иное решение. Ведь прежде всего пришлось бы мне развестись с вами. В юридических основаниях, признайтесь, у меня бы не было недостатка. Но я еще больше, чем вы, боюсь скандала, особенно потому, что именно теперь он может мне сильно повредить. Дело в том, что как раз в настоящее время... будем говорить открыто, нечего играть в прятки!.. Я ожидаю радикальной перемены в своем положении. Мои давнишние друзья постепенно снова становятся у власти. Меня в самом ближайшем будущем произведут в генералы и назначат на один из самых видных постов в генеральном штабе. Я вовсе не желаю, чтобы какая-то грязная история, которая скомпрометирует мою дочь и мать моей дочери, помешала мне в моей карьере. И вы достаточно знаете меня, чтобы понять, что я не позволю вставлять мне палки в колеса. Но я предпочитаю как можно меньше вмешиваться во всю эту историю. Разумеется, я не могу допустить разглашения вашей связи с Полем де Ла Боалль... Достаточно уже того, что, несмотря на традиционную привилегию мужа узнать последним о любовных приключениях жены, я уже давно осведомлен обо всем, и притом из нескольких источников... Одним словом, я больше не могу безучастно относиться к вашим затеям. Разумеется, я не отрицаю, что предоставил вам в свое время полную свободу, -- но я ограничил ее одним условием: что вы ею не будете злоупотреблять. Условие это вами нарушено, и теперь мне придется поэтому покончить с нею.

-- Клянусь вам, -- воскликнула госпожа Эннебон, -- что отныне я буду самой благоразумной женой на свете...

-- Я тоже рассчитываю на это, -- подтвердил полковник. -- Значит, между нами царит полное согласие, потому что необходимой предпосылкой для вашего благоразумия является немедленный отъезд Изабеллы с ее мужем.

-- Но вы забываете, -- возразила госпожа Эннебон, -- что ваша дочь отказывается от каких бы то ни было сношений со мною. Как же мне передать ей ваше желание и убедить ее в разумности такого решения?

-- О! -- воскликнул полковник с некоторой небрежностью в тоне. -- Я вовсе не желаю напрасно затруднять вас. Изабелла уже извещена обо всем, не беспокойтесь. И я имею полное основание предполагать, что ее желания всецело совпадают с моими. Вам даже не придется уведомлять беднягу Ла Боалля: этим уж займется его жена. В сущности, она только теперь вступает в свои законные права. Было бы даже как-то неприлично, чтобы теща вмешивалась в отношения между новобрачными. Я усиленно прошу вас воздерживаться от такого вмешательства. Послушайтесь моего совета: уже теперь откажитесь от свиданий с де Ла Боаллем. Поверьте мне, так будет лучше.

Госпожа Эннебон, бледная как полотно, неподвижно смотрела на полковника.

-- Анри, -- сказала она с усилием, -- Анри! Поль де Ла Боалль любит меня. Может быть, вам это непонятно, потому что вы никогда никого не любили. Но Поль де Ла Боалль не согласится покинуть меня.

-- Ах, дорогая! -- спокойно возразил полковник Эннебон. -- Чувства одно, а реальные интересы -- совсем другое. Господин де Ла Боалль начнет, конечно, с обследования своего сердца, а кончит обследованием кармана. Если я говорю "кармана", то имею в виду и ваш карман, и даже мой, -- имейте это в виду! Ибо оба мы -- и вы, и я -- конечно, исполним все, что от нас потребуется. А затем не забывайте, что Изабелла очень хорошенькая девушка, -- конечно, не такая красавица, как вы, но зато на девятнадцать лет моложе вас. Дорогая моя, это что-нибудь да значит!.. Да, впрочем, не в этом дело: вы знаете теперь мою волю и знаете также, что у меня есть средства настоять на ней. Значит, дело решено... Вероятно, вам известно также, что курьерский поезд в Париж отходит в двадцать сорок.


## Глава девятнадцатая


-- Никогда, ни за что! -- воскликнул сначала Поль де Ла Боалль, когда мадам Эннебон, вернувшись из Ванн, сообщила ему ультиматум полковника Эннебона.

Он смотрел на нее с тоскою, сознавая, что живет и дышит только ею.

Ей было тридцать восемь лет, а ему едва минуло тридцать. Она уже много жила. Он еще совсем не жил. Было много причин, отчего она так сильно притягивала его к себе -- как железо к магниту.

Она так властвовала над ним, что он слепо последовал за нею в ужасный тупик, из которого они теперь не могли выбраться.

Что же касается Изабеллы, то в его глазах она была ребенком, и притом нелюбимым ребенком. Он принял ее из рук Кристины Эннебон с таким чувством, как если бы принял какое-нибудь произведение искусства или балованное домашнее животное. Он с первого же момента старался обходиться с нею деликатно -- к этому его вынуждала не только природная вежливость (Поль де Ла Боалль, можно сказать, был профессионально вежлив), но также смутное сознание трагической несправедливости по отношению к этой доверчивой и в то же время встревоженной девушке. В несправедливости этой участвовал он сам, хотя и не отдавал себе в этом полного отчета. Но впоследствии римская катастрофа резко переменила положение. С той поры Поль де Ла Боалль питал инстинктивное отвращение к этому созданию, неожиданно обнаружившему при всей своей безгласности так много решимости и упорства. Отвращение это было смешано со страхом -- и в то же время Поль де Ла Боалль жалел ее.

В настоящий момент, протестуя против решения полковника Эннебона, он с негодованием отвергал мысль об отъезде и громко восклицал:

-- Никогда, ни за что.

И в то же время он смутно сознавал, что протест его бессилен, как ребячий каприз, и что рано или поздно ему придется склониться перед неумолимой чужой волей -- не столько перед волей худого, жестокого и холодного человека в Ванн, продиктовавшего жене свое требование, сколько перед волей его дочери. Хотя она обо всем этом не проронила в Париже ни одного слова, а только молчала и выжидала.

"Конечно, не такая красавица, как вы, но зато на девятнадцать лет моложе вас", -- сказал полковник Эннебон, человек чрезвычайно проницательный, хотя и не особенно сложный в своей душевной конструкции.

Собственно говоря, он формулировал тем самым не столько аргумент настоящего, сколько аргумент будущего.

Пока что Поль де Ла Боалль во всем свете видел только госпожу Эннебон -- ее одну... Чтобы сохранить ее, он был готов бросить все-- и карьеру и репутацию. Это она заботилась о его будущности, апеллировала к его рассудку. В ее заботе было много материнского ясновидения и самопожертвования.

-- Изабелла в союзе со своим отцом может теперь сделать все, что захочет. Они угрожают нам двумя разводами, из которых оба мы выйдем разбитые, раздавленные. Надо покориться, надо уступить им -- на время... Уезжай из Парижа вместе с ней -- куда она захочет. Я буду тебя ждать и готовить почву для твоего возвращения.

"Нам надо внести побольше порядка в жизнь и принять определенное решение", -- несколькими днями раньше сказала Изабелла де Ла Боалль.

Поль де Ла Боалль тогда ничего не ответил, потому что не совсем понял действительный смысл ее слов.

Через два дня после возвращения госпожи Эннебон из Ванн в Париж, Поль де Ла Боалль осмелился сам затронуть этот опасный вопрос:

-- Изабелла, надо же, наконец, как-нибудь с этим делом покончить и заново организовать нашу жизнь... принять какое-либо решение...

Взгляд ее оставался неподвижным.

-- Да? Ты думаешь?

Час спустя он с усилием над собой повторял слова, продиктованные ему Кристиной Эннебон.

-- Да, я знаю, я во многом виноват перед вами... Хотя, может быть, и не настолько сильно виноват, как думаете вы... Во всяком случае, мне кажется, что первым долгом мы должны переменить обстановку... Уехать куда-нибудь. Мы уедем вдвоем -- вы и я. Париж вам совсем не нужен... Впрочем, сюда скоро переселится ваш отец -- вы это знаете. Итак...

Она безмолвно смотрела на него.

-- Итак, -- продолжал он, -- мы должны уехать, вы да я, куда-нибудь, далеко-далеко... все равно куда. Прошу извинить меня, что я так неожиданно предлагаю вам это... Но невозможно бесконечно сохранять нынешнее положение... Есть ли у вас какое-нибудь специальное желание? Я хочу сказать: любите ли вы какую-нибудь страну особенно? Мы уедем на шесть месяцев или на год...

Про себя он думал: "Или меньше"...

А она подумала вслух:

-- Или больше...

Он молчал, не смея возражать.

-- Я всецело согласна с вами, -- ответила она спокойно. -- И я знаю, что мой отец тоже думает, как вы. Итак, дело решено. Что касается страны, то я никогда ничего не знала по географии и готова поверить, что Пекин находится в Америке. Словом, выбор маршрута я предоставляю вам. Кстати, чем раньше состоится наш отъезд, тем лучше: ведь я с самого нашего возвращения из Рима не распаковывала чемоданов -- до того я была уверена, что вы скоро почувствуете потребность в перемене воздуха. Итак, не отправиться ли нам через неделю? Или завтра?


## Глава двадцатая


Они уехали через две недели -- сначала в Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. Из Бордо они отбыли как раз в тот самый день, когда полковник Эннебон, произведенный в генералы, занял на рю Доминик свой новый пост, один из самых видных во французской армии.

Тремя днями раньше зюд-экспресс доставил Изабеллу и Поля де Ла Боалль на Сен-Жанский вокзал. На платформе в Бордо их встретили горничная и лакей, выехавшие из Парижа за день до них. Погода была самая обычная для атлантического побережья -- теплая и дождливая. Зюд-экспресс прибывает в Бордо в половине шестого утра. В декабре в этот час бывает еще совсем темно, как ночью. Во время всего путешествия они не произнесли ни одного слова, хотя двухместное купе и располагало к интимной беседе. Столь же мало говорили они, подъезжая в извозчичьей пролетке по узким пригородным улицам к гостинице. Мокрые тротуары отражали желтый свет фонарей.

В Бордо им предстояло провести двое суток в ожидании парохода. За это время нужно было закончить все приготовления к далекому и длительному путешествию. Такие дни бывают всегда очень опасны: путешествие уже начато, но возможность возвращения назад еще не отрезана.

Отель "Монтрэ", котором остановилась чета де Ла Боалль, принадлежит к числу издавна знаменитых бордоских гостиниц, обставленных по-старинному и помещающихся в узких центральных улицах города. Как раз на той самой улице, против отеля "Монтрэ", находится прославленный ресторан "Шапон Фэн", над которым тоже устроена гостиница.

Изабелла, молчаливая и задумчивая, глядела в окно, завешенное белыми тюлевыми занавесками, на мокрую от непрерывного дождя и почти пустую бордоскую мостовую. С соседнего рынка доносился запах овощей. Изабелла вспомнила Рим и "Альберто-Палас".

Там все светилось, блистало и сверкало, несмотря на глухую тревогу, уже угрожавшую ее душевному покою. Здесь все было мрачно и скорбно. И все-таки ее нынешнее состояние уже нельзя было назвать отчаянием...

Прижавшись лбом к окну, она смотрела на улицу, но ничего не видела...

Ничего не видела... Не видела, что в одном из окон отеля, против гостиницы "Монтрэ" занавеска время от времени отодвигалась в сторону и два глаза пристально смотрели на нее...

Сутками раньше своей дочери и зятя в Бордо прибыла госпожа Эннебон и остановилась в гостинице "Шапон-Фэн". От нее потребовалось немало решимости, чтоб предпринять это тайное путешествие: твердое желание прибывшего в Париж генерала Эннебон прекратить всякие отношения между женщиной, носившей его имя, и человеком, упоминавшимся всегда рядом с нею, было ей хорошо известно. Но ничто не могло устоять против властной, деспотической потребности еще раз, в последний раз перед долгой разлукой, повидаться с возлюбленным. Впрочем, разлука эта представлялась ей только томительным антрактом между безумной любовью в прошлом и безумной любовью в будущем.

-- Я люблю и любима, -- говорила она, нахмурив брови. -- Безумны те, кто хочет разлучить навсегда женщину и ее избранника. Я знаю и уверена, что все препятствия, которые соорудят между мною и Полем де Ла Боалль, разлетятся в прах, как только мы окажем серьезное сопротивление... я и он... мы оба...

Она вдруг замолчала, задумавшись о нем, который уезжал от нее далеко, уезжал не один...

-- Он не любит ее, -- убеждала она себя самое, -- он никогда не полюбит ее.

Но мысль, что он уедет без последнего поцелуя, без прощальной клятвы любви и верности, была для нее невыносима. Она отправилась в Бордо днем раньше, чем они, ради одной прощальной ночи с ним...

-- Поезжай с нею куда хочешь, поезжай, куда она хочет. Утоми ее, усыпи ее. Если у тебя хватит сил, то сломи ее: она мне причинила слишком много зла, чтоб я чувствовала к ней какое-либо сострадание. Словом, делай все, что ты должен делать, но не забывай, что я жду тебя и что я никогда не устану ждать тебя.

Обнаженная, она крепко держала его в своих объятиях на широкой отельной кровати, в которой произошла их последняя встреча. Украдкой, как вор, он покинул после полуночи гостиницу "Монтрэ" чтобы перебежать через улицу... Она любила его в эту последнюю ночь с убийственной страстью и ненасытной жадностью. Эта заурядная светская дама, любительница путешествий и столичных развлечений, драгоценностей и безделушек, роскоши и блеска, вдруг превратилась в трагическую любовницу, лишь только у нее захотели отнять ее возлюбленного. Она уже готова была признаться себе, что наивная и безумная затея, предпринятая ею, чтобы сохранить за собой своего избранника, коренилась не столько в ее страсти, сколько в склонности к пикантным приключениям, интриге, непредвиденным осложнениям, остроумным мелким обманам... Но как все это было теперь далеко! Женщина, державшая в своих объятиях Поля де Ла Боалль, забыла все, кроме несравненной сладости этих объятий. Кристине Эннебон было тридцать восемь лет, а для женщины, привыкшей к любви, этот возраст -- самый страстный.

Впрочем, Поль де Ла Боалль отвечал на ее страстность полной взаимностью. Чувственная власть зрелой женщины над мужчиной, который значительно моложе ее, имеет равной себе только ответную власть молодого мужчины над зрелой женщиной. Такие связи были бы самыми крепкими на свете, если бы только они выдерживали испытание времени...

Но в эту ночь, последнюю, прощальную ночь, Поль де Ла Боалль и Кристина Эннебон не думали о времени, забыли о нем совсем...

В конце осени светает поздно. Было еще совсем темно, когда Поль де Ла Боалль снова перебежал улицу, чтоб из гостиницы "Шапон-Фэн" попасть в гостиницу "Монтрэ". При этом он бросил беспокойный взгляд на окно комнаты, которую занимала Изабелла де Ла Боалль. Ни в одном окне не было света. Да если бы кто-нибудь в одном из этих темных окон и смотрел на улицу, вряд ли он мог бы как следует разглядеть силуэты ночных прохожих.

Точно так же сомнительно, видела ли Изабелла два дня спустя, отплывая с Полем де Ла Боалль на пакетботе в далекое море, среди собравшейся на пристани толпы провожающих свою мать, сидевшую в отдалении в открытом автомобиле. Поль де Ла Боалль видел ее и вглядывался в нее пристально, словно желая надолго запечатлеть в памяти ее образ.


## Глава двадцать первая


Миновала осень, а за ней и зима, тысяча девятьсот двенадцатый год сменился тысяча девятьсот тринадцатым. И снова наступила весна, а за весною лето, и опять они сменились осенью и зимой... В тех странах, которые посещала Изабелла де Ла Боалль со своим мужем, все эти времена года были обратны европейским, так что они совершенно перепутали их в сознании.

Со времени отъезда их из Бордо прошло уже почти два года. Но они потеряли счет месяцам и годам, -- то им казалось, что они путешествуют уже десять лет, то -- что всего только полгода.

В мае 1914 года случилось одно происшествие, которое они нашли необыкновенным...

В 1914 году Фор-де-Франс на острове Мартиник еще не был тем знаменитым средоточием роскоши и спекуляции, каким он стал после окончания мировой войны в 1919 году. В те времена там еще не было ни одной приличной гостиницы, и потому неудивительно, что Изабелла и Поль де Ла Боалль воспользовались широким, несколько старомодным гостеприимством одного из здешних плантаторов и промышленников, чистокровного креола. Таких старинных испанских фамилий здесь имеется несколько. Некогда они сосредоточивали в своих руках все богатство этого края, пока в большинстве случаев не разорились в результате демагогии и политиканства.

Изабелла и Поль де Ла Боалль, получившие рекомендательные письма к одному из таких нотаблей -- Фернандо Воклену, были приняты им, его женой и сыном с радушием и любезностью, свойственными старым колониальным семействам. За ними ухаживали, как за путешествующими принцем и принцессой.

Фернандо Воклен, патриарх многочисленной разросшейся семьи, был человек лет шестидесяти пяти, хотя чувствовал себя по-прежнему тридцатилетним. Всю свою жизнь он провел в самых невероятных приключениях: дуэли следовали за дуэлями, одна безумная затея за другой, скандал за скандалом -- повсюду, в обеих Америках и в Европе. Даже в преклонном возрасте он не останавливался перед похищением чужой невесты или жены. Уже раз двадцать безумная расточительность доводила его до полного разорения, но в последний момент его всякий раз спасали собственная ловкость и счастливый случай. В конце концов он не только не развеял по ветру богатого наследия своих предков, -- более благоразумных, чем он, но менее любимых богами... и богинями, -- но еще сильно умножил его.

Случайно в то время, когда чета Ла Боалль прибыла в Фор-де-Франс, Фернандо Воклен не находился в отъезде -- ни в Париже, ни в Новом Орлеане, ни в Кубе, ни в Неаполе, ни в Севилье, ни в Буэнос-Айресе. Он был дома и принял сам своих гостей, -- принял с тем большей охотой, что они были рекомендованы ему одной из его бесчисленных подруг не то в Лиме, не то в Вальпарайзо.

Разумеется, он неизбежно влюбился в Изабеллу де Ла Боалль, которая после двадцатимесячного супружества сохраняла все ту же загадочную девственную грацию. Он влюбился так, как это свойственно креолам, -- без излишней скромности и тайны. Впрочем, ни его жена, пожилая дама воскового цвета, давно привыкшая к галантным приключениям своего супруга, ни его сыновья, сильные парни, тоже любившие погулять и покутить вне дома, не находили в этом ничего необыкновенного и предосудительного. Что же касается Поля де Ла Боалль, то если он и испытывал при этом некоторое смущение и неловкость, то во всяком случае старался не показывать их. Несмотря на привычку, выработавшуюся за время столь продолжительного свадебного путешествия, он оставался в обществе своей жены все так же робок и молчалив, как прежде. Если бы кто-нибудь мог наблюдать их наедине, он, наверное, был бы поражен этой натянутостью, так явственно царившей между ними.

Впрочем, Фернандо Воклен не замечал этой натянутости или делал вид, что не замечает. Он принадлежал к тем людям, которые, имея перед глазами предмет своего вожделения, не видят, кроме него, ничего. С первого взгляда увлекшись Изабеллой, он занимался только тем, что ухаживал за нею, ухаживал пышно и расточительно, не обращая ни малейшего внимания на ее мужа, -- кроме тех случаев, когда этого требовала вежливость. Фернандо Воклен был вежлив -- особенно по отношению к своим гостям. Но вежливость ни на кого больших стеснений не налагает, да к тому же Фернандо Воклен не привык задумываться о мужьях тех женщин, за которыми ухаживал.

Знаки внимания со стороны Фернандо Воклена были блестящи, но старомодны. Он начал с роскошных пиршеств, затем перешел к далеким поездкам и серенадам.

Гости и хозяева отправлялись в автомобилях и верхом в Абсалон, на Мон-Пеле, в Сен-Жозеф и Сен-Жакоб. Госпожа де Ла Боалль в совершенстве владела женским искусством "не понимать", чего от нее хочет поклонник. Это еще сильнее разжигало Фернандо Воклена и, верный своей обычной тактике, он пустился в еще большие экстравагантности. Он стал даже заговаривать о большой охоте, которая потребовала бы далекой поездки, так как на Мартинике нет дичи...

Случайно он услышал, что какой-то очень даровитый испанский художник недавно прибыл на Гваделупу, чтобы изучить местную растительность по поручению какой-то фильмовой звезды из Лос-Анджелеса. Предприимчивый креол тотчас же решил отправиться из Фор-де-Франс в Басс-Tepp, чтобы разыскать художника и за любую цену привезти его на Мартиник, где он должен был написать портрет госпожи де Ла Боалль. Испанец, любивший все неожиданное и живописное, не заставил себя долго уговаривать и последовал за Вокленом вместе со своим другом и спутником.

Изабелла де Ла Боалль, к великой радости Фернандо Воклена, со смехом согласилась, чтоб "знаменитый художник", соотечественник Зулоаги, написал ее во весь рост. И вот, в чудесный летний вечер, перед самым ужином, к дому креола подъехали оба новых гостя. Каково же было изумление Изабеллы и ее мужа, когда они узнали в них своих старых друзей из Биаррица и Сен-Жак де Люз -- Перико Арагуэса и Фреда Праэка!

Последовали взаимные приветствия со всеми "охами" и "ахами", как полагается в таких случаях. Несмотря на всю предприимчивость Фернандо Воклена, колониальная жизнь совершенно лишена того разнообразия, которое так привычно нам, европейцам, и в частности французам. Мы воспринимаем неожиданность как повседневное явление. Совсем иначе обстоит дело на Мартинике. Случайная встреча со светским художником и баскским помещиком была здесь исключительным, экстраординарным событием, заслуживавшим всяческого удивления. Арагуэс, разговорчивый, как всегда, не преминул тотчас же рассказать, как он, собственно, попал на Антильские острова...

Действительно, единственной причиной его поездки было поручение богатой американской артистки, с которой он в прошлом году познакомился в Биаррице. Там он написал с нее большой портрет. Та же самая дива, помешанная на писаных цветах, сначала заказала художнику тридцать полотен с орхидеями, розами и гортензиями, а потом, считая этот заказ недостаточным, пожелала обладать целым тропическим девственным -- или почти девственным -- лесом, который должен был покрывать все четыре стены ее голливудского вестибюля... Всего это составляло метров двести или триста ослепительных фресок. Она требовала, чтобы моделью для них служила действительная природа берегов Амазонки и Ориноко. Как человек практический, Перико Арагуэс решил, что гваделупские цветы красивее бразильских и венесуэльских и что Басс-Tepp доступнее, чем Манаос или Боливар. Так как заказчица предоставила ему полную свободу выбора, то он и отправился на Антильские острова.

На Гваделупе он пробыл едва неделю, как Фернандо Воклен стал уговаривать его переехать на Мартиник. При всей своей любви к перемене мест, Арагуэс не без сожаления покинул роскошные леса, окружающие Суфриер.

-- А разве господин Праэк тоже стал художником? -- спросила Изабелла де Ла Боалль. -- Он вместе с вами путешествует в поисках экзотических цветов? И ради Антильских островов он покинул Биарриц?

Она с интересом смотрела на молодого человека, который после первых приветствий сразу умолк. Арагуэс, глядя со стороны то на нее, то на него, вспомнил о прежних проектах брака между Изабеллой Эннебон и Фредом Праэком.

Пока Перико Арагуэс колебался в поисках ответа, за него ответил с улыбкой сам Фред Праэк:

-- Мадам, Перико -- лучший из моих друзей. Он заметил, что в последний сезон я сильно скучал в нашем чудесном баскском краю, который раньше так сильно очаровывал меня, но после порядком надоел. Отправляясь в путешествие, он предложил мне сопутствовать ему. Я согласился, и вот мы путешествуем теперь вдвоем.

Госпожа де Ла Боалль слушала его очень внимательно.

-- Действительно вам надоело на родине? -- спросила она. -- Это довольно странно в вашем возрасте и при вашем положении в обществе...

Он ответил с оживлением:

-- Но, мадам, ведь я же собой ровно ничего не представляю! Вы это превосходно знаете!

Вероятно, после этой реплики последовало бы тягостное молчание, если бы Фернандо Воклен, потрясенный открытием, что его гости давно знакомы друг с другом, не стал громко удивляться малым размерам земной планеты.

-- Что касается цветов и лесов, -- сказал он в заключение, -- то, раз вы все так интересуетесь природой, я покажу вам недалеко отсюда места еще красивее, чем в Гваделупе. Мадам, я обещал вам великолепную охоту и рыбную ловлю. Обязательно это должно быть устроено.

Поль де Ла Боалль, который не хотел окончательно быть отнесенным на задний план -- это воспрещалось не столько его тщеславием, сколько соображениями светского приличия, -- счел нужным немножко удивиться. Дипломат по профессии и спортсмен по призванию, он кое-что понимал в охоте и не был совершенным невеждой в географии.

-- У меня нет никаких возражений ни против цветов, ни против лесов, ни против рыбной ловли... -- сказал он. -- Но неужели вы всерьез собираетесь дать нам пострелять здесь в какого-нибудь зверя или птицу? Здесь, на Мартинике?

-- Зачем обязательно на Мартинике? -- гордо возразил Фернандо Воклен. -- Неужели вы считаете меня обитателем этого острова?

-- Я нахожу этот остров очаровательным, -- вежливо и любезно ответил Поль де Ла Боалль.

-- Он слишком мал для меня. Я не житель Мартиники. Я житель Антильских островов и окрестных земель -- Америки и Европы! Прошу вас извинить, что я принимаю вас на этом крохотном островке, -- это случилось только оттого, что вам благоугодно было приехать сюда. Но охота произойдет невдалеке отсюда -- по ту сторону пролива. Не пугайтесь -- море тут не широко.

-- Великолепно! -- весело воскликнул Арагуэс. -- Итак, мы отправимся куда-нибудь в окрестность Мартиники -- Бразилию или Боливию.

-- Гораздо ближе! Мы даже не выедем за пределы мартиникских "пригородов". Мои Антильские острова гораздо разнообразнее, чем вы думаете. Мадам, поездка продолжится всего лишь двенадцать или пятнадцать часов на превосходном, комфортабельном корабле. Вас это не пугает? Нет? Ну и чудесно! Я прошу вас только предоставить мне для необходимых приготовлений три дня. А пока что будем развлекаться здесь, как умеем. Ну вот, сейчас мы поужинали и можем отправиться на нашем Бюйке в город, в Савану. Там мы выпьем освежительного вина у Бедиа под манговым деревом, полюбуемся стройными кокосовыми пальмами, а потом, при свете луны, медленно двинемся назад, домой.

Каждый чистокровный креол в душе поэт. Фернандо Воклен был вдвойне поэт, потому что всегда в кого-нибудь был влюблен.

Французы еле заметно улыбнулись лирической сентиментальности хозяина, но предложение его приняли.


## Глава двадцать вторая


"Три дня для необходимых приготовлений", -- сказал Фернандо Воклен.

Действительно, больше ему и не понадобилось. Этот старый человек, увлекающийся, как юноша, и привыкший приводить в исполнение всякий свой каприз, хорошо знал роль соблазнителя. Женщины любят необыкновенные затеи, и госпожа де Ла Боалль не сочла нужным какой-нибудь шуткой или деликатной остротой остановить его пыл.

Так или иначе на третий день к Фор-де-Франс подошла великолепная английская яхта, которую пришлось вызвать по телеграфу из Кингстона на Ямайке. Фернандо Воклен, имевший друзей повсюду, в поисках подходящего судна хотел сначала воспользоваться крейсером, принадлежавшим какому-то богатому янки во Флориде. Но от Майами до Фор-де-Франса тысяча четыреста миль, тогда как от Кингстона до Фор-де-Франса только девятьсот сорок. Фернандо Воклен, которому не хотелось долго ждать, отдал поэтому своему британскому другу предпочтение перед американским. Английская яхта покрыла в шестьдесят часов все расстояние от Ямайки до Мартиники.

-- Нет, дорогой месье Воклен, в самом деле скажите, наконец, куда вы собираетесь нас повезти? -- спросил Перико Арагуэс перед тем, как сесть на яхту, ожидавшую их в саванской гавани.

-- На Табаго, -- это в двух шагах отсюда!

-- Табаго?

-- Ну, да! Впрочем, действительно, этот островок мало известен. Там, должен признаться, не очень много дичи, но все-таки еще недавно я застрелил на Табаго несколько великолепных попугаев, расцвеченных всеми цветами радуги. Это, так сказать, дамская дичь... Она годится и для художников.

-- Ладно, ладно! Извините мою испано-французскую неосведомленность... Где же находится ваш Табаго?

-- Да я же сказал вам -- в двух шагах. На этой яхте, -- он с гордостью указал пальцем на английское судно, -- мы выпьем чаю, поужинаем и поспим. А завтра утром на рассвете мы уже будем на Табаго.

После обеда и обычной "сиесты" все общество отправилось в двух "фордах" (у Фернандо Воклена не было недостатка в автомобилях) на пароходную пристань в Савану. В поездке участвовали чета Ла Боалль, Арагуэс и Праэк, старший сын Воклена с молодой девушкой из Луизианы, которую Фернандо наметил ему в невесты, и Фернандо Воклен сам. Участие остальных детей, равно как и жены, он счел излишним: вся поездка была предпринята и так великолепно организована им с единственной целью понравиться своему нынешнему божеству -- прелестной, обворожительной и немного загадочной Изабелле.

Британская яхта действительно была великолепна. Для каждой пассажирки и для каждого пассажира имелась отдельная каюта с ванной и резервуаром пресной воды. Гостиные и столовые помещались выше, над спальней. Если раньше госпожа де Ла Боалль, так быстро принявшая любезное приглашение хозяина, несколько опасалась утомления и дорожных неудобств, то вид каюты сразу же успокоил ее. Она тотчас же открыла свой саквояж и несессеры и разложила вещи. Когда она вернулась на палубу, Фор-де-Франс, гавань Саваны и Алмазные горы уже скрылись за горизонтом. Сумерки спустились над морем.

Воздух был чудесный. На ясном небе медленно проплывали маленькие облака. По мере отдаления от Мартиники, на южном горизонте все яснее и яснее вырисовывались очертания Св. Люции. Малые Антильские острова все поразительно похожи один на другой. Поздно вечером яхта причалила к Св. Люции. В этот час привычного коктейля они имели случай проверить правильность известного анекдота о Христофоре Колумбе, докладывавшем испанскому королю свои впечатления после второго путешествия в Вест-Индию.

-- На что похож этот островок Св. Люции? -- спросил король.

-- Ваше величество, -- ответил генуэзец, поглаживая ладонью лист своего письменного доклада, -- ваше новое владение похоже на этот лист пергамента...

Программа исполнялась в точности, и празднество протекало великолепно. Фернандо Воклен нашел, что обычные коктейли не соответствуют местному колориту и заменил их "малым пуншем" для мужчин и "баварской смесью" для женщин. Пунш состоял из рома, сока сахарного тростника и лимонного сока, а баварская смесь из рома, сока сахарного тростника и молока. Оба напитка были основательно заморожены и опьяняли незаметно.

Ужин был приготовлен на славу: были сервированы морские раки неизвестной в Европе породы с красным перцем и фрикассе из американского тетерева с кайенским перцем. Салат из бабьего ягодника предшествовал ананасам и манго, после которых никакие фрукты на свете уже не могут понравиться. Кофе был с собственной плантации Воклена, а виноградный сок такой, что лучше не достать даже в Дижоне или Коньяке.

Когда гости Воклена вышли после ужина на палубу, уже давно наступила ночь, освещенная яркими созвездиями тропического небосвода. Св. Люция уже скрылась за горизонтом. Св. Виссент тоже уже миновал. Яхта находилась на полпути между Барбадой и Гренадой. Следующий остров, который должен был показаться под утро, был Табаго.

-- Мы прибудем туда еще раньше, чем рассчитывали, -- сказал Фернандо Воклен своим гостям перед тем, как пожелать им спокойной ночи. -- Рано утром мы уже сможем отправиться на охоту. Спите хорошенько, потому что в пять часов уже надо вставать. Я приказал, в честь наших дам, дать сигнал фанфарой.

Он подал пример своим гостям, первым удалившись в свою спальню. На прощанье он церемонно поцеловал пальцы Изабеллы и наградил молодую луизианку, свою будущую невестку, двумя почти отеческими поцелуями в щеки.

Спустя четверть часа палуба и гостиные опустели.


## Глава двадцать третья


Вскоре после полуночи Фред Праэк, не привыкший к корабельным койкам, почувствовал, что ему не удастся заснуть и поднялся на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Там он расположился в удобном шезлонге. Вокруг было темно, так как все огни были потушены, кроме двух красных и двух зеленых путевых фонарей по обеим сторонам капитанского мостика и двух белых высоко на мачтах.

Фреду Праэку показалось сначала, что палуба совершенно пуста. Но по мере того, как глаза его привыкли к темноте, он стал яснее различать на расстоянии двадцати шагов парочку, обращенную к нему спиной и, без сомнения, не подозревавшую о его присутствии. Постепенно Праэк разглядел их: это был сын Фернандо Воклена со своей невестой, юной американкой. Они держались за руки и, по-видимому, пользовались сладким покровом ночи, чтоб пофлиртовать без свидетелей.

Фред Праэк, нарушивший их уединение, скромно отодвинул в сторону свой шезлонг, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать. Впрочем, слышать бы ему все равно ничего не пришлось, потому что будущие супруги предпочитали молча любоваться картиной ночи.

Прошло довольно продолжительное время. Легкий морской ветерок с востока затих, и ночь стала прозрачнее. За кормой тянулся по воде долгий след корабля, время от времени загоравшийся фосфорическим аквамариновым и изумрудным блеском.

Вдруг Фред Праэк заметил, что молодой Воклен и его невеста не единственные на палубе: Фернандо Воклен направлялся к одному из шезлонгов, находившихся в тени капитанского мостика. Этот шезлонг был занят... Он сразу догадался кем -- Изабеллой де Ла Боалль. Очевидно, у нее было назначено свидание с Фернандо Вокленом.

Впрочем, он по-прежнему с трудом различал ее. Только спустя несколько мгновений, услышав ее голос, он нашел подтверждение своей догадке.

Фернандо Воклен громко приветствовал ее издалека, убежденный, что никого, кроме них, на палубе нет:

-- Как это чудесно с вашей стороны, что вы удостоили меня...

Она с живостью перебила его:

-- Дорогой друг, еще чудеснее будет с вашей стороны, если вы перестанете кричать так громко; вы зря всполошили мирных людей.

-- Людей? -- с удивлением повторил Воклен.

-- Ну да! -- ответила госпожа де Ла Боалль и засмеялась. -- О, эти люди не должны вас смущать: они так заняты друг другом, что если вы будете говорить тише, то они вас и не заметят. Кроме того, они довольно далеко от нас, -- видите, там, у перил! Это ваш сын со своей невестой. Не мешайте им, это было бы жестоко. Садитесь сюда поближе.

Фред Праэк, слушавший на этот раз внимательно, решил, что Изабелла, ни единым словом не упоминавшая о нем, не замечает его присутствия на палубе. Действительно, его шезлонг стоял в таком месте, что его было трудно увидать. Тем не менее всего только восемь или десять шагов отделяли его от новой парочки.

Таким образом, он имел возможность услышать их разговор, который надолго возмутил его душевное спокойствие.

-- Скажите откровенно, дорогой друг, -- начала госпожа де Ла Боалль, -- отчего вы просили меня ожидать вас здесь "в час, когда все заснут"?

Фред Праэк инстинктивно отгадал, что вместо ответа Фернандо Воклен подсел ближе к молодой женщине. Верный обычаям галантной старины, он, без сомнения, стал на одно колено и взял ее за руку, для большей убедительности. Впрочем, уже одни слова его были достаточно убедительны: он хорошо напрактиковался в любовных объяснениях, которые повторял при всяком новом знакомстве с молодой и красивой женщиной.

-- Отчего я просил вас прийти сюда и подарить мне свидание наедине? Красавица моя, неужели вы не догадываетесь еще? Если нет, то значит я не сумел достаточно показать вам свое восхищение и преклонение, испытываемые мною с первого же дня, как я увидел вас! Сколько нежности у меня к вам! Впрочем, я не верю, что вы ничего до сих пор не поняли. Ну, признайтесь!

-- Я никогда в таких вещах не признаюсь, -- весело возразила мадам де Ла Боалль.

Фред Праэк услышал ее смех, -- красивый смех женщины, за которой ухаживают и которая не сердится за это ухаживание.

Последовали новые реплики с одной и с другой стороны. Любовная игра немыслима без атаки и отражения, и Фред Праэк, бывший в делах флирта, несмотря на свои двадцать восемь лет, совершенным невеждой, тем не менее прекрасно понимал, что нельзя эти реплики принимать за чистую монету.

Мадам де Ла Боалль возмущалась, -- вернее, притворялась возмущенной:

-- Дорогой друг, я совершенно не могу понять вас! Вы говорите о любви, хотя я замужем и мой муж спит в двух шагах отсюда. К тому же я у вас в гостях. За кого вы, в самом деле, принимаете меня?

-- Это я вам сейчас объясню, -- сказал Фернандо Воклен. -- Но прежде всего...

Фред Праэк заметил, что при этих словах Фернандо Воклен изменился в голосе. Но тотчас же старый креол снова овладел собой и принял прежний ласковый и спокойный тон. Изабелла де Ла Боалль совершенно неподвижно лежала в шезлонге. Заметила ли она кратковременную перемену в голосе Воклена?

Фернандо Воклен стал объясняться с еще большей убедительностью:

-- Я принимаю вас за ту, кем вы являетесь на самом деле. Вы упрекаете меня в том, что я, так сказать, злоупотребляю вашим пребыванием у меня в гостях, что я нарушаю законы гостеприимства, объясняясь вам в любви. Да, вы правы! Я не спорю! Но кто устоял бы на моем месте? Вы когда-нибудь видели себя в зеркале? Но главное -- не ваша красота. Главное -- ваше изящество, остроумие, обворожительность. Я познаю постепенно вашу душу. Все ваши внешние совершенства гармонируют с душевными качествами...

Он, очевидно, собирался еще долго говорить, но она перебила его внезапным вопросом:

-- Дорогой друг, мне хотелось бы знать, не за кого вы меня принимаете теперь, а за кого вы приняли меня сначала. Вы ведь признаете, что тут есть какая-то разница. Объясните мне ее!

-- Разница? -- спросил Фернандо Воклен, переставший понимать слова госпожи де Ла Боалль.

Потом он сообразил.

-- А! -- воскликнул он. -- Я понимаю! Вероятно, я неправильно выразился, и вы ошибочно толкуете мои слова. С первого же взгляда я проникся в одинаковой мере и любовью и уважением к вам. Но вместе с тем я понял также, что вы принадлежите к тем женщинам, которых каждый мужчина может и должен любить смело, без боязни последствий.

-- Отчего?

-- Каждый мужчина может и должен любить несчастную женщину!

-- Я -- несчастная женщина? Вы шутите!

-- Я нисколько не шучу. И вам также не хочется шутить. Вы сами превосходно знаете, что я прав.

-- Послушайте, дорогой друг, вы говорите явные нелепости... Я несчастна? Но вы ведь знаете, кто такая я и кто мой муж... Как же вы можете утверждать, что я?..

-- Не знаю, отчего вы несчастны, но что это действительно так -- видно по вашему лицу.

-- Это написано у меня на лбу, не правда ли?

-- Да! И на ваших губах, и в глазах... Все ваши движения, жесты свидетельствуют о том же... Я умею разбираться в лицах...

Фред Праэк услышал смех Изабеллы де Ла Боалль... Но этот смех показался ему неестественным.

Затем воцарилось довольно продолжительное молчание, по крайней мере Фред Праэк больше ничего не услышал, сколько ни напрягал свой слух. Последние слова Фернандо Воклена, проницательного, хотя и грубоватого человека, глубоко взволновали его. Столь же сильное впечатление произвел на него неопределенный, дрожащий смех Изабеллы де Ла Боалль.

И вдруг Фред Праэк вспомнил далекую страну басков -- Сен-Жак де Люз и старинную церковь французских монархов. Вспомнил новобрачную в белом подвенечном платье... Уже тогда она смеялась... Кто знает, может быть, уже и в том смехе звучали тоска и тревога?

Вдруг старое видение улетучилось. Фред Праэк вновь услышал голос Изабеллы де Ла Боалль. Ему показалось, что голос этот слегка изменился...

-- Дорогой друг, вы говорите мне множество приятных вещей, которые словно созданы для этой прекрасной ночи, рассыпающей по миру грезы и мечты... Но вы до сих пор не сказали главного -- того, что мне надо знать прежде всего... Если бы я оказалась настолько сумасбродной, что послушалась бы вас, поверила вам и последовала за вами, -- что вы сделали бы для меня?

-- Все. Все, что угодно! -- с горячностью воскликнул Фернандо Воклен.

-- Пусть так! Но с чего бы вы начали?

-- Я начал бы с того, что эта самая яхта, которая завтра вечером должна повезти нас обратно из Табаго в Фор-де-Франс, повезет нас обоих -- меня и вас -- послезавтра из Фор-де-Франс в Кингстон. В Кингстоне всегда бывает множество пароходов. Мы сможем сесть на любой из них и уехать куда нам захочется -- в Нью-Йорк, Лондон, Париж...

-- И... и это "все"?

-- Конечно, нет! Но вы ведь спросили меня: с чего бы я начал. Я стал бы затем исполнять каждое ваше желание, каждый каприз и причуду...

-- Понимаю, понимаю... Но вы говорите о будущем, тогда как меня интересует настоящее. То, что вы предлагаете мне, это -- будем говорить откровенно -- похищение, увоз... О, меня это нисколько не пугает! Я знаю, что такие похищения нередко кончаются очень благополучно. Некоторые похитители впоследствии даже женятся на похищенных -- не правда ли? -- и возвращают их таким образом в легальное положение... Я вовсе не прошу у вас так много, успокойтесь...

-- Отчего же нет? Правда, мы оба не вполне свободны, -- у вас есть муж, а у меня жена. Но неужели вы думаете, что я остановился бы перед этим? Достаточно было бы двух разводов, чтобы...

-- Двух разводов! О, как далеко вы идете! Нет, спасибо! Нет, нет!.. Я вовсе не желаю, чтоб вы разводились. Это было бы очень дурно с моей стороны. Госпожа Воклен такая милая дама, она была всегда так любезна ко мне! Да и вообще, одна мысль об измене -- все равно с кем -- ужасает меня... Не говоря уже о ваших детях, про которых вы совсем, как видно, забыли. Посмотрите на своего сына и его очаровательную невесту!.. Нет, нет, вы не должны разводиться, ни за что. Да и к чему? Я и сама совсем не собираюсь жертвовать своей общественной репутацией.

-- Ах, вот как! -- разочарованно воскликнул Фернандо Воклен.

-- Нет, нет, я хочу остаться госпожой де Ла Боалль. Это имя дает мне значение и вес... Кем я стану, когда потеряю его? Ведь вы знаете, как общество смотрит на разведенных...

-- Но ведь если вы покинете своего мужа, -- возразил Воклен, -- он сам потребует от вас развода. Это можно заранее предвидеть, не правда ли?

-- Я знаю!.. И это как раз то, чего я хочу избежать.

-- Значит, как же?

-- Я ничего не знаю. Я только женщина, -- слабая, беспомощная, несведущая... Вот вы же сами просили меня ждать вас здесь... И только что уверяли еще меня, что я несчастна и что вы готовы все отдать, чтоб только утешить меня...

Последовало молчание, не особенно продолжительное, но показавшееся Фреду Праэку целой вечностью.

-- Мадам, -- сказал он, -- я вам действительно предлагал все отдать, включая и мое имя... Но вы, кажется, отвергаете мое предложение?..

-- Ваше имя принадлежит другой и я не могу посягать на него. Я не воровка. А если я не могу стать госпожой Воклен, то мне хочется остаться госпожой де Ла Боалль... Дорогой друг, как вы не понимаете такой простой вещи? Я тронута -- но разве вам самому будет приятно скитаться по свету с разведенной женщиной?.. Нет, нет! Чтоб все было в порядке, необходимо, чтобы я стала вдовой...

Новое молчание -- долгое и тяжелое. Фред Праэк, вероятно, сильно дрожал, потому что послышался деревянный треск шезлонга, в котором он лежал.

Но Фернандо Воклен, по-видимому, ничего не слышал. Он видел перед собой только Изабеллу де Ла Боалль -- видел ее, быть может, совсем в ином свете, чем раньше.

-- Мадам, -- сказал он, наконец, -- уже поздно. Кроме того, вы произнесли слова, о которых мне надо будет немного подумать...

Он удалился. Фред Праэк слышал, как постепенно затихли его шаги. У перил все еще стояла влюбленная парочка. Конечно, они ничего не заметили из того, что происходило в нескольких шагах от них.

Фред Праэк подумал о том, что в жизни тоже иногда не замечаешь тысячи разных возможностей, проходишь мимо них, еле коснувшись... к счастью!..

Вдруг он вздрогнул: корабельный колокольчик прозвонил трижды -- на море означает половину второго часа утра...

Фред Праэк услышал снова голос Изабеллы де Ла Боалль. Она обращалась теперь к нему и в тоне ее он почувствовал какую-то загадочную сладость.

-- Фред, -- сказала она, -- я знаю: вы все слышали... Я знала, что вы здесь, знала это с самого же начала... Вы все слышали, мой старинный друг, старинный давнишний друг... О, какой ужас, какой ужас!..


## Глава двадцать четвертая


-- Фред, правда ли, что вы любили меня, когда я еще была молодой девушкой? Правда ли, что вы хотели жениться на мне? Правда ли, что вы мечтали обо мне, как о постоянной подруге и спутнице вашей жизни?.. Скажите, правда ли это?

Мадам де Ла Боалль встала и подошла близко к Фреду Праэку. Она наклонилась над ним так же, как недавно Фернандо Воклен наклонялся над нею. Она страстно и жадно повторяла:

-- Правда ли это?

Фред Праэк колебался. Благоразумие удерживало его от этого признания, которого она так настойчиво добивалась. Наконец, он все-таки решился и ответил коротко:

-- Правда.

И так как взглядом она требовала дальнейших признаний, то он добавил после короткого колебания:

-- Вы ведь прекрасно знаете это! Я же просил вашей руки.

Она обеими руками схватилась за ручку шезлонга:

-- Вы просили моей руки?

-- Ну да, конечно! Почти за год до Ла Боалля... то есть я хочу сказать: годом раньше, чем вы вышли замуж за Ла Боалля.

-- Вы просили моей руки...

В ее голосе звучало столько грусти и сожаления, что Фред Праэк изумленно воскликнул:

-- Разве ваша мать не сообщила вам ничего? Действительно, она отказала мне сразу, не оставляя мне ни тени надежды. Но я тогда был уверен, что она действует в согласии с вашим собственным желанием.

-- Нет... -- сказала Изабелла де Ла Боалль так тихо, что он еле мог расслышать это слово.

При этом она медленно покачала головой.

-- Нет...

Тогда спросил он в свою очередь:

-- Во всяком случае годом позже вы вышли замуж за Ла Боалля. Вы любили его до свадьбы?

Она опять покачала головой.

-- Нет.

Он пожал плечами:

-- Пусть так! Но все-таки вы приняли его предложение. Вот уже два года, как вы -- его жена...

Она покачала головой сильнее:

-- Нет!

-- Как так -- нет?..

Она опустилась на колени возле шезлонга Фреда Праэка, чтобы он лучше мог расслышать ее шепот:

-- Фред, вы любили меня, вы хотели жениться на мне, значит, вы уважали меня, считали достойной стать вашей женой... И вот только что вы слышали мой разговор с Вокленом... вы поняли меня... Вы поняли, чего он хотел от меня, и поняли также, что я была согласна на все и только предложила свои условия... В сущности, мы просто торговались -- я и он... И я знаю -- ваше сердце возмутилось, оно исполнилось грусти и отвращения. Вы сказали себе: "Вот во что превратилась прежняя Изабелла!" Да, Фред, это правда. Я стала такой... Нет, нет... я не стала такой, как вы думаете... нет... не такой... Я стала еще хуже!.. Да, да, хуже!.. Но вы должны выслушать меня до конца, и тогда вы увидите, что это не моя вина, не моя вина!..

Она умолкла.

Яхта продолжала бесшумно скользить по неподвижной поверхности моря.

-- Вы должны выслушать меня до конца, -- снова заговорила Изабелла, -- я еще ни с кем не говорила откровенно, кроме отца, которому мне однажды пришлось сообщить кое-что из обстоятельств моей жизни. Но вам я хочу признаться во всем, если уж мне случилось встретиться с вами на моем дурном пути...

И она начала рассказывать ему все -- о Биаррице и Сен-Жак де Люз, о свадьбе, о путешествии, о Риме и "Палас Альберто", о смежных комнатах, о коридоре -- ужасном коридоре, о веронале и обо всем дальнейшем. Голос ее часто обрывался...

Фред Праэк еле верил своим ушам. С затаенным дыханием он слушал рассказ Изабеллы.

-- Ну, а после? -- спросил он вдруг.

-- После? После мы отправились путешествовать, как того потребовал мой отец. Я уже сказала вам: эта ссылка была единственное, что я получила от него, позвав его на помощь. Правда, его приговор избавил меня от матери и ее ужасного соперничества, но вместе с тем оторвал меня от всего, что мне было привычно и дорого или по крайней мере сносно. Я уехала, действительно, с радостью: я не подозревала еще, как томительны ссылка и вынужденное совместное путешествие. Постепенно мне становилось все хуже и хуже. Я чувствую себя теперь ужасно...

Он подумал вслух:

-- Я не понимаю... Это какой-то кошмар...

-- Да, -- сказала она, -- кошмар, даже хуже, чем кошмар...

Он продолжал пристально смотреть на нее, словно стараясь разглядеть правду. Возможно ли все то, что она сказала? Его здравый смысл простого и бесхитростного человека возмущался:

-- Я не понимаю. Ведь ваша мать, казалось, любила вас. Как же она могла выдать вас замуж за своего любовника? Ваш отец, по-видимому, вообще забыл о вашем существовании. А когда дочь напомнила ему о себе, он нашел только один исход -- отправить ее на другой конец света с человеком, который неизбежно должен ей быть бесконечно противен и отвратителен.

Она прошептала:

-- Как вам понять это? Ведь я и сама не сразу поняла. Мне понадобилось для этого много времени. Видите ли, Фред, есть на свете люди, такие как вы, верящие в добро и зло... А есть и другие, которые верят только в себя и любят только себя. Мой отец и мать принадлежат к последнему разряду, -- вот и все.

-- Пусть так! -- сказал он. -- Но все-таки...

Она устало пожала плечами:

-- Мой отец мечтает только об одном: стать генералиссимусом или министром. Моя мать стремится тоже только к одному -- вернуть любовника, которого она себе избрала. Все это очень просто.

-- Ладно, пусть так, -- повторил Праэк, -- но ведь вы могли сразу развестись. Брак же фактически еще не совершился. Вы могли бы легко достигнуть в Риме его аннулирования...

-- Брак до сих пор еще не совершился, -- сказала Изабелла совсем тихо.

Фред Праэк все время тайно надеялся услышать эти слова. Услышав их, наконец, он тотчас поверил. Он знал наверное, что Изабелла не лжет.

Тем временем она продолжала разоблачать тайны своей жизни:

-- Даже после двух лет разлуки Поль де Ла Боалль не забыл еще госпожи Эннебон. Даже напротив...

Она вдруг умолкла, но в глазах ее блеснул странный огонек. Фред Праэк, заметив его, воскликнул с дрожью в голосе:

-- А, теперь я понимаю! Вы сами любите его! Вы сами за эти два года полюбили его.

Она все еще стояла на коленях возле его шезлонга. Но после этого восклицания Фреда Праэка она тотчас же вскочила:

-- Я?.. Я его люблю!.. Я?..

Затем, успокоившись, добавила с усилием:

-- Кого я люблю?.. Что вы хотите этим сказать?

-- О, -- сказал он, -- вы знаете сами. Вы любите Ла Боалля.

-- Вы сошли с ума, -- сказала она с живостью.

Она глубоко вздохнула и продолжала спокойно:

-- Вы сошли с ума и оскорбляете меня. Ведь сами вы только что сказали, что этот человек должен мне быть противен и отвратителен. Он женился на мне, заранее решившись никогда не быть моим мужем, он вместе с моей матерью приготовил меня к самому жалкому, самому унизительному существованию. Он обманул меня холодно и обдуманно. Моей соперницей он сделал единственную женщину, которая никогда не должна была бы быть моей соперницей. Он вырвал из моего сердца все иллюзии, веру, религию. Хуже того, в течение этих двух ужасных лет он продолжает оскорблять меня своим безразличием и презрением, а также этой ужасной, бесстыдной любовью к женщине, которая менее красива, чем я, стара и бездушна...

-- О! -- воскликнул Праэк со страшной тревогой в голосе. -- Ведь это же ваша мать!..

-- Ах, нет!.. Она мне больше не мать.

Изабелла сказала это столь горячо и страстно, что он не стал возражать. Затем, после зловещего молчания, она продолжала:

-- Вы сами прекрасно знаете, Праэк, что я не люблю этого человека, что я, напротив, ненавижу его... Вы знаете это наверное, так как только что слышали мой ответ Фернандо Воклену на его уверения в любви.

Она дрожала от волнения.

-- Да, я слышал ваш ответ, -- подтвердил он мрачно.

Она внимательно посмотрела на него, и на уголках ее губ появилась улыбка. За всю эту ночь она улыбнулась впервые.

-- Действительно, -- сказала она спокойнее. -- Если вы слышали мой ответ Воклену, то удивляться приходится мне, а не вам. Мне кажется, что женщина, которая любит своего мужа, не допускает даже мысли о...

Но Праэк остановил ее жестом:

-- Прежде всего, Ла Боалль вовсе не ваш муж.

-- Каким образом? -- спросила она.

Если бы ночь не была так темна, он увидел бы, как на ее щеках зарделся румянец. Но он продолжал, не обращая внимания на ее вопрос:

-- Фернандо Воклен от вас все равно ничего не добился. По вашему выражению, -- "вы предложили ему условия". И вот мне показалось, что эти условия не таковы, чтобы их могла предложить женщина, которой ее муж совершенно безразличен...

Голос ее стал еще серьезнее, чем раньше.

-- А, -- сказала она, -- вы, значит, поняли и это?..

Потом она продолжала горячо:

-- Ну, что ж, тем лучше. В таком случае мы можем объясниться короче и проще. Да, вы правы! Я не хочу лгать: к этому человеку я испытываю не безразличие, а ненависть. Да, да, ненависть... Я ненавижу его за все то зло, которое он причинил мне и которое теперь еще причиняет. Но не называйте эту ненависть любовью, Фред Праэк. Иногда любовь и ненависть бывают похожи друг на друга -- это правда. Но единственное, чего я хочу теперь, это поскорей избавиться от этого человека, забыть его самого и его имя, восстановить свою жизнь, если это еще возможно, а если невозможно, то умереть. О, я знаю, вы сейчас опять будете говорить о разводе, об аннулировании брака. Но я этого не хочу, не хочу, не хочу! Неужели мне разводиться, чтоб вернуть ему свободу? Чтобы дать ему возможность возвратиться во Францию и встретиться с нею? Нет, никогда, ни за что. Все мои страдания, все бессонные ночи, все дни без надежды и отрады, все должно быть отомщено, за все он должен мне заплатить. Не смотрите на меня так, не осуждайте меня. Тут дело вовсе не в мести, а в справедливости. Фред, вы знаете, вы помните, какой я была прежде, до замужества, два года тому назад? Разве вам не кажется ужасным, что они со мною сделали? Я теперь разбита, истерзана, озлоблена... Да, да, я теперь зла... Очень зла и безжалостна. Если я впоследствии еще изменюсь, то только к худшему. Быть может, вы когда-нибудь еще увидите меня, и тогда вы согласитесь со мной... Ах, нет, нет, нет... Фред, меня охватывает безумие, когда я вспоминаю о том, что было. Столько чистоты, столько искренности и доверия! Мое непорочное юное сердце хотело раскрыться широко, широко... Бедный мой друг, знаете ли вы, что я действительно могла сделать вас счастливым?..

Она вся дрожала. Тронув Фреда Праэка за плечо, она взглядом указала на парочку, все еще стоявшую невдалеке от них в темноте. Молодой Воклен и его луизианская невеста все еще не подозревали, что кто-то видит их. Они продолжали держать друг друга за руки... Ничего не могло быть чище и целомудреннее, чем это пожатие рук двух людей, обещавших себя друг другу, но не пожелавших до срока насладиться полной близостью. Наконец, они коротко и нежно попрощались, без единого поцелуя. Молодая девушка сошла первая в каюту, ее жених последовал за нею спустя минуту.

Изабелла де Ла Боалль сняла руку с плеча того, кто прежде должен был стать ее женихом. Еще минута -- и Фред Праэк услышал едва сдерживаемое рыдание. Потрясенный ее слезами, он протянул ей обе руки. Но она не приняла их и отступила назад.

-- Нет, нет, -- сказала она с усилием. -- Нет, мой друг. Вы прежде любили меня, когда я стоила вашей любви. Вы хотели сделать меня своей женой, но кем я могу быть для вас теперь?.. Предоставьте меня моей участи, предоставьте меня Фернандо Воклену и подобным ему...

Несмотря на все свое природное спокойствие, Фред Праэк потерял голову.

-- Нет, -- лепетал он, приближаясь к ней. -- Нет, я не оставлю вас... Я узнаю вас снова. Вы все такая же, как были раньше.

Он взял ее за руку, но она быстро высвободила ее.

-- Берегитесь, -- воскликнула она, вся дрожа от волнения и тревоги. -- Фред, Фред, это не игра, это не шутка. Да, может быть, вы правы, может быть, я остаюсь сама собой. Но мне уже не двадцать лет, как тогда, когда вы встретили меня впервые. Теперь мне уже за сто. Неужели вы думаете, что я могу начать новую жизнь, не обновившись душой сама? Минувшее давит меня...

Он перебил ее:

-- Минувшего нет, раз я нашел вас. Вы еще совсем не жили, потому что никто не любил вас. Еще ни для чего не поздно. Вы хоть завтра можете стать моей женою, как были бы уже давно, если бы не... Изабелла, имейте доверие ко мне, и я сумею заставить вас забыть обо всем...

-- Нет! -- сказала она. -- Это невозможно!

Она дрожала все сильнее и сильнее, но в голосе ее слышались решимость и упорство.

-- Невозможно, -- повторила она еще раз совсем тихо, -- я слишком много и слишком долго страдала. Я никогда не забуду того, что было... Разве только... разве только, если я наперед отомщу. Мне необходима эта месть. Есть вещи, которые никогда не стираются с памяти... Вы только что слышали меня, когда я говорила Фернандо Воклену...

Он в свою очередь затрепетал.

-- Да, -- сказал он, -- я слышал вас, но...

-- Молчите, -- перебила она его, зажимая ему рот рукой. -- К чему слова, когда нужны действия? Не терзайте меня напрасно. Я уже и без того достаточно страдала. Прошу вас, умоляю вас, предоставьте меня моей участи, предоставьте меня тем, кого я выбрала своими сообщниками.

Она остановилась на мгновение и, быстро посмотрев на него, продолжала с горечью:

-- Оставьте меня, Фред. И раз уже вы говорите о забвении, то забудьте меня сами. Вы только что видели молодую девушку, на которой хочет жениться сын Воклена. Другая невеста, подобная ей, ожидает вас, -- чистая, не знающая зла и способная дать вам то счастье, которое когда-то могла дать вам я... Уйдите от меня, уйдите... Я не хочу завлекать вас на тот путь, по которому иду... -- Она опустила голову. Брови ее были нахмурены. Он сделал последнюю попытку:

-- Изабелла, Изабелла! Если вы сделаете то, что вы думаете, вы никогда больше не обретете душевного покоя.

Она медленно пожала плечами.

-- Не знаю. Во всяком случае, будущее не может быть для меня хуже, чем настоящее. Фред, вы не знаете, что значит чувствовать каждый час и каждую минуту, как все глубже и глубже погрязаешь в болоте. Я уже сказала вам, что думала об отце и матери, обо всех тех, кто как они, не верят в добро и зло и не любят никого, кроме себя. Я боюсь постепенно стать похожей на них, опустившись до их уровня. Постепенно опускаться? Нет, нет, я предпочитаю сразу пасть, чем медленно опускаться.

Он все еще стоял перед нею, не решаясь дотронуться до нее. Вдруг она протянула ему руку.

-- Фред, прощай!

И тут произошло нечто такое, чего сами они не ожидали: в одно мгновение они оказались в объятиях друг у друга. Губы их слились в страстном поцелуе.

Не прерывая этого поцелуя, он лепетал:

-- Сообщник... Да... Я... Я буду твоим сообщником...

Она ничего не отвечала ему, а только сильнее прижимала его к себе. Одной рукой она держала его затылок, другою обнимала за талию. Опьяненный этой горячей двойной лаской, он шептал:

-- Я... Я убью его...

Она не отрывала своих губ от его рта. Задыхаясь от волнения, они шатались, как пьяные.

Потом, переведя дух, она снова прижалась к нему крепко, касаясь его всем телом, от колен до груди, и прошептала, приблизив губы к его губам:

-- Завтра, на охоте... Несчастный случай... Это так просто, так легко... Ты отомстишь за меня, ты меня спасешь... А тогда новая жизнь, свобода, свет и счастье!.. Ты будешь моим спасителем, тобою я буду счастлива, тебе я буду принадлежать до смерти.


## Глава двадцать пятая


-- Господа, -- объявил Фернандо Воклен очень серьезным голосом, -- господа... и прежде всего вы, мадемуазель... Я настоятельно прошу вас соблюдать дисциплину и не стрелять случайно в любом направлении... Я указываю на это по двум причинам. Во-первых, такими необдуманными выстрелами вы только напугаете попугаев, и они заблаговременно скроются. Это было бы тем более печально, что мадам де Ла Боалль сегодня нездорова и лишила нас своего присутствия... Как же мы явимся к ней на яхту без нескольких красивых птиц?.. Кроме того, такая беспорядочная стрельба небезопасна, даже если мишенью служат летящие птицы. Однажды, года четыре тому назад, я был свидетелем несчастного случая... Случилось это как раз здесь на острове.

Охотники слушали его рассеянно, потом они расположились на песчаном берегу моря. Оттуда вели узкие тропинки в горы, окаймлявшие остров. Было еще темно.

Действительно, час тому назад, когда корабельный колокольчик разбудил пассажиров яхты, мадам де Ла Боалль заявила, что чувствует себя плохо и отказалась пойти на берег. Все были потрясены: она не желала участвовать в необыкновенной охоте, придуманной и устроенной только ради нее!.. Фернандо Воклен понимал, в чем дело, но и он для вида выражал свое удивление.

Фред Праэк тоже не имел причин удивляться. Он казался рассеянным и задумчивым.


На Антильских островах сумерки почти неизвестны. День и ночь сменяются сразу, без промежуточных состояний.

Внезапно перед охотниками открылась ослепительная картина девственного тропического леса. Сквозь роскошную ярко-зеленую листву пробивались красные, синие, желтые, лиловые и белые пятна цветов. Весь остров оглашался пением и криками птиц, приветствовавших восход солнца. Нет во всей Вест-Индии места красивее Табаго. Даже Мартиника и Сен-Тома не могут спорить с ним. Перико Арагуэс, не забывший о возложенном на него поручении, сразу оценил достоинства местного пейзажа и сделал соответствующий комплимент Фернандо Воклену, принятый старым креолом, как должное, с едва заметной улыбкой. Он всегда принимал так похвалы по адресу Антильских островов. Наконец он скомандовал:

-- Вперед! Каждый по своей тропинке!

Негры, взятые им с собой на охоту, должны были вспугнуть дичь.

Охотники прошли таким образом метров двести или триста от того места, где можно было стрелять в попугаев.

Фред Праэк сразу взвесил положение. Без сомнения, Фернандо Воклен хотел, прежде всего, отдалить сына от его невесты. Ее он отправил на крайний правый фланг, а его -- на крайний левый. Сам он занял место рядом с молодой луизианкой, а влево от себя поместил Перико Арагуэса. Таким образом, Поль де Ла Боалль и Фред Праэк неизбежно оказались рядом...

-- Мадемуазель и вы, господа, вперед! -- снова скомандовал Фернандо Воклен.

В лесу царила темнота. Птицы, так шумно встретившие восход, загадочно умолкли.

Фред Праэк, быть может, совсем бессознательно, свернул влево... в сторону Поля де Ла Боалля... Он ясно услышал оттуда треск ломаемых сучьев...

Фред осмотрел свое ружье, затем, с жестом привычного охотника, проверил патроны и ягдташ. Все было в порядке...

Минут через двадцать после начала охоты раздался первый выстрел. За ним непосредственно последовали два других. Потом, спустя короткое время, -- четвертый. Все эти выстрелы были произведены на правом фланге.

Фред Праэк затрепетал при этих залпах, -- затрепетал сильнее, чем можно было ожидать от опытного охотника.

Он тут же сообразил: первым выстрелил Фернандо Воклен, затем он же вторично. Маленькая американка, в пылу соревнования, выстрелила два раза сейчас же вслед за ним, -- вероятно, даже не прицелившись как следует.

Пока Фред Праэк думал об этом, раздались два новых выстрела. Шагах в десяти от него вспыхнул огонек, при свете которого можно было явственно разглядеть Поля де Ла Боалля с ружьем на плечах. Высоко над ним взвился в воздух большой и красивый многоцветный попугай, с шумом махавший крыльями. Очевидно, Поль де Ла Боалль лучше стрелял в цель на светских состязаниях, чем на охоте в тропическом лесу.

Не прошло и секунды, как Фред Праэк почти машинально поднял свое ружье и прицелился... Он целился долго, очень долго...

Наконец, раздались два выстрела вместе. Поль де Ла Боалль, не подозревавший присутствия Фреда Праэка позади себя на таком близком расстоянии, подскочил от неожиданности. Но тотчас же он испустил восторженный крик: большой многоцветный попугай, паривший уже высоко в небе, был подстрелен пулей Праэка. Делая круги в воздухе, он упал невдалеке от обоих охотников, рассыпая вокруг себя красивые и яркие перья.

-- О, Боже, -- воскликнул Ла Боалль, -- дорогой мой, вы стреляете, как Св. Гюбер!

-- Вздор! -- ответил Праэк мрачно. -- Каждый делает только то, что может, и ничего больше.


## Глава двадцать шестая


Он не смог, -- вот и все! Убить способен не каждый. Для этого надо иметь особое расположение. Убийца должен быть либо бессовестным злодеем, либо героем.

Вечером госпожа де Ла Боалль, оправившаяся после своего утреннего нездоровья, ждала возвращения охотников на яхту. Фред Праэк увидел ее издалека, -- за полмили от яхты. Она стояла на палубе и смотрела на них в подзорную трубу. Быть может, она подсчитывала возвращающихся, Фред Праэк опустил голову от стыда.

Через четверть часа, когда он проходил мимо нее, она сделала вид, что не замечает его. Под предлогом большого утомления он скрылся на весь вечер и даже не вышел ужинать.

Настроение царило веселое. Поль де Ла Боалль, которого все поздравляли с большим успехом, -- он убил двух попугаев из пяти, подстреленных за всю охоту (которую, кстати сказать, нельзя было назвать особенно удачной), -- торопился описать со множеством подробностей великолепный выстрел этого необычайного Праэка, убившего птицу на лету.

-- Я только что перед тем стрелял в нее, но промахнулся, -- добавил он, -- а Праэк как раз находился за мною в десяти шагах. Я бы никогда не поверил, что можно попасть в летящую птицу на таком расстоянии. И, Боже, как тогда посыпались перья -- целый дождь перьев! Мне кажется, я тогда даже закричал от волнения. Я -- ничто, нуль по сравнению с Праэком.

Мадам де Ла Боалль пристально посмотрела на него:

-- Дорогой мой, я не совсем поняла вас... Вы сказали, что Фред Праэк в течение некоторого времени находился позади вас всего лишь в нескольких шагах?..

-- Да, так оно и было!

-- Как это опасно! Ведь он же мог попасть в вас!

-- Конечно! -- подтвердил Поль де Ла Боалль. -- Я бы не был особенно доволен, если бы на его месте находился другой, менее опытный стрелок. Я уж не говорю о заурядных любителях, которые подстрелили бы меня прежде, чем я успел бы ахнуть.

-- Случается всегда только то, что должно случиться, -- заметил Фернандо Воклен с неожиданной серьезностью в тоне.

Затем, глядя на Изабеллу де Ла Боалль, он добавил:

-- Мадам, вам, наверное, сегодня утром не приходило в голову, какому риску вы подвергаете себя, отпуская вас на охоту одних. Ведь стоило только произойти маленькой случайности... маленькой несчастной случайности... и вы оказались бы... вдовой!

-- О! -- воскликнул Поль де Ла Боалль, принуждая себя смеяться.

Но госпоже де Ла Боалль было не до смеха.

-- Надо всегда быть готовой ко всему, -- сказала она серьезно, безо всякой улыбки.

-- И одному я тоже давно научилась: что на этом подлом свете нельзя полагаться ни на обстоятельства, ни на людей.

Это было сказано очень многозначительно и с откровенным презрением по адресу "людей". Фернандо Воклен, чрезмерно склонный к увлечениям, но совсем не глупый человек, почувствовал себя глубоко уязвленным.

Еще сильнее эти слова подействовали бы на Фреда Праэка, если бы он был здесь. Поль де Ла Боалль, быть может, был несколько заинтересован странным тоном Изабеллы, но счел нужным скрыть свое удивление.

Фернандо Воклен, весь покрасневший от стыда, посмотрел на госпожу де Ла Боалль:

-- Как странно вы говорите, мадам! -- пробормотал он, кусая губы.

-- Дорогой друг! -- возразила госпожа де Ла Боалль тем же тоном. -- Я говорю только то, что думаю.

Все молча прислушивались. Фернандо Воклен сделал нетерпеливый жест:

-- Вы слишком уверенно говорите, мадам. Есть разные люди даже на этом подлом свете. И я знаю людей, на которых можно положиться.

-- А я, -- сказала мадам де Боалль, -- таких людей не знаю.

-- Ну что же! -- ответил Воклен, быть может, чересчур уж живо. -- Это показывает только, как вы молоды, мадам. Подождите немного -- и вы увидите!

Госпожа де Ла Боалль внимательно посмотрела на него. Без сомненья, она поняла, что Фернандо заранее обдумал свои слова: он просит ее подождать немного дать ему известный срок -- совсем, совсем небольшой срок.

Поль де Ла Боалль взглянул сначала на Фернандо Воклена, потом -- более долго и пристально -- на свою жену. Казалось, в первый раз перед ним раскрылось множество вещей, о которых он раньше не думал.

Перико Арагуэс, который уже утром удивлялся отказу Изабеллы участвовать в охоте, а вечером -- раннему уходу Фреда Праэка, сопоставил вместе оба этих отсутствия. Всего он не понимал, но догадывался о многом. Во всяком случае, у него было о чем поразмыслить, когда вечером он покинул остальное общество под тем предлогом, что хочет навестить юного друга, уединившегося в своей каюте. Вскоре после ухода Перико Арагуэса разошлись и все другие.

Море по-прежнему оставалось неподвижным. Яхта возвращалась с юга обратно на север -- с Табаго на Мартинику. Ничто не изменилось: на небе все так же сверкали звезды, вода все так же светилась фосфорическим блеском. След корабля на морской поверхности по-прежнему тянулся, как огромная полоса черного бархата с зеленой вышивкой. Границы моря и неба постепенно стирались под величественным покровом ночи. Но на этот раз гости Фернандо Воклена, утомленные ли охотой или по какой-нибудь другой причине, разошлись по своим каютам. Палуба всю ночь оставалась пустой.


## Глава двадцать седьмая


Перико Арагуэс, заявивший, что хочет перед сном навестить Фреда Праэка, рано ушедшего в свою каюту, прошел сначала к себе. Там он переменил смокинг на пижаму и только тогда отправился к своему другу, чтобы немножко поболтать, спросить новости, вспомнить вместе былое и потолковать о загадочных фразах, которыми обменялись мадам де Ла Боалль и Фернандо Воклен.

Фред Праэк, более подавленный, чем утомленный, тотчас же по возвращении в свою каюту бросился на кушетку. Перико Арагуэсу, постучавшемуся только для формальности и сразу опустившемуся в мягкое кресло у изголовья кушетки, он отвечал односложно. Перико Арагуэс прежде всего осведомился о его здоровье. При всем своем напускном скептицизме и философском отношении к жизни и людям, художник с глубокой нежностью относился к своему впечатлительному, но скрытному другу Праэку. Старый испанец был еще больше наблюдателем, чем болтуном. Если он любил говорить, то еще с большим удовольствием он слушал и молча угадывал недосказанное. В данном случае, заметив, что Фред не расположен к беседе, он тоже умолк.

Пока оба они сидели молча, из соседней каюты послышался шум открываемой и захлопываемой двери. Кто-то двигался там, по-видимому, женщина.

-- Ба, -- воскликнул Арагуэс с удивлением, -- кто твой сосед?

-- Госпожа де Ла Боалль, -- ответил Фред Праэк.

Оба они инстинктивно говорили тихо.

За стеной какой-то предмет, неловко схваченный или случайно задетый, упал на пол. Арагуэс сначала прислушался, потом улыбнулся с легкой гримасой:

-- Изволят нервничать, -- сказал он чуть слышно.

Потом добавил, сморщив лоб:

-- Если это она, то у нее, должно быть, есть к тому основательные причины.

Праэк все еще лежал на кушетке, руками подпирая затылок. Слова Арагуэса заставили его повернуться к испанцу лицом.

-- Как видно, -- сказал он, слегка нахмурив брови, -- вам эти причины известны, не правда ли, Перико?

-- Мне никогда ничего не известно, -- возразил испанец, -- и именно потому я всегда так много знаю. Я уже говорил тебе это не раз. Мне, например, неизвестно, отчего твоя соседка так раздражена сегодня. Но что она раздражена, я знаю наверное. Фразы, которыми она обменялась с нашим великолепным Фернандо Вокленом, -- лучшее тому доказательство.

-- Какие фразы? -- спросил Праэк, приподнявшись на своей кушетке.

Кушетка заскрипела.

-- Тише, тише! -- сказал Арагуэс. -- Ты слишком шумишь. Если к тому же мадам де Ла Боалль снова начнет жонглировать принадлежностями своей спальни, мы рискуем совсем оглохнуть.

Фред Праэк кивнул утвердительно и повторил тише:

-- Какие фразы?

-- Да, там, в гостиной! -- сказал Арагуэс. -- Во всяком случае у меня осталось такое впечатление, что эта дама (он не назвал ее по имени, но указал пальцем на соседнюю каюту) сильно презирает человеческий род и ни на кого не желает полагаться. По-видимому, она когда-то чрезмерно верила людям и жестоко обманулась.

-- А!.. -- неопределенно произнес Праэк.

Арагуэс заметил, как на щеках Фреда появилась краска, но не сказал ему ничего.

Воцарилось молчание. В соседней комнате тоже было все тихо.

-- В самом деле, -- добавил Арагуэс, продолжая внимательно наблюдать своего друга, -- упреки госпожи... этой дамы по адресу человечества задели Воклена удивительно сильно... сильнее, чем это можно было бы ожидать. И я думаю, что если все дело стало только за ним, то скоро она избавится от своей нынешней мизантропии.

-- А! -- снова повторил Праэк.

Он в самом деле знал гораздо больше, чем Арагуэс.

Художник продолжал свое рассуждение.

-- Да, -- сказал он, как бы резюмируя предыдущее, -- все это, в конце концов, вполне логично. Дорогой мой, помнишь ли ты, что я говорил тебе два года тому назад в Сен-Жак де Люз на площади Людовика Четырнадцатого... в день свадьбы этой бедняжки? Помнишь свадебный марш Рамона д'Уртюби, так сильно походивший на похоронный марш... Да, да!.. Я вижу, что ты помнишь... Ну вот, теперь ты понимаешь, что я был прав, когда не верил в благополучие этого брака Эннебон -- Ла Боалль. Помнишь, как мы сидели под большими чинарами и пили херес, в то время, как в старой церкви совершалась венчальная церемония. Я заранее предвидел грядущие осложнения. Слишком уж молода и красива была теща... помнишь, как я указывал тебе на эту опасность? Дело приняло дурной оборот...

Фред Праэк с раздражением перебил его...

-- Все приняло гораздо худший оборот, чем вы предполагали, мой друг!

-- Да? -- спросил Арагуэс с любопытством, но без удивления.

-- Да! -- подтвердил Праэк, резко кивая головою.

Но от объяснений он уклонился. Арагуэс внимательно посмотрел на него, но не стал расспрашивать.

Помолчав немного, он сказал даже:

-- Дорогой мой... мне не надо, чтоб ты мне что-нибудь рассказывал... Но послушай меня: все это дело роковым образом должно кончиться плохо... И потому держись лучше в стороне от него, не вмешивайся...

Фред Праэк снова покраснел:

-- Милый друг, Перико, не тревожьтесь обо мне. Все кончится гораздо хуже, чем вы можете представить себе это. Но я не буду вмешиваться, я уже решил это... вернее, я примирился с этим.

Арагуэс сжал его руку.

-- Дорогой, -- сказал он. -- Так будет лучше! И ради Бога, молчи...

-- Нет, нет, не отпускай мою руку... Будем молча скорбеть...

Они довольно долго сидели неподвижно друг против друга, как вдруг из комнаты госпожи де Ла Боалль послышался шум, дверь распахнулась, потом снова закрылась. Как видно, посетителя не ждали, потому что мадам де Ла Боалль испустила легкий крик изумления и тревоги.

Оба -- Перико Арагуэс и Фред Праэк -- затрепетали.

-- Неужели это сеньор Воклен?.. -- прошептал Арагуэс.

-- Тише! -- нетерпеливо перебил его Праэк.

В соседней комнате происходил горячий разговор. Один голос, без сомнения, принадлежал Изабелле де Ла Боалль. Она говорила отрывисто и невнятно. Другой голос, мужской, был еще меньше слышен, и потому было трудно установить, кому он принадлежит.

-- Нет! -- сказал, наконец, Арагуэс, -- Это не Воклен.

Секунды тянулись бесконечно. Мадам де Ла Боалль умолкла: ее перебил мужской голос, теперь уже более внятный и громкий, чем прежде. Праэк и Арагуэс ясно различили тембр де Ла Боалля.

-- Дорогая моя, -- говорил он с явным нетерпением, -- признайтесь, что сегодня в первый раз я вхожу в вашу комнату... в первый раз... с того времени, как имею честь быть вашим супругом...

Когда часом позже Перико Арагуэс покинул своего приятеля Фреда Праэка и прошел к себе в спальню, -- прошел тихонько, крадучись, потому что сквозь тонкие стенки кают можно было расслышать каждый шаг, -- Поль де Ла Боалль еще не вышел из комнаты своей жены.

Оставшись один на своей кушетке, Фред Праэк не спал всю ночь. Он невольно прислушивался к малейшему шороху, доносившемуся из соседней каюты. За горячим спором там последовало полное молчание. Фред жадно прислушивался к каждому звуку, словно ожидая чего-то; он лежал, локтем опершись в подушку и склонивши голову на ладонь. Все его нервы были напряжены. Словно он готовился к прыжку... прыжку в неизвестность...

Он ждал напрасно. Соседняя комната не выдавала своих тайн.

Только утром, когда солнечный луч озарил каюту, Фред Праэк понял, наконец, что господин и госпожа де Ла Боалль впервые за все время своего брака провели ночь вместе.


## Глава двадцать восьмая


Пятью или шестью неделями позже, в середине июня 1914 года, госпожа Эннебон внезапно перестала получать от своего ссыльного любовника Поля де Ла Боалль письма, которые она до тех пор получала аккуратно в количестве не меньше полдюжины ежемесячно.

Конечно, весьма странным может показаться то благородное упорство, с которым Поль де Ла Боалль в течение восемнадцати месяцев продолжал писать любовнице, разлученной с ним на столь долгий срок. Но еще более странным следует признать, что тот же человек вдруг, без предупреждений и объяснений, прекратил переписку с ней только оттого, что девушка, которою он пренебрегал в течение восемнадцати месяцев, каким-то неожиданным образом перешла из положения фиктивной жены на положение жены фактической. При этом не надо, однако, забывать то, что в то время Полю де Ла Боаллю было только тридцать два года и что по обстоятельствам его предыдущей жизни этот возраст соответствовал обычным двадцати двум или двадцати четырем годам. К тому же нельзя не отметить, что до 1914 года порядочные молодые люди были в подобных делах гораздо менее опытны и сведущи, чем после 1919-го. Эта современная осведомленность несомненно является одним из последствий чрезвычайно долгой войны...

После того как четыре почтовых парохода с Антильских островов не принесли госпоже Эннебон никаких известий, ее изумление и тревога достигли крайних пределов. Сначала она стала думать о кораблекрушении или какой-нибудь другой катастрофе, потом начала подозревать измену и, наконец, поверила, что он просто забыл ее.

Тем не менее она продолжала писать. Она писала в том же стиле и с тою же страстью, как прежде, хотя и не получала никакого ответа. Кристина, которой уже минуло сорок лет, продолжала оставаться красивой. В наш век сорок лет для изящной и привлекательной женщины не значат ничего: они нисколько не уменьшают ее чар. Но зато постоянство вкуса в этом возрасте сильно увеличивается. Впрочем, госпожа Эннебон вообще принадлежала к числу тех любовниц, которые, найдя раз обувь по своей ноге, больше не обращаются к сапожнику. Большинство испанок таковы. Быть может, в этом проявляется их мусульманский атавизм. Во всяком случае, госпожа Эннебон отличалась таким свойством.

Итак, она продолжала писать ему. Она писала в течение целого месяца, не получая в ответ ни единой строки. Тем не менее светские газеты продолжали отмечать в своей хронике этапы кругосветного путешествия четы де Ла Боалль, -- их отбытие с Антильских островов, прибытие во Флориду, отъезд из Флориды и т. д., и т. д.

Подавленная очевидностью фактов и, наконец, убежденная в том, что любовник ее молчит добровольно, госпожа Эннебон еще отправила ему последнее письмо. Это произошло 13-го июля.

Де Ла Боалль находился в Майами-- госпожа Эннебон узнала это из газеты "Нью-Йорк Геральд". Почтовый пароход отбывал из Гавра в Нью-Йорк 15-го. Следовательно, одиннадцатью днями позже, то есть 26-го июля, Поль де Ла Боалль должен был получить это письмо.

Впрочем, он получил и все предыдущие, хоть и не отвечал на них. Но это последнее письмо во всяком случае заслуживало большого внимания.

Госпожа Эннебон писала ему следующее:

"Поль! Я не смею называть вас иначе после этого долгого мучительного молчания. Поль, я все-таки жду ответа от вас, даже если бы этот ответ был последним. Я не могу больше жить так, как сейчас. Я словно умерла уже, сохранив только способность страдать. Поль, мое сокровище, моя жизнь, у нас были с вами блаженные, райские часы полного счастья. Мы были тогда одним телом и одной душой. О как дорого плачу я теперь за это былое счастье! Я плачу сторицей!

Еще вчера мой строгий наставник сказал мне, глядя на мои страдания, что, быть может, я прохожу чистилище уже теперь, во время своей земной жизни. Он видит в этом особую милость Божию. Простите, что я говорю вам это, мой возлюбленный! Я знаю, что вы не набожны, о, я слишком хорошо знаю это! И кроме того, я сегодня хочу писать вам не о небе, а о вас, -- да, да, о вас одном, мой дорогой, мой любимый Поль. Вами полна моя душа, по вас томится все мое существо. Мне нетрудно забыть о себе, когда я думаю о вас.

Поль, послушайте меня, -- я должна поговорить с вами о важных делах. Завтра исполняется уже двадцать месяцев и одна неделя с тех пор, как вы покинули меня в Бордо, в той маленькой отдельной комнате, где произошло наше последнее свидание. Может быть, вы еще помните ее. Там вы произнесли клятвы, которые теперь забыли.

Это не упрек, поверьте мне! Но я должна напомнить вам о некоторых фактах... Итак, с тех пор прошли уже двадцать месяцев и одна неделя. Это случилось в декабре 1912 года. Пятью месяцами раньше, т. е. в июле, вы взяли отпуск на Кэ д'Орсэ. Итак, вы уже два года числитесь в отпуску.

И вот, Поль, я умоляю вас подумать об этом. Два года вы провели вне Франции, два года устранялись от всего... Что с вами будет? Во что превратится ваша жизнь? Какое будущее ожидает вас?..

Я знаю, я знаю: ваш отъезд не был доброволен, вы были вынуждены уехать. Мы действовали в полном согласии... Вы не могли оставаться во Франции. Но ни вы, ни я не ожидали, что ваше отсутствие будет так продолжительно... Ведь оно же тянется бесконечно... Мне уже давно так плохо, что я потеряла даже способность плакать. Но главное не это -- главное то, что за два года положение сильно изменилось. Я знаю, что двадцать месяцев тому назад вы должны были уехать. Но я знаю также, что теперь вы можете вернуться в любой момент, когда захотите, и что вернуться вам необходимо.

Это очень, очень, очень серьезно...

Поль, вспомни день нашей разлуки, вспомни Бордо, вспомни нашу комнату, вспомни безжалостную зарю, осветившую тогда наши окна. Как белые призраки они стали перед нами и оторвали нас друг от друга... О, прости меня, я не хотела говорить тебе "ты"... Но что мне делать? Я должна объяснить тебе положение, должна помочь тебе, должна взять тебя за руку. Ты еще совсем дитя, мой дорогой, мой возлюбленный. Ты думаешь всегда только о настоящем и стремишься только к минутной радости. А ведь тебе уже тридцать два года -- это возраст честолюбия и трезвого расчета. И я, любя тебя, имею право делать за тебя расчеты и строить твою карьеру. Позволь же мне сохранить и впредь эту роль, продолжать заботиться о тебе, завершить то, что я уже сделала до сих пор. Ведь я думаю только о тебе, живу только твоими интересами, помышляю только о твоем счастье. Для меня это единственная радость. И вот я советую тебе вернуться во Францию, вернуться немедленно, ближайшим пароходом.

Послушай... Раньше, когда я посетила в Ванне моего мужа, он потребовал, чтоб ты уехал из Франции вместе с той женщиной, которую мне уже не хочется называть своею дочерью. Но думаешь ли ты, что он теперь еще интересуется твоим местопребыванием? Поверь мне -- нисколько! Обдумай только, тогда он был опальным полковником и очень беспокоился за свою карьеру. Он страшно боялся скандала, который мог бы совершенно отрезать ему всякую возможность производства в генералы. Теперь все переменилось: он уже давно генерал, командует дивизией и скоро, вероятно, получит дальнейшее повышение. Я ничего в этих делах не понимаю и потому боюсь ошибиться в названиях. Но не в них дело.

Во всяком случае, имя генерала Эннебон имеет во Франции большой вес. В случае большой войны он оказался бы так близок к генералиссимусу, как если бы сам был генералиссимусом. В мирное время он всемогущ в Бурбонском дворце. Депутаты молятся на него. Что теперь для него скандал? Ему теперь ничто уже не может повредить. Одним словом он может прекратить любой скандал. В его распоряжении судьи, печать. Поль, ты можешь вернуться, ты должен вернуться! И ты вернешься. Ты слишком благоразумен, чтобы поступить иначе. Твой министр примет тебя так, как он должен тебя принять. Ты сразу получишь пост, на который ты вправе рассчитывать. Но главного я тебе еще не сказала. Главное еще следует. Слушай же...

Ты теперь далеко от Парижа, мой любимый, и не знаешь, что у нас тут творится в Европе. Нам, кажется, предстоят большие потрясения, которые найдут отголосок во всем мире, включая и вашу Америку! Конечно, я не сумею рассказать тебе как следует, в чем дело. Мне все это еще более чуждо, чем воинская табель о рангах. Но я знаю, что что-то произошло между сербами, немцами и, кажется, русскими. И я знаю, что генерал Эннебон предвидит осложнения... Он сказал мне еще больше, но я не решаюсь повторить... О таких вещах неудобно писать в письме... Достаточно, если ты будешь знать одно: ты должен вернуться во Францию и вступить в свои обязанности на Кэ д'Орсэ. Самое важное для тебя теперь -- не терять ни одного дня. Слышишь? Это самое важное. Ты должен ехать тотчас же по получении этого письма, в тот же день или на следующий... Это вопрос жизни и смерти... Поль, я на коленях умоляю тебя: вернись назад без колебаний и без промедления, вернись, пока не поздно...

Вернись...

Вернись, -- и если ты не вернешься, если несчастье, которого я так боюсь, действительно случится, я не переживу этого. А если даже переживу, то такая жизнь будет хуже смерти. Это будет конец всему, о чем я мечтала для тебя, конец всем моим усилиям и заботам!.. О, это невозможно, невозможно!.. Я тогда решила бы, что Бог отвернулся от меня, что Он отказывается дать мне прощение.

Но, что бы ты ни сказал, что бы ни сделала та женщина, которая находится теперь при тебе, -- я всегда с тобою, Поль. Я твоя раба... я твоя вещь..."


Поль де Ла Боалль получил от Кристины Эннебон это письмо 26-го июля. Изабелла де Ла Боалль завтракала как раз с мужем на террасе при своих апартаментах. Гостиница, в которой они остановились, была вся окружена мощными деревьями, и стены ее были увиты цветущими лианами, придающими всей Флориде какое-то особое, ни с чем несравнимое очарование. Каждая группа комнат имела свой собственный балкон, с которого можно было видеть океан.

Свежий морской ветерок позволял легко переносить летнюю жару. Изабелла, сознательно и охотно предававшаяся праздности и лени, любила лежать в одной пижаме в шезлонгах, составляющих главную обстановку этих своеобразных будуаров на свежем воздухе. Зачастую она одевалась только к пятичасовому чаю или к ужину.

Больше двух месяцев Изабелла де Ла Боалль вела такой изнеженный образ жизни. И до сих пор он ей еще не надоел. Каждое утро, впрочем, не очень рано, она купалась в море, затем медленно, но тщательно совершала свой туалет и, наконец, располагалась на террасе в шезлонге, с книгою в руках. Впрочем, эта книга, почти всегда, так и оставалась нечитанной.

Поль де Ла Боалль повсюду галантно сопровождал свою супругу. Сейчас он сидел за завтраком рядом с нею, настолько близко, что мог время от времени, наклонившись в ее сторону, целовать пальцы ее руки.

Он не мог наглядеться на нее. Он любил ее, и она знала, что любима.

Любила ли она? Этот вопрос оставался для него загадкой... Он не находил ответа ни в ее глазах, казавшихся более темными, чем раньше, из-за синих кругов под ними, ни в чистой линии рук, ставших какими-то более изнеженными и медлительными, ни в рисунке рта, все еще слишком маленького и окрашенного в ярко-красный цвет, в соответствии с андалузской чернотой волос.

Эти волосы уже не пахли, как раньше так просто и девственно ванилью, -- запах их был теперь сложнее и опьянял сильнее. Когда женщины становятся женщинами, любовь им нужна инстинктивно только для того, чтобы красота их достигла совершенства.

Итак, что мог он, Поль де Ла Боалль, знать о своей жене?

Он не знал ничего. Эта женщина, соблазнительная и сладострастная, бывшая уже давно его женой, внушала ему явный страх. Этот страх совершенно парализовал его, делал беспомощным и слабым.

Итак, 26-го июля Поль де Ла Боалль и в двух шагах от него Изабелла сидели на своей террасе. Свежий морской ветерок ласкал обнаженные руки, плечи и грудь Изабеллы. Она молчала и он тоже. Увлеченный ею, он не замечал красоты деревьев и цветов, моря и солнца. Он видел только ее.

В назначенный час явился официант и осведомился относительно завтрака. Поль де Ла Боалль посмотрел на протянутое ему меню и передал его Изабелле.

-- Есть ли у вас сегодня бумбо? -- спросила Изабелла, не глядя на меню.

Приняв заказ, официант удалился. Почти тотчас же вошел другой лакей с подносом.

-- Письмо, -- доложил он.

Месье и мадам де Ла Боалль за последние месяцы мало утруждали почтовое ведомство своей корреспонденцией. Они никому почти не писали ничего. Зато раз в месяц приходили письма на имя Поля де Ла Боалля. На имя Изабеллы де Ла Боалль -- никогда никаких писем не поступало.

На этот раз пришло только одно письмо.

Изабелла приняла конверт, на котором адрес был написан почерком, хорошо знакомым им обоим. Поль де Ла Боалль густо покраснел. Изабелла де Ла Боалль положила сначала письмо на колени, потом с легкой улыбкой одним пальцем раскрыла конверт. При этом она не спускала глаз с мужа. Один за другим она вынула из конверта несколько густо исписанных листков.

Расположившись поудобнее в шезлонге, она начала читать их...

Она читала медленно, очень медленно и внимательно. Потом стала обдумывать и прочла вторично...

Наконец, она разорвала письмо на мелкие клочки и спокойно бросила их за балюстраду террасы.

Поль де Ла Боалль, не возражавший жене ни словом, ни движением, остался, таким образом, в совершенном неведении относительно новостей, которые обещала ему в своем последнем письме госпожа Эннебон.


## Глава двадцать девятая


"Жить своей жизнью" -- модное теперь, хоть стилистически не вполне безукоризненное выражение. В переводе на обыкновенную речь это означает "следовать своим инстинктам, и при том только инстинктам, -- всем инстинктам". Вот основное правило современного существования. Целесообразность его сомнительна не только по отношению к другим людям, но даже по отношению к себе.

Пара влюбленных, ломающая все вокруг себя ради своего соединения, забывает обыкновенно, что любовь короче жизни и что продолжительность любви совершенно неизвестна. Без сомнения, рано или поздно желание угаснет и при том неодновременно у обеих сторон. Когда одна сторона перестанет любить, а другая -- еще нет, обе должны будут признать, если только будут достаточно искренни, что лучше было бы не любить вовсе.

Поль де Ла Боалль не любил больше госпожу Эннебон, которая еще продолжала его любить, и не прочел ее письма. Потому он так и не узнал ничего о судорогах, уже потрясавших Европу в конце июля 1914 года. Газет он не раскрывал вовсе и целыми днями не обменивался и тремя словами с посторонними людьми. Увлеченный своею новой любовницей -- женой, Поль де Ла Боалль жил с нею так, как если бы они были одни на всей планете. К тому же Изабелла -- которая письмо госпожи Эннебон читала -- в тот же вечер почувствовала непреодолимое отвращение к Флориде и столь же непреодолимое пристрастие к Калифорнии.

Лишь в Сан-Диего, неделею позже, ураган мировой войны застиг Поля де Ла Боалль врасплох. До этого времени он был занят только мыслями о любви.

Даже в самом маленьком человеческом мозгу таится гораздо больше, чем это представляют себе ученые психологи и вдохновенные поэты. Мужская честь и тот клубок путаных, но повелительных и мощных предрассудков, который именуется патриотизмом, внезапно обнаружились в Поле де Ла Боалль после столь продолжительной праздности и безделия. Однажды вечером в августе 1914 года он неожиданно узнал, что Германия и Австрия недавно напали на Россию и Францию, и что битва, которая, по-видимому, должна решить всю кампанию, завязывается уже где-то между Соммой и Рейном. И вот его душой овладела одна только мысль, -- мысль о том, что он находится от Соммы и Рейна на расстоянии двух тысяч миль и что сражение будет проиграно или выиграно без него.

Американские военные обозреватели почти единодушно предсказывали победу немцев. Гибель латинских наций, чересчур испорченных морально, была уже давно декретирована Библией и Дарвином. Чтение газет, на которые Поль де Ла Боалль набросился с жадностью, еще сильнее раскалило его нетерпение. Он немедленно заявил жене:

-- Завтра мы уезжаем в Париж... То есть я хочу сказать -- я уезжаю...

-- О! -- воскликнула Изабелла больше из вежливости, чем от восхищения. -- Я поеду с вами.

Она стала считать по пальцам:

-- Пять дней пути отсюда до Нью-Йорка. Там -- ожидание парохода, затем переезд через океан... Во Францию мы попадем не раньше чем в конце месяца. Может быть, это будет уже слишком поздно для предложения своих услуг министерству иностранных дел.

-- О! -- воскликнул Поль. -- Я вовсе не собираюсь обивать пороги на Кэ д'Орсэ. Я возвращаюсь во Францию, чтобы сражаться. Теперь нужны солдаты, а не секретари посольства. Конечно, я приеду с большим опозданием... Ведь вы сами понимаете, что такая война может продлиться только несколько недель, самое большее -- несколько месяцев. Каково же будет положение тех, кто не принял участие в ней? Надо спешить!

Она посмотрела на него со странной улыбкой.

-- Я понимаю вас. Жаль, что столь важное известие застало вас так далеко от Парижа. Но поймите и вы меня. Я знаю, что вам очень хочется участвовать в сражениях и подвергнуть себя опасности. Но сражения и опасности бывают разные. Человек вашего круга может на тыловой службе оказаться еще полезнее, чем на передовых позициях. И без сомнения, министерство иностранных дел сумело бы соответствующим образом использовать вас, если бы вы вовремя оказались на месте.

Поль де Ла Боалль нетерпеливо пожал плечами.

-- Весьма возможно, -- сказал он. -- Но что сделано, того не воротишь.

-- Да, сделанного не воротишь, вы правы. Не будем об этом думать -- ни вы, ни я.

Несмотря на все старание попасть поскорее на родину, Поль де Ла Боалль потерял в Нью-Йорке четыре лишних дня: французский транспорт не был первым на очереди.

Наконец, Изабелла и он сели на корабль, в котором ехало также довольно много американцев, друзей Франции, желавших присутствовать, как они говорили с воодушевлением, при этой "последней борьбе старой благородной нации за свое существование". Все они восхищались четой де Ла Боалль -- молодым французом, таким изысканным и корректным, отправлявшимся на родину героически исполнять свой долг, и его женой, такой блестящей и очаровательной, спешившей разделить опасность с мужем. Один из этих американских франкофилов воспользовался однажды случаем представиться молодой чете. Это был молодой человек атлетического телосложения, но застенчивый, как красная девица. Эту способность смущаться сохранили на всем свете только представители англо-саксонской расы. Молодой человек недавно кончил не то Гарвардский, не то Принстонский колледж. Он был сыном очень богатого человека -- керосинного, консервного и железнодорожного магната. Звали его Арнольд Флеминг.

В тот же вечер, прежде чем пароходный колокольчик позвонил к ужину, Арнольд Флеминг по-рыцарски влюбился в Изабеллу де Ла Боалль, которая, впрочем, казалось, даже не заметила этого.


## Глава тридцатая


Итак, война началась, -- сначала Шарлеруа, потом Марна...

Наконец, обе стороны зарылись в траншеи.

Поль де Ла Боалль, зачисленный в один из пехотных полков, прибыл на фронт в октябре. Война явно затянулась. Поль де Ла Боалль, боявшийся, что не успеет принять участие в боях, имел достаточно случаев показать свою воинскую доблесть. Правда, он пропустил и Шарлеруа, и Марну. Но возможность рисковать своею жизнью имелась в избытке и теперь, так что прежний страх быть заподозренным в уклонении от патриотического долга, погнавший его из Нью-Йорка и Сан-Диего во Францию, исчез очень скоро. Вместо него появился другой страх -- не вернуться с войны. Конечно, Поль де Ла Боалль был храбрым человеком. Но во Франции храбрость не принадлежит к редким явлениям. Полю де Ла Боалль все-таки не хотелось умереть в молодости. А народная мудрость утверждает, что не надо слишком часто искушать судьбу. Поль де Ла Боалль любил и порою ему казалось, что он любим. Этого было достаточно, чтоб ему хотелось жить.

Но война затягивалась все дольше и дольше. И так как множество храбрых людей уже полегло на полях чести, то место их должно было быть занято другими. Таким образом, подполковники стали полковниками, лейтенанты капитанами, а рядовые солдаты капралами и сержантами. Так и Поль де Ла Боалль в начале 1915 года сражался сержантом. Его рота занимала в ту пору участок фронта в Артуа, между Лансом и Вими, недалеко от полуразрушенного городка Авион. Сержант де Ла Боалль, бывший у начальства на очень хорошем счету, ни разу еще не был ранен. Ему самому было жутко, когда он задумывался над этой постоянной удачливостью. Удача в игре -- неудача в любви, не так ли?..

Действительно, если ему порой и казалось, что он любим, то столь же часто он сомневался в этом. Эта женщина, Изабелла, его жена, -- что знал он о ней, в самом деле? Ничего, ровно ничего. Он раньше женился на ней, любя другую, -- и притом кого? Долгое время он презирал свою фиктивную жену. Наконец, он овладел ею в день тяжелых роковых сомнений. Его вожделение было для нее скорее новым оскорблением, чем исправлением прежней несправедливости. Могла ли она при таком положении вещей действительно увлечься им? Любила ли, в конце концов, Изабелла своего мужа или нет? Любила ли его тем чувством, которое заслуживает названия любви? Поль де Ла Боалль должен был признаться, что он этого не знает. Изабелла никогда не говорила ему ни одного слова про любовь.

Оставаясь с ним наедине, будь то ночью или днем, она всегда молчала. Она принимала его супружеские ласки, она терпела все его эротические причуды и прихоти, иногда даже сама вызывала их. Она вовсе не принадлежала к числу тех женщин, тело которых всегда остается холодным мрамором. Напротив, она была эротически восприимчива, и он знал это превосходно. Он не мог этого не знать.

Но это ничего еще не означало. Он не был настолько наивен, чтобы истолковывать ее чувственность к своей выгоде. Он не был настолько наивен, чтобы не знать своего незнания.

Что такое любовь? Загадка! Еще более неразрешимая загадка, чем жизнь. Загадку эту оба пола вечно хранят в тайне друг от друга. И самые страстные, самые жгучие уверения в любви в конце концов всегда обманчивы, -- это либо сознательный, либо бессознательный обман. Даже если мужчина хочет выдать любовную тайну женщине или она мужчине, это оказывается невозможным, несмотря на все старания и усилия. Только наивные люди думают, будто они разгадали то, чего нельзя разгадать.

Поль де Ла Боалль не принадлежал к числу этих наивных людей. И все-таки он иногда поддавался соблазну: слишком велико было искушение поверить, что женщина, отдающаяся ему так полно и так щедро, не могла бы сделать это без любви. Но вера эта не отличалась прочностью: она периодически уступала место горькому скептицизму. Эта смена наступала всякий раз с приходом военной почты...

Да, война, разумеется, величайшее зло и величайший ужас... И все же я решаюсь утверждать, что именно война дала нам познать, что значит среди лишений и опасностей весточка от дорогих людей после долгой разлуки. До войны это знали только одни моряки.

Но увы, за долгие месяцы службы Поль де Ла Боалль не получил от своей жены ни одной строчки. Госпожа де Ла Боалль своему мужу не писала.


## Глава тридцать первая


Впрочем, она писала ему два раза. В первый раз это случилось через две недели после того, как он покинул ее -- вернее, через две недели после его прибытия на фронт. Письмо это заключало в себе только четыре строки: она сообщала мужу о своем переселении в парижскую гостиницу "Мажестик", где собиралась оставаться до приискания постоянной квартиры. Второе свое письмо она написала шестью неделями позже: в нем она уведомляла мужа, что будет посылать ему каждую неделю посылку с продовольствием и разными другими предметами по его указанию. Он, действительно, несколько раз просил ее то об одном, то о другом в надежде получить от нее ответное письмо. Она отвечала аккуратно, но не письмами, а только посылками.

Так Поль де Ла Боалль оставался в совершенном неведении относительно своей жены.

Но не он один страдал от отсутствия известий. Столь же сильно страдала по этой причине госпожа Эннебон.

Со времени пребывания на Мартинике и во Флориде Поль де Ла Боалль перестал писать своей бывшей любовнице. Он не принадлежал к числу тех чрезвычайно редких мужчин, которых заботит мысль о женщинах, уже более ими не любимых. И он же -- заметьте себе -- он же природный аристократ Поль де Ла Боалль искренне удивлялся, отчего госпожа де Ла Боалль написала ему всего только два письма. Как же: он любил ее!.. А она ему не писала.

А война продолжалась. Солдаты убивали и сами умирали. Однажды госпоже Эннебон пришла в голову мысль, что если Поль де Ла Боалль будет убит, то она даже не узнает о его смерти. Эта мысль окончательно отравила ей существование. Она больше не находила себе места.

Муки ее были не только нравственные: она страдала почти физически.

О, я знаю, многие люди склонны улыбаться, когда видят, как сорокалетняя женщина, и при том женщина, довольно бурно прожившая свой век, продолжает цепляться за жизнь и за любовь... Но пусть эти несчастные, умеющие, глядя на горе других, только улыбаться, подумают о том, что еще далеко не доказано отсутствие на небе Всевышнего Судьи, внимательно прислушивающегося к событиям земной жизни. И этот Судья будет особенно строг к тем, кто не знает милости к ближнему своему и предпочитает иронически улыбаться.

Продолжала любить и госпожа Эннебон. Она постоянно воображала своего бывшего любовника мертвым... либо живым в объятиях другой. Что она могла так долго терпеть эти беспрерывные терзания, надо признать чудом выносливости.

Она снова поселилась, как в былые времена, в своем особняке на рю Серизоль. Но образ жизни ее стал очень скромным и неприхотливым.

Генерал Эннебон, занявший сначала чрезвычайно видный пост в военном министерстве на рю Доминик, а затем принявший командование одной из армий на фронте, по собственному выбору, не имел повода упрекать женщину, по-прежнему носившую его имя, в бестактной роскоши и легкомыслии. Госпожа Эннебон жила, как монахиня -- включая и милосердие... Прихожане церкви Сан-Никола почти каждый день встречали в ней элегантную даму, коленопреклоненную перед своим пюпитром, недалеко от места главного викария церкви, аббата Мюра. Впрочем, главный викарий очень редко беседовал с этой кающейся незнакомкой. И никто никогда не видел, чтобы он принимал от нее исповедь.

На Рождество аббат Мюр покинул свой приход, и лишь весьма немногие знали о его новом местопребывании. Знали, что он занял должность полкового священника на фронте после того, как предшественник его был убит неприятельской пулей. Под огнем гаубиц аббат Мюр продолжал молиться Богу на передовых позициях, как раньше молился Ему в скромной парижской приходской церкви.

Госпожа Эннебон, лишенная своего наставника, осталась все-таки верна церкви Никола ди Гардоннера. Так пьяницы продолжают сидеть в ресторане над пустым стаканом...


## Глава тридцать вторая


В тот вечер в штабе полковника Машфера царило спокойствие. Германцы, как видно, наступать не собирались. Несмотря на то, что французские и немецкие окопы находились друг от друга всего лишь на расстоянии пятидесяти метров, неприятель совсем почти не был виден, и спокойствия не могли расстроить даже те редкие пушечные выстрелы, которые время от времени сотрясали воздух. Эти орудийные залпы повторялись особенно при приближении поездов с продовольствием или автомобилей с военным провиантом. В остальное время царило полное спокойствие, изредка нарушаемое ружейными выстрелами.

Солдаты стреляли друг в друга, когда кто-нибудь из них осмеливался высунуться из окопа.

Таким образом, даже во время такого спокойствия рытье могил на обеих сторонах не прекращалось ни на один день.

Когда сумерки уже сменились полной темнотой, к штабу подошли четверо...

Один из подошедших был лейтенантом генерального штаба. Двое других -- солдаты, у каждого через плечо сложенная шинель какого-то необычного покроя. Наконец, четвертый, ростом меньше всех их, производил странное впечатление своими узкими матово-черными глазами, слегка выпуклыми скулами и таким невозмутимым лицом, что было даже трудно определить, хотя бы приблизительно, его возраст. Этот человек -- иностранец, и, без сомнения, азиат -- почтительно приветствовал полковника, а затем безмолвно отступил на один шаг. Электрический фонарик, который держал в руке один из адъютантов полковника, на мгновение осветил всю фигуру гостя с головы до ног. Он был одет в пиджачный костюм обыкновенного гражданского образца, но на голове его была военная фуражка. Костюм его был какого-то неопределенного цвета, прекрасно подходившего к грязи, покрывавшей всю линию фронта, и притом очень широкий, как обычно у людей очень занятых и не любящих, чтоб одежда стесняла их движения.

Лейтенант генерального штаба выступил вперед и, шаркнув каблуками, представился полковнику Машферу по всем правилам воинского устава:

-- Господин полковник! Меня зовут лейтенант Праэк. Генерал Фазейль поручил мне проводить к вам в штаб господина Шимадзу, профессора Токийского университета. Профессор Шимадзу желает проверить на фронте свои исследования, которые, быть может, окажут влияние на ход военных событий. Впрочем, он сам объяснит цель своей поездки гораздо лучше, чем я, господин полковник!

Полковник Машфер отклонил свой взор от лейтенанта Праэка к профессору Шимадзу:

-- Говорит ли профессор Шимадзу по-французски?

-- Так же хорошо, как и вы, господин полковник, то есть, иначе говоря, гораздо лучше, чем я, -- при этом лейтенант Праэк позволил себе маленькую вольность -- рассмеялся...

Сержант де Ла Боалль, только что вошедший в комнату, еле сдержал возглас удивления, узнав лейтенанта Праэка. Потом, после короткого, почти безотчетного колебания, он подошел вплотную к Праэку и протянул ему обе руки. Солдаты великой войны, узнавая в товарище старого знакомого, всегда здоровались с особенной сердечностью.

Тем временем профессор Шимадзу отвечал на вопросы полковника Машфера.

-- Господин полковник, письмо генерала Фазейля, наверно, уже осведомило вас о содержании моей нынешней миссии. Я хочу испробовать на фронте индивидуальный панцирь, недавно изобретенный в Японии. Я полагаю, что он может оказаться на фронте весьма полезен, особенно при неожиданных атаках. Речь идет о плотной, но легкой верхней одежде, которую солдаты передовой линии должны будут надевать поверх обычного походного мундира или шинели. Этот панцирь будет закрывать их от шеи до колен. Он непроницаем для пуль, которые, таким образом, становятся безвредными, -- если не считать некоторого сотрясения, которое они производят, попадая в этот панцирный покров.

-- Это необыкновенно интересно, -- заметил полковник Машфер, в вежливом тоне которого наблюдательный человек мог бы расслышать полнейшее безразличие.

Полковник Машфер не принадлежал к числу тех наивных людей, которые верят, будто какое-либо подобное изобретение, сколь гениально бы оно ни было, может принести на войне действительную пользу.

Тем не менее он весьма корректно проявил притворный интерес:

-- Из какого материала изготовлен ваш панцирь?

-- Из шелка. Не прикажете ли показать?

Профессор Шимадзу открыл одну из шинелей, принесенных конвойными солдатами. Она оказалась без рукавов, с тремя отверстиями для головы и обеих рук. На ощупь она была так мягка, что можно было бы подумать, что она покрыта изнутри слоем гигроскопической ваты.

-- Такой панцирь должен быть очень удобен, -- заметил полковник Машфер.

-- Во всяком случае можно его испробовать, -- ответил профессор Шимадзу.

С помощью профессора полковник надел на себя шелковый панцирь.

-- Ого! -- воскликнул он. -- Да в нем чудесно! И к тому же тепло!

-- Да, он нисколько не стеснителен, -- подтвердил японец. -- Но, может быть, вы разрешите мне?..

И, сняв панцирь с полковника, он надел его на себя.

-- Вот сейчас посмотрим, -- сказал он. -- Нет ли тут у вас винтовки или револьвера поблизости?

-- Есть и то и другое, -- ответил Машфер, -- но к чему вам оружие?

-- Чтоб вы выстрелили в меня. Вот тут, на этом самом месте. Вы можете целиться совсем близко. Вы тогда увидите...

Шимадзу, приглашая полковника выстрелить в него, указывал на свою грудь.

-- О, нет, благодарю вас! -- воскликнул полковник. -- Я и без того уверен в прекрасных качествах вашего панциря. Но представьте себе, -- вдруг он в каком-нибудь месте случайно поврежден, и я убью вас. Хорошее бы тогда вышло дело!

Он громко рассмеялся. Профессор Шимадзу, вежливый, как умеют быть вежливы только японцы, тоже рассмеялся -- ровно в такой же мере, как полковник, не меньше и не больше.

-- Господин полковник, именно, оттого я утруждаю вас сегодня вечером своим присутствием, хотя, без сомнения, оно вам в тягость. Все французы, которых я просил стрелять в меня, отказывались исполнить мою просьбу -- отказывались по той же причине, по какой отказываетесь теперь вы. Мне остается только призвать на помощь прусские пули. И вот я явился оттого на фронт.

-- Как? -- воскликнул полковник Машфер озадаченно. -- Неужели вы действительно хотите сказать, что...

-- Ну, да, завтра на рассвете я хочу отправиться под защитой своего панциря на передовые позиции. Да, да... Вы поняли меня правильно, господин полковник.

Полковник Машфер провел дважды рукой по лбу.

-- Я вовсе не вижу необходимости, -- сказал он, наконец, -- рисковать жизнью человека и притом такого изобретателя, как вы, для того, чтобы доказать доброкачественность панциря. Любой болван может сослужить ту же службу...

Но профессор Шимадзу, при всей своей японской вежливости, остановил его движением руки.

-- О, господин полковник, -- сказал он, -- я вижу, что вы настоящий вояка. Храбрость для вас нечто само собой разумеющееся, и вам даже не приходит в голову, что не все люди обладают этим превосходным качеством. Тем не менее отсутствие смелости -- явление весьма частое. Многие люди настолько беспокоятся за сохранность собственной драгоценной особы, что не обратят никакого внимания на подобное изобретение, пока изобретатель сам не рискнул своей жизнью, чтобы доказать на деле его доброкачественность. Господин полковник, уверяю вас, что мне никогда бы не вздумалось пойти на передовые позиции, если бы военные власти на рю Доминик не убедили меня в совершенной бесцельности иных, менее опасных способов доказательств. Итак, положение вполне ясно: если я не попытаюсь быть убитым, то никто не обратит на мой панцирь ни малейшего внимания.

-- Берегитесь! А что, если эта попытка не увенчается успехом?

-- О! Это вполне возможно. Шелковый панцирь защищает только бедра, живот, грудь и плечи -- больше ничего. А я видел много солдат, умерших от ранений головы.

-- Ну и что же? Если случится несчастье и вы будете убиты...

-- То это нисколько делу не повредит. При всей моей малости смерть моя не останется незамеченной ни во Франции, ни, особенно, в Японии. Все узнают, что я умер не вследствие негодности панциря, а по той несчастной случайности, что пуля попала в голову. Во всяком случае, мой панцирь приобретет всеобщую известность, а это ведь важнее всего.

Полковник Машфер посмотрел теперь на своего посетителя гораздо внимательнее.

-- Во всяком случае, вы лишили бы вашу родину человека, который...

Профессор Шимадзу перебил его, не дав договорить похвалу до конца:

-- Зато я подал бы своим соотечественникам пример, который гораздо ценнее, чем даже несколько людей, вместе взятых.

Воцарилось молчание. Полковник Машфер раздумывал.

-- Вы -- профессор химии? -- спросил он спустя некоторое время у японца.

-- Нет, господин полковник, -- ответил Шимадзу с улыбкой, -- в химии я только скромный дилетант. Я занимаю в Японии кафедру психиатрии.

-- А! -- воскликнул Машфер. -- Вы, значит, должны хорошо знать людей.

-- О, я знаю их мало и плохо! -- возразил японец. -- Жизнь слишком коротка, чтобы можно было многому научиться... Но если вы хотите помочь мне, господин полковник, то...

Он посмотрел Машферу в лицо. Потом продолжал с улыбкой:

-- Господин полковник, вы прочли рекомендательное письмо к вам, которое генералу Фазейлю было угодно дать мне... Вы знаете, следовательно, в какой мере союзные армии извлекут пользу из моего изобретения, если оно оправдается на деле. Вы знаете также, что опыты, которые я произвожу, нуждаются в широкой гласности. Оттого я и решил обратиться к вам с просьбой о содействии. Например, завтра на рассвете или немного позже вам, вероятно, надо будет послать на какой-нибудь участок фронта боевой приказ? Поручите передачу этого приказа мне. Или еще лучше -- так как я ведь не настоящий комбатант, разрешите мне сопровождать того солдата или офицера связи, которому вы намерены доверить это дело. Я имею еще один панцирь -- для него. Я уверен, что вы впоследствии похвалите быстроту, с которой ваше поручение будет исполнено. Мы совершим свой путь гораздо скорее, чем это делают обыкновенно ваши подчиненные по службе связи: мы сможем идти кратчайшим путем.

-- Кратчайшим путем?..

-- О, -- воскликнул профессор Шимадзу. -- Я обещаю вам соблюдать максимальное благоразумие, если не по отношению к себе, то, по крайней мере, по отношению к вашему курьеру.

Полковник Машфер вторично прочитал письмо генерала Фазейля.

-- Действительно, -- сказал он после короткого раздумья, -- я думаю, что ваша просьба не противоречит намерениям главной квартиры. Даже, напротив!.. Другими словами, желание ваше будет исполнено...

-- О, я бесконечно благодарен вам!

-- Я собирался отправить завтра или, вернее, еще этой ночью, в два часа утра, кое-какие важные бумаги в штаб полковника Лашевра, который находится отсюда приблизительно на расстоянии шести километров, в сторону Вилш. Для этого поручения я наметил двух человек -- моего сержанта связи, который великолепно знает всю сеть здешнего сектора, и еще одного верного человека, который бы сопровождал его. Не угодно ли вам отправиться с моим сержантом?.. Если хотите, с вами может пойти еще и третий человек тоже, как вы желаете...

-- Нет, -- сказал Шимадзу, -- мы пойдем вдвоем. У меня ведь с собой только два панциря. Ваше поручение должно быть исполнено немедленно...

-- О, вы ужасны! -- со смехом воскликнул полковник Машфер. -- Итак, дело решено. В два часа вы отправитесь в путь вместе с сержантом де Ла Боалль!..

-- Де Ла Боалль? -- повторил профессор Шимадзу, слегка нахмурив брови. -- Мне это имя знакомо. Ваш сержант, вероятно, по профессии дипломат... Зовут его Поль де Ла Боалль... Он женат на урожденной Эннебон, отец которой -- французский генерал...

-- Бог мой, -- воскликнул полковник Машфер, -- я об этом ничего не знаю. Можно, однако, спросить его самого...

Но сержант де Ла Боалль вместе с лейтенантом Фредом Праэком покинул помещение штаба.


## Глава тридцать третья


Фред Праэк исчез, лишь только увидел, что между профессором Шимадзу и полковником Машфером завязался серьезный разговор.

Возле штаба находился погребок, служивший квартирой всем, кто был прикомандирован к штабу или службе связи. Туда Поль де Ла Боалль увел Праэка.

Квартира эта была велика и просторна. В данный момент в ней царила тишина. Трое писали в углу на длинной доске, покоившейся на двух бочках и сплошь заваленной картами. Двое других спали в походных постелях. Поль де Ла Боалль усадил Праэка на скамейку возле своей походной постели и завязал с ним разговор. Ни те, кто писал на импровизированном столе, ни те, кто спал в походных постелях, не обратили на собеседников ни малейшего внимания. Действительно, этот погребок вполне соответствовал желаниям Поля де Ла Боалль: здесь можно было спокойно разговаривать о чем угодно, не привлекая ничьего праздного любопытства.

С первого же мгновения, как Поль де Ла Боалль увидел Фреда Праэка, его стало терзать мучительное желание узнать через него какие-нибудь новости. Поль де Ла Боалль все еще не получал писем из Парижа. Фред Праэк, в качестве лейтенанта, прикомандированного к штабу дивизии или целой армии, наверно, имел множество случаев покинуть фронт на сутки и даже на более продолжительный срок... К тому же Фред Праэк был давно знаком с Изабеллой де Ла Боалль.

Оттого Поль де Ла Боалль и пригласил Фреда Праэка на собеседование в погребок возле штаба.

Начал он столь дипломатично, что после третьего вопроса Фред Праэк насторожился и стал остерегаться откровенностей. В том, например, что Изабелла писала ему.

Переписка между Изабеллой де Ла Боалль и Фредом Праэком была весьма своеобразна: она писала ему много и откровенно, а он отвечал вежливо, но недоверчиво и осторожно. Ему нетрудно было соблюдать эту сдержанность: война была для всех людей, склонных, как он, к задумчивости и меланхолии, сильным средством против любви.

Женская любовь в годы войны тоже испытала большие перемены. Те из женщин, которые любили раньше, конечно, продолжали любить и теперь, но любили более страстно и экзальтированно. Те, которые не любили раньше, полюбили теперь, но в этой любви преобладало воображение и своеобразный эклектизм. Одни позабыли сдержанность, другие -- постоянство, третьи -- связь с прошлым... К числу последних, быть может, принадлежала и госпожа де Ла Боалль.

В своих письмах к Праэку она, действительно, не упоминала ни об их старом знакомстве, ни о несбывшихся надеждах, ни о страшной встрече между Мартиникой и Табаго. Казалось, все это совершенно исчезло из ее памяти. Фред Праэк не был для нее теперь ни желанным женихом, ни избранным любовником, ни сообщником, которого она когда-то звала на помощь. Он был только верным духовником мирского звания, и назначение его было принимать ее исповедь. В те годы женщины особенно часто поверяли свои тайны друзьям, ушедшим на войну, -- быть может, здесь играло роль и смутное сознание, что такие тайны имеют большие шансы в скором времени угаснуть на глубине шести футов.

Однажды госпожа де Ла Боалль написала ему следующее:

"Мой дорогой Фред, я вполне уверена, что была некогда безукоризненно чистой девушкой и что эта чистая девушка ничего на свете не желала, кроме одного, -- стать честной и порядочной женщиной и оставаться таковой до смерти. Близкие люди должны были бы помочь мне в этом. Но они сделали как раз обратное. Впрочем, я не вполне уверена в этом... Может быть, я ошибаюсь. Я так много забыла с тех пор, как... с тех пор, как я перестала желать того, чего желала раньше.

Это факт, мой дорогой Фред. Слишком много гроз разразилось над моей головой. Я должна была, как говорят в монмартских кабачках, "покрыться аспидным сланцем". Так и случилось. Я знаю, вы скажете, что это очень печально. Конечно, Фред, конечно, это очень печально! Это еще гораздо печальнее, чем вы воображаете. Но все же надо решиться... Я уже совсем не та девушка или молодая женщина, с которой вы встречались раньше, если только вы помните еще наши встречи... Что касается меня, то я очень редко вспоминаю их. Действительно, к чему такие воспоминания?

Фред, минувшее минуло, его больше нет. Будущего, может быть, тоже не будет -- кто это может знать? Следовательно, надо считаться только с настоящим. Но ведь настоящее -- это лишь граница между прошлым и будущим, черта, порог... отвлеченное понятие... А в таком случае, отчего мне не делать того, что теперь делают все вокруг меня, -- отчего мне не "жить своею жизнью"? Я живу своею жизнью, мой дорогой и милый Фред. И прошу вас -- никаких упреков! Я твердо решила не слушать упреков ни с чьей стороны. Если я поверяю вам секреты моей маленькой и ничтожной жизни, если я поверяю их только вам, -- то это происходит оттого, что вы для меня представляете собой потерянный край, покинутую родину, другой берег перейденной уже реки, которая слишком широка и глубока, чтоб можно было рискнуть вторично переправиться через нее в обратном направлении. И я не переправлюсь через нее никогда, никогда, никогда..."

В другой раз она писала вот что:

"Представьте себе, мой друг, что я отнюдь не веду в Париже того образа жизни, который вы, вероятно, избрали бы для меня, -- ведь я же вас знаю! -- если бы могли распоряжаться мной. Вы, без сомнения, воображаете меня ревностной посетительницей церковных проповедей и богослужений, утомляющей Господа Бога своими бесконечными молитвами. Ибо ведь я жена солдата, сражающегося на фронте, не правда ли? И, может быть, вы знаете также, что этот солдат, мой муж, любит меня безумно. Это не всегда было так, но сейчас факт несомненен! Что делать, мой друг?! Я предлагаю вам подумать о двух поговорках. Одна из них мусульманского происхождения: "Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать". Другая -- испанская: "Крестных отцов и матерей заявляется множество... когда ребенок уже окрещен"... Мне удалось в значительной степени подавить в себе прежнюю злобу против моего бедняги-мужа, виноватого больше всего в том, что он никогда ничего не делал вовремя. И все же мое христианское милосердие не достигает пределов, предписанных религией. Раздачу милостыни, равно как и посещение месс, предоставляю своей мамаше, которая, по слухам, бегает по всем приходам Парижа. Из этих слухов я вывожу заключение, что означенный солдат не терпит недостатка в молитвах. В этом отношении у него все обстоит благополучно, и вам не следует беспокоиться за него.

Но не думайте также, милый Фред, что за отсутствием набожности я веду себя так же, как множество других соломенных вдов, наслаждающихся своей временной свободой. Нет, нет, Фред! Сколь мало вы ни знаете меня, вы все-таки, я надеюсь, успели заметить, что я имею мало наклонности к распутству. Но я пытаюсь как-нибудь убивать время... Представьте себе, что с того самого часа, как я покинула Америку, чтоб участвовать в тревогах и лишениях нашей дорогой старушки Франции, у меня появилось очаровательное развлечение, -- о, чрезвычайно корректное! -- в лице премилого ребенка, по имени Арнольд Флеминг, который немедленно после объявления войны кинулся в Париж, чтобы покрепче засвидетельствовать нам свою симпатию. Этому Арнольду двадцать лет, мой милый друг... Он на год моложе меня... Какое ребячество, не правда ли? Он и сейчас здесь живет, как и я, в "Мажестике". Он очень музыкален. Что еще сказать вам о нем? Вспомните Херувима, поющего романс даме..."

Позднее она писала еще:

"Этот малютка Флеминг так мило и робко увлечен мною, что постепенно я и сама стала интересоваться им. О, отнюдь не в том смысле, как вы, может быть, подумали, читая эти строки, мой милый Фред...

Мне двадцать один год, и я уже слишком стара для того, чтобы меня могли растрогать нежные вожделения и томления тех, кому я нравлюсь.

Нет, нет, речь, конечно, идет совсем о другом... Мне просто хочется причинить другому страдание, какое некогда другие причинили мне, когда я была еще совсем молода... Мой бедный Фред, я готова поручиться, что вы все еще не понимаете ничего... Но в этом вы, впрочем, не виноваты: вы ведь никогда ни над кем так не потешались...

В сущности, я сама не знаю, зачем я рассказываю вам столько чепухи: я даже не знаю, зачем вообще пишу вам. Но у меня нет никого, кроме вас, кому бы я могла писать... И я даже настолько бестактна, что прямо заявляю вам это... Извините... Итак, я продолжаю:

"Не думайте, что так легко кем-нибудь забавляться... ну, хотя бы этим Флемингом. Для этого необходима прежде всего свобода. Помните, Фред, то время, когда я была рабыней своего мужа, рабыней брака, рабыней всего света?.. Теперь я гораздо свободнее... благодаря войне... Но... ведь это же только временное, преходящее состояние... И мне не хотелось бы...

Итак, дорогой Фред, я вижу впереди две возможности. Либо война сделает со мною то, что она делает ежедневно с множеством других замужних женщин... В таком случае, -- я заявляю все это прямо, -- все узы, соединяющие меня с прошлым, со всем моим прошлым, будут раз навсегда порваны...

Либо... Но что можно знать заранее?"

Таковы были письма Изабеллы де Ла Боалль. И последнее из этих писем как раз находилось в портфеле Фреда Праэка в тот момент, когда Поль де Ла Боалль усаживал его на скамейке возле своей походной постели, в погребке около штаба полковника Машфера.

-- Итак, господин лейтенант, это вы! -- снова повторил Поль де Ла Боалль, который, по-видимому, не мог найти подходящего начала для намеченной им беседы.

Фред Праэк тотчас же ответил с большой сердечностью:

-- Ла Боалль, дорогой мой, меня ведь зовут... Праэк.

-- О, как же... -- отвечал тот с улыбкой. И умолк. Он явно смущался. Ему так много нужно было сказать -- но он не знал, как. И он колебался, глядя на серебряные нашивки на рукаве Праэка, которые производили на него большее впечатление, чем он сам смел признаться себе.

Праэк, к счастью, помог ему:

-- Дорогой мой, я рад, что встретил вас здесь. Весь мир так перевернулся... Приятно видеть то здесь, то там клочки прежней, довоенной жизни. О, как она была хороша. Надо было распрощаться с нею для того, чтобы понять все ее достоинства. Впрочем, надо перенести это тяжелое время, и старые добрые дни вернутся.

-- Они вернутся не для всех, -- тихо произнес Поль де Ла Боалль, довольный тем, что нашлась тема для вступления. -- Здесь достаточно места, чтобы быть похороненным.

-- Кто об этом думает?

-- Я, дорогой мой! Пули летают уже слишком долго. Знаете формулу Бернуйл? "Если дождь продолжается долго, то в конце концов все мостовые становятся мокрыми". И эти мостовые -- мы, Праэк. Мы отсюда не вернемся, вы увидите. И это ужасно для тех, кто любит жизнь.

-- Конечно, -- подтвердил Праэк.

И он тотчас же вполне логично спросил:

-- Как поживает госпожа де Ла Боалль? Надеюсь -- хорошо?

-- О! -- воскликнул муж Изабеллы после совсем короткого колебания. -- Спасибо, как нельзя лучше. Но я должен вам признаться, что уже довольно долго не имею от нее никаких известий. Почта работает так плохо на этом проклятом участке!..

И он взглянул на Праэка с притворным безразличием:

-- Кстати... Вот вы занимаете почетную должность... Несомненно, вы несколько раз успели побывать в Париже. Может быть, вы видели там мою жену?.. Она живет в "Мажестике".

Праэк опустил глаза.

-- Нет, -- сказал он. -- Я не видел госпожи де Ла Боалль. Но я имел удовольствие встретить однажды госпожу Эннебон.

-- Ну? -- воскликнул Поль де Ла Боалль с искренним удивлением.

Он был так далек от каких-либо мыслей о госпоже Эннебон...

-- Действительно, -- сказал он после короткого молчания, -- я уже давно ничего не слышал о своей теще... Теперь все мы живем только настоящим днем... Как она поживает?

-- Она молится, -- коротко ответил Фред Праэк.

Тон Поля де Ла Боалля несколько раздражал его. Поль заметил это.

-- Много женщин теперь молится, -- прошептал он, словно извиняясь в чем-то перед Фредом Праэк.

-- У них имеются к тому много оснований, -- ответил Праэк.

Поль де Ла Боалль разочарованно умолк.

Минуту спустя Праэк поднялся, забеспокоившись вдруг о полковнике Машфере и профессоре Шимадзу. Поль де Ла Боалль, поднявшись тоже, пытался удержать его.

-- Праэк, дорогой мой, -- сказал он вдруг в порыве дружеского увлечения, -- Праэк, не уходите еще... У вас достаточно времени впереди. Они позовут нас, когда мы будем им нужны. Праэк, послушайте меня. Я понимаю вас, я отлично понимаю вас. Вы знаете кое-что из моей прежней жизни, и вы осуждаете меня во многом... О, вы ничего не сказали, конечно... Но вы знаете, на лбу имеются антенны... И вот я знаю, что вы не одобряете моего прежнего поведения. Позвольте мне все-таки объяснить его вам. Видите ли, тогда, в мирное время, мы "пользовались жизнью"... Не я один, но и многие, подобные мне. Может быть, мы были неправы. Мне теперь даже определенно кажется, что мы были неправы... Но война свалилась на нас, как секира. И она отрезала у нас прошлое. Праэк, мне часто кажется, что тогда жил вообще не я, а кто-то другой. Все то, о чем вы думаете, мне представляется давно истлевшим, сметенным, исчезнувшим. Более того, мне кажется, что этих событий вообще никогда не было. Жизнь началась сначала с нулевого пункта. Эта новая жизнь, в которую вступят лишь немногие из нас, избежавшие братской могилы, может быть, хороша и красива. Вот отчего я не хочу так рано умереть. Я на свете не один, Праэк. У меня есть жена. И -- отчего не признаться вам откровенно? -- я люблю ее. Я люблю ее горячо и страстно. Мне кажется, что я никогда никого не любил, кроме нее...

Безмолвно Фред Праэк подумал про себя:

"Так вот тот человек, которого я однажды собирался убить из своего ружья... Несчастный он человек, в конце концов..."

А Поль де Ла Боалль, притворяясь, быть может, более наивным, чем он был на самом деле, продолжал тем временем воспевать свою любовь к загадочной Изабелле.


## Глава тридцать четвертая


Когда пробило два часа, профессор Шимадзу, спавший перед тем очень крепко, проснулся инстинктивно, словно его кто-то разбудил. Он спал в самом штабе, поужинав накануне вдвоем с полковником Машфером.

В назначенный час он стоял уже совершенно готовый и бодрый, как всегда.

Полковник Машфер, тоже уже одетый, проверял пакет, который должен был отнести по назначению сержант де Ла Боалль. Две свечи, дававшие тусклый свет, едва-едва освещали помещение штаба.

-- А скажите-ка, -- спросил полковник вестового, -- сержант де Ла Боалль уже предупрежден о поручении, которое на него возложено?

Вместо вестового на этот вопрос ответил Фред Праэк, только что вошедший в комнату.

-- Господин полковник, -- сказал он, -- я заранее прошу у вас прощения, но я взял на себя смелость помешать тому, чтоб вестовой разбудил де Ла Боалля... Вчера вечером сержант де Ла Боалль был совершенно истощен... он еле держался на ногах... его лихорадило. Вместо него воспользуйтесь мною, господин полковник. Я совершенно здоров, свеж и бодр, а участок этот знаю во всех подробностях. Не угодно ли вам разрешить мне занять место сержанта и вместо него понести пакет?..

Полковник Машфер слушал его, нахмурив брови, с явным неодобрением.

-- Господин полковник, -- продолжал Фред Праэк, -- я вполне отдаю себе отчет в том, что поступаю дерзко, неприлично... Но я повторяю вам, что отлично знаю этот участок... Я дважды сражался здесь прежде, чем был прикомандирован к штабу генерала Фазейля... Именно потому генерал и назначил меня провожатым для профессора Шимадзу, который отправлялся к вам...

-- Да... -- рассеянно сказал полковник Машфер, задумавшись о чем-то.

Вдруг он посмотрел пристально на Праэка:

-- Вы связаны с сержантом де Ла Боалль узами дружбы?

-- Гм... -- пробормотал Праэк, -- дружбы?.. Как сказать? Видите ли, господин полковник, мы с ним давно знакомы...

Профессор Шимадзу, проверивший тем временем свои шелковые панцири, тоже повернул голову к Праэку:

-- Извините, господин Праэк, -- сказал он с некоторым удивлением, -- вот вы говорите, что уже давно знакомы с господином де Ла Боалль... Речь ведь идет о том господине де Ла Боалль, который несколько лет тому назад женился на дочери генерала Эннебона?

-- Совершенно верно, господин профессор.

-- Вы, вероятно, знакомы также с госпожой де Ла Боалль?

-- Да, я знаком с нею... Я знал ее еще девушкой, в Биаррице... А вы, господин профессор, тоже знакомы с ней?

-- Ах, нет! -- воскликнул Шимадзу. -- Я только слышал однажды разговор о ней...

Больше он не сказал ничего. Тем временем полковник Машфер решился:

-- Пусть будет так! -- сказал он, пожимая плечами. -- Если вам так хочется, вы можете заменить де Ла Боалля. У меня для него будет другое дело, немного позднее. Я только что вспомнил кое о чем... Вы даже оказываете мне большую услугу, освобождая сержанта де Ла Боалль от этого поручения. Вот и пакет, который вы должны будете отнести.

Профессор Шимадзу тем временем уже надел один из двух панцирей -- широкий, мягкий и легкий. Другой такой же он протянул Праэку, который тоже тотчас надел его на себя.

-- Этот белый цвет не особенно выгоден, -- заметил полковник Машфер. -- Он притягивает к себе пули.

-- Несомненно, -- спокойно ответил Шимадзу. -- Но мне теперь пули именно и нужны. Кроме того, на белом виднее всего следы пуль, попавших в панцирь. Конечно, когда мы перейдем от индивидуальных экспериментов к массовым, мы окрасим панцири в небесно-голубой цвет или в хаки.

Машфер пожал ему руку.

-- Желаю вам успеха, дорогой профессор.

-- Спасибо! -- ответил японец. -- Готовы ли вы, господин Праэк?

-- Да! -- сказал Фред Праэк. -- Я буду показывать вам дорогу, господин профессор.


## Глава тридцать пятая


Они шли вперед, шлепая под непрерывным дождем по грязи продольных и поперечных окопов. Тем не менее ночь не была совсем черна, так как луна смутно просвечивала сквозь облака. Когда глаз привыкал к темноте, можно было видеть перед собой на расстоянии нескольких шагов.

Здесь и там из-за сложенных горками снарядов появлялись дозорные. Их можно было только с трудом различить. Эта молчаливая местность, которая, можно сказать, кишмя кишела людьми, готовыми к бою, казалась теперь пустыней.

-- Мы уже недалеко от неприятеля? -- спросил профессор Шимадзу, пройдя безмолвно несколько сот шагов.

-- Совсем близко, -- тихо ответил Фред Праэк, жестом призывая японца к той же осторожности. -- Здесь не надо производить шума... И не надо также, чтоб нас видели: это вызвало бы тревожный сигнал и разбудило бы весь участок. Мы скоро будем гораздо свободнее в своих действиях и движениях, господин профессор.

Шимадзу, дисциплинированный, как все его соотечественники, не сказал больше ни слова.

Они шли довольно долго, может быть, даже целый час. Лабиринт окопных сооружений вынуждал их часто сворачивать с прямого пути. Ничего не могло быть монотоннее, чем это долгое скитание вслепую.

Шимадзу думал о том, как хорошо, что его провожатый так превосходно знает этот участок фронта. Одна мысль вызвала другую: не странно ли, что лейтенант Праэк так настоятельно просил разрешения заместить сержанта де Ла Боалль.

Де Ла Боалль?.. Шимадзу, психиатр и психолог, стал раздумывать о той старинной истории, которую ему когда-то вечером рассказал один из его парижских друзей, французский священник. Случай свел его теперь с людьми, о которых он слышал так давно...

Пока он размышлял, Фред Праэк, шедший впереди него, повернулся к нему и сказал:

-- Господин профессор, вы можете говорить... вслух. Мы находимся по крайней мере на расстоянии пятисот метров от вражеских передовых окопов, и нас отделяет от них целая система укреплений.

-- Но ведь это совсем не то, -- возразил Шимадзу, -- в чем я нуждаюсь...

-- Терпение!.. -- воскликнул Праэк со смехом. -- Мы еще успеем испробовать ваши панцири. Я и сам с нетерпением ожидаю момента, как пули начнут отскакивать от меня...

И он провел рукой по белой материи, которая, развеваясь вокруг них по ветру, придавала им вид классических привидений.

-- Гм! -- сказал Шимадзу, глядя в затылок молодому человеку, все еще шедшему впереди него. -- Вы ведь знаете, что это дело не лишено риска. Я вчера вечером сказал полковнику Машферу: мой панцирь не предохраняет ни рук, ни головы. И я не считаю его непроницаемым для снарядов, более серьезных, чем ружейная или пулеметная пуля...

-- Пусть будет, что будет, -- беззаботно ответил Праэк.

-- Вы оказываете большую услугу не только мне, но и господину де Ла Боалль, -- заметил вдруг Шимадзу. -- По всей вероятности, вы связаны дружбой не столько с ним, сколько с госпожой де Ла Боалль? Или, может быть, с ее матерью, госпожой Эннебон?

В этот момент они как раз вышли из окопа и направились дальше по широкому оврагу, который скрывал их от неприятеля. Фред Праэк, внешне невозмутимый, посмотрел на свой светящийся компас и проверил дорогу.

Только тогда он ответил на вопрос Шимадзу с легкой дрожью в голосе:

-- Да, я, действительно, был когда-то связан узами дружбы с госпожой де Ла Боалль... Уже довольно давно.

Профессор Шимадзу тотчас же понял, что Фред Праэк и теперь еще не вполне равнодушен ко всему, что относится к госпоже де Ла Боалль. Он немного подумал, потом, решив, что проще всего говорить открыто, сказал:

-- Месье Праэк, кажется, я уже сказал вам, что не знаю лично ни госпожи Эннебон, ни госпожи де Ла Боалль. А господина де Ла Боалль я вчера увидел в первый раз. Но я много слышал о них. Случайно мне стало известно их главное, основное приключение -- я имею в виду замужество мадемуазель Эннебон и события, связанные с этим браком. О, месье Праэк, умоляю вас, не принимайте меня за колдуна, хотя я, действительно, знаю весьма много из того, что происходило некогда между госпожой Эннебон и месье де Ла Боалль, а затем между месье де Ла Боалль и мадемуазель Эннебон. Я повторяю: случай привлек мое внимание к этому любопытному психологическому комплексу, одному из наиболее характерных, когда-либо слышанных или наблюдавшихся мною. Это случилось в 1912 году, в конце лета. Я тогда принял необходимые меры, чтобы и впредь получать сведения об этом глубоко интересном деле. Действительно, мне удалось следить за ним вплоть до моего отъезда из Франции. Я знал тогда, что госпожа де Ла Боалль уже несколько месяцев путешествует с мужем за океаном, между тем, как мадам Эннебон продолжает оставаться во Франции. Все это дело интересовало меня преимущественно как блестящая иллюстрация к типичной ошибке, постоянно повторяемой европейцами и американцами в вопросе эволюции. Вопрос этот интересует меня, можно сказать, профессионально. И я надеюсь, что вы не сочтете неприличным несколько пополнить мои сведения об этом деле: что произошло дальше с госпожой де Ла Боалль, с госпожой Эннебон и с господином де Ла Боаллем?

В глазах Фреда Праэка профессор Шимадзу начал принимать огромные пропорции...

-- Я знаю, -- продолжал Шимадзу, -- что генерал Эннебон в свое время потребовал этой своеобразной ссылки своей дочери и зятя. Этот генерал Эннебон человек очень эгоистичный и честолюбивый. Я думаю, что он и сейчас не изменился. Впрочем, он меня мало интересует. Все его мотивы и импульсы чересчур примитивны. Рано или поздно он понесет кару за это беззастенчивое удовлетворение своей грубой страсти к почету. Госпожа де Ла Боалль и ее мать психологически интересные. Я полагаю, что при отъезде четы де Ла Боалль в Америку молодой супруг был все еще сильно увлечен госпожой Эннебон. Ну... а после?

-- После... -- сказал Праэк, глотая слюну...

В его памяти вдруг проснулась картина тропической ночи на борту английской яхты...

-- После, -- повторил он, стараясь придать своему ответу по возможности краткую форму, -- кажется, господин де Ла Боалль увлекся, наоборот, госпожой де Ла Боалль.

-- Я был с самого начала уверен, что дело примет такой оборот, -- сказал японец. -- Тем хуже для молодой дамы. Эта любовь не даст ей счастья. Знаете ли вы, где она теперь?

-- Кажется, в Париже.

-- Примирилась ли она с матерью?

-- Думаю, что нет. По крайней мере, мне о таком примирении ничего неизвестно.

-- Да. Основная ошибка мстит за себя, и наши позднейшие действия тиранизируют нас бесконечно долго. Впрочем, так и надо!

Праэк не мог воздержаться от возражения:

-- Мне кажется, господин профессор, что, действительно, так и надо тем, кто виноват... Но отчего должны страдать невиновные?..

Ответ последовал без промедления:

-- Закон этот справедлив во всех случаях. Вы говорите об ответственности. Но индивидуальная ответственность совершенно иллюзорна, она выдумана на Западе. Извините, что я так невежлив.

-- Хотите ли вы сказать, что невинные должны платить наравне с виноватыми?

-- Да. И нынешняя война -- лучшее тому доказательство. Сколько невинных умирает на войне? Впрочем, невинных в истинном, абсолютном значении этого слова вообще не существует. Я не христианин, господин Праэк, но я читал ваши Евангелия. И я знаю, что там написано: отцы ели зеленый виноград, а сыновья страдают оскоминой. Основная ошибка современных европейцев и американцев, как я уже сказал вам, состоит в том, что они возмутились против этого закона, который имеет вовсе не исключительно религиозный смысл, и захотели освободить человеческую личность от всякого атавизма. Подумайте только о современной формуле "жить своею жизнью". Какой вздор! Все эти люди, умирающие под грохот пушек, расплачиваются за грехи предшествующих поколений, которые, пренебрегши наследственной иерархией и традиционными авторитетами, дерзко вооружили целые народы. Нынешнее поколение терпит за это жестокую, но справедливую кару. Справедливо также, что госпожа де Ла Боалль -- извините, что снова упоминаю ее имя, -- расплачивается за грехи своей матери, бабушки и прабабушки. Нация, семья -- это единства! Может быть, и вы, господин Праэк, понесете еще наказание за то, что в эту ночь подставили себя вместо господина де Ла Боалль, который, без сомнения, тоже отягощен в этом деле ответственностью как личной, так и унаследованной.

-- Ба! -- прошептал Фред Праэк совсем тихо. -- А разве я не несу никакой ответственности?.. Разве я не виноват перед этим несчастным человеком?..

Во время этого разговора они шли медленно и были менее внимательны... Вдруг Праэк остановился и начал пристально вглядываться в пейзаж.

-- Только бы нам не заблудиться! -- сказал он и посмотрел снова на компас.

Потом он вспомнил.

-- Ага! Господин профессор, нам здесь надо найти покинутую траншею. Окоп этот перпендикулярен линии фронта. Снова нам надо будет пойти подземными путями. Еще полчаса -- и мы в штабе полковника Лашевра.

-- Так и не понюхав пороху! -- заметил Шимадзу.

-- Вы правы, -- признал Фред Праэк, -- но заметьте: еще не наступило утро.

Он посмотрел на свои браслетные часы:

-- Видите? Уже больше четырех часов утра. Прибавьте еще полчаса пути до штаба, затем время, пока полковник Лашевр ознакомится с полученным пакетом, и время для ответа, если таковой понадобится, -- уже будет утро. Возвращаться мы можем медленно...

Он первый прыгнул в траншею, которую только что разыскал, и протянул руку профессору. Тот тоже прыгнул -- довольно легко и проворно.

-- Я думаю о том, -- сказал Шимадзу, -- что вы, быть может, поступили очень опрометчиво, заместив в этом деле месье де Ла Боалль, -- опрометчивее, чем вы воображаете. Судьба господина де Ла Боалль -- тяжелая. А вы так необдуманно взвалили ее на свои плечи...

-- Необдуманно?.. -- повторил Фред Праэк. -- Вы так думаете?

Профессор Шимадзу, получив, без сомнения, тот ответ, которого ожидал, больше не произнес ни звука...


## Глава тридцать шестая


-- Господин профессор, -- сказал, наконец, Фред Праэк, обращаясь к японцу, который и на обратном пути шел позади него, -- если вам угодно приступить к испытанию панцирей, то мы не найдем более подходящего места, чем это. Неприятель находится влево от нас на расстоянии не меньше трехсот или четырехсот метров. Но парапет, на который я предлагаю вам подняться, прекрасно виден из неприятельских окопов, и мы будем немедленно встречены прехорошенькой ружейной стрельбой. Ведь уже почти светло. С другой стороны, если мы повернем вправо и пройдем к одному известному мне месту, мы выиграем целых три четверти часа пути и притом подвергнемся обстрелу только в течение пяти или шести минут. Этого будет достаточно, чтобы полковник Машфер признал практическую пригодность ваших панцирей: ведь мы вернемся в его штаб на целых сорок пять минут раньше, чем он нас ожидает. Что вы на это скажете?

-- Я скажу, -- ответил профессор Шимадзу, -- что ваше нынешнее предложение имеет одну очень дурную сторону: оно подвергает вашу жизнь большому риску, чем это было условлено.

-- Это мое дело, -- отрезал Праэк, -- у меня есть на это причины. Итак, взойдем мы на парапет или нет?

-- Что касается меня, -- сказал Шимадзу, -- то я взойду. Но вы...

-- Не будем говорить обо мне, хорошо? -- перебил его Праэк.

И он вспомнил баскские горы и то время, когда он несколькими прыжками достигал верхушек прибрежных скал. Шимадзу, при всей своей ловкости, должен был принять протянутую спутником руку, чтобы взобраться к нему наверх.

-- Вот так! -- сказал Фред Праэк. -- Господин профессор, гимнастика всегда бывает полезна.

Они побежали вперед. Насколько это было возможно в местности, сплошь изрытой воронками и трещинами от снарядов, наподобие лунного ландшафта.

Их появление не было встречено не единым выстрелом, хотя уже светало. Вероятно, неприятель не разглядел их из-за густого дождя. Белый цвет панцирей, правда, выделялся среди окружающей их серой грязи, но, быть может, именно потому германским дозорным не приходило в голову, что белые пятна на горизонте означают неприятельских солдат: слишком уж необычен был белый цвет для походных шинелей. Лишь спустя довольно продолжительное время раздался первый выстрел. За ним через несколько секунд последовали два других. Потом стрельба усилилась. Впрочем, она далеко не достигала той интенсивности, которой ждал Фред Праэк. Передвижение двух белых силуэтов вдоль линии фронта не предвещало никакой опасности, и потому не вызывало в германцах особенного волнения. Выстрелы следовали один за другим неторопливо. Зато попадали они довольно метко: прицел был тщателен... Праэк и Шимадзу едва успели пробежать первую сотню шагов, как оба чуть не упали. Без сомнения, профессор свалился бы на землю, если бы его не поддержал Праэк, вовремя схвативший его за плечо.

-- А! -- воскликнул он. -- Кажется, в вас попала пуля. И в меня тоже -- секунды три тому назад. Но, действительно, пули отскакивали от панцирей! Это непостижимо! Да здравствуют шелковые панцири! Но не слишком ли быстро мы бежим, а?

Они продолжали бежать. Три раза Фред Праэк чувствовал толчки пуль по панцирю, но толчки эти были похожи на удары детского кулачка, неспособные причинить боль. Французский окоп, к которому они бежали, находился всего лишь на расстоянии нескольких шагов, и Фред Праэк уже дивился удачливости этой рискованной экспедиции, как вдруг он почувствовал, что правая нога отказывает служить, и упал на землю с острой болью во всей ноге от ступни до бедра. Последняя пуля, проникшая под развевающийся панцирь, разбила ему колено.

Почти тотчас же Фред Праэк потерял сознание, успел только заметить, что кто-то подбежал к нему на помощь, нагнулся над ним и поддержал обеими руками.

Это был, конечно, не кто иной, как профессор Шимадзу, который, несмотря на свой маленький рост и изящное телосложение, поднял Праэка и взвалил на плечо.

В штабе царил страшный беспорядок. Вокруг вся земля была изрыта воронками, а один из окрестных погребов зиял огромною дырою. 155-миллиметровый снаряд, попавший, вероятно, совершенно случайно, а не в результате меткого прицела, все перевернул вверх дном. Первым предметом, поразившим взгляд японского профессора, был труп сержанта де Ла Боалля, почти совсем обезглавленного взрывом. Поль де Ла Боалль был убит в своей походной постели во время сна и, без сомнения, перешел в иной, будь то лучший или худший мир, в бессознательном состоянии...


Немного позже Фред Праэк, которого, наконец, понесли на перевязку, пришел в себя от мучительной боли, которую причиняли ему старания фельдшеров и врачей отделить от раздробленного мяса и костей приставшие к ним кусочки белья и материи. Невольно он застонал, но тут же умолк: его слуха коснулся разговор полковника Машфера и профессора Шимадзу. В нескольких шагах от раненого они диктовали рапорт.

-- Не подлежит никакому сомнению, что на вашем панцире видны следы пяти пуль, а на панцире лейтенанта -- четыре. Следовательно, всего в вас обоих попало девять пуль. Рана лейтенанта не идет в счет, потому что пуля эта попала в него ниже панциря.

-- Следы совершенно ясны. Посмотрите на изменение материи. Она сморщилась и смялась, но осталась целой.

-- Совершенно верно. Фурьер, пишите: "Испытание состоялось. Шелковый панцирь, изобретенный профессором Шимадзу..."

-- Нет, нет! -- живо запротестовал японец, -- пишите: "шелковый панцирь японского производства..."

Перевязка приближалась к концу, и боли несколько утихли, так что Фред Праэк мог теперь слушать внимательнее.

Машфер удивился:

-- Но ведь вы же изобретатель, месье Шимадзу!..

-- Я и мои предки, -- ответил тот. -- Я и мои родители, я и мои друзья, я и весь мой народ!.. Мое личное участие в этом открытии не более чем случай, ибо каждый из нас, людей, представляет собой лишь равнодействующую разных наследственностей и воспитаний... Я не могу гордиться случаем. Это было бы глупостью или безумием -- хуже того, это было бы ошибкой.


## Глава тридцать седьмая


Помощь Фреду Праэку была оказана немедленно, он вовремя был доставлен в лазарет и перевязан. Словом, он пользовался всеми преимуществами, которыми обладали раненые на спокойных участках фронта. Он был в тот же день эвакуирован в благоустроенный тыловой госпиталь, и это спасло ему ногу. Наконец, что являлось совсем уже редким счастьем, его отвезли в Париж, как только представилась к тому возможность.

Уже четыре недели он почти с комфортом лежал в одной из кроватей гостиницы "Астория", превращенной в то время в военный госпиталь. Сестры-волонтерки окружали его заботами с тем кокетством, которое тогда служило общим правилом во взаимоотношениях между дамами Красного Креста и молодыми ранеными офицерами.

В один из первых вечеров после своего водворения в гостинице "Астория" Фред Праэк, которому врачи уже разрешили принимать посетителей, испытал одно из сильных волнений за всю свою жизнь...

Происшествие это началось совсем как в модных романах: в гостиницу "Астория" явилась дама и выразила желание посетить лейтенанта Праэка, отказавшись при этом назвать свое имя. Старшая сестра удивилась. Но посетительница упомянула о полковнике Машфере и объяснила, что хочет получить сведения о человеке, который еще находится на фронте и которого лейтенант Праэк хорошо знает. Подобные загадочные истории в то время не представляли особенной редкости, и старшая сестра не сочла нужным отказать даме в ее просьбе. С улыбкой она согласилась допустить посетительницу к раненому лейтенанту.

Увидев ее, Фред Праэк весь затрепетал, так что сиделка поспешила напомнить ему, что нога его все еще находится в гипсе. Затем, исполнив таким образом свой служебный долг, она деликатно удалилась.

Фред Праэк остался наедине с Изабеллой де Ла Боалль. Он не сразу принял протянутую ею руку.

Госпожа де Ла Боалль, однако, по-видимому, не была оскорблена этой сдержанностью. Она приблизила стул к его постели и стала внимательно смотреть ему в лицо. Фред Праэк заметил, что она в трауре, и нашел, что черный цвет ей очень к лицу. Ее тяжелые густые волосы были прикрыты чем-то вроде шелкового черного тока с белой каймой -- очевидно, этот головной убор намекал на ее вдовство. Военные вдовы-брюнетки часто присваивали себе право подмешивать к черному крепу немножко белого, тогда как блондинки обыкновенно предпочитали сплошной черный траур, который более гармонировал с цветом их кожи и волос.

Фред Праэк увидел также, что, оставаясь в основных чертах прежней, Изабелла тем не менее сильно изменилась: грусть совершенно исчезла из ее чудесных ореховых глаз, но через все лицо проходила теперь новая вертикальная складка, делавшая рот еще меньше и придававшая ему какое-то странное выражение горечи и иронии.

Они сначала оба молчали, потом стали бороться с молчанием короткими, бессодержательными фразами. Изабелла осведомилась о ране Фреда Праэка, о его нынешнем и прежнем самочувствии. Он выразил свое удивление по поводу того, что она узнала о его пребывании в Париже и даже о его ране... Имя полковника Машфера объяснило ему все.

Полковник в своем письме к госпоже де Ла Боалль, извещая о смерти ее мужа, естественно упомянул также о братском самопожертвовании, которое проявил лейтенант Фред Праэк, заместив сержанта де Ла Боалль в опасной операции, предпринятой за несколько часов до того, как германский снаряд попал в помещение штаба. Без сомнения, Праэк рисковал жизнью ради своего приятеля и был при этом тяжело ранен.

Логика событий требовала, таким образом, чтоб Поль де Ла Боалль оставался в живых до сих пор, а Фред Праэк умер.

Но полковник Машфер, конечно, не писал ей столь длинных рассуждений, а предлагал самой зайти в гостиницу "Астория" к лейтенанту Праэку, который, без сомнения, не откажется сообщить ей подробности гибели ее мужа. Полковник Машфер знал, с какой жадностью матери, жены и сестры павших на войне солдат слушают такие рассказы.

Наконец, разговор между Фредом и Изабеллой наладился -- и бессодержательным его никоим образом нельзя было назвать.

-- Итак, -- сказала она сначала, -- вы хотели спасти его жизнь, рискуя своею собственной. Вы, значит, очень любили его?

-- Вы знаете, что я не любил его, -- невозмутимо ответил Фред Праэк. -- Вы знаете, что я, наоборот, совершенно не выносил его, -- и знаете притом, отчего. Но вы знаете также, что однажды утром, десять месяцев тому назад, я едва не убил его.

-- Вы чувствовали угрызения совести?

-- Нет, смущение!

-- А?.. Ну, пусть так. Я допускаю это. Но мне кажется... Мы никогда об этом не говорили... Вы действительно хотели его убить, но промахнулись?

-- Пуля едва не задела его.

-- Отчего вы промахнулись?.. У вас не хватило смелости?

-- Да.

Она сделала легкую гримасу:

-- Жаль!

Праэк сморщил брови:

-- Вы хотели, чтоб я был его убийцей?

-- Нет, -- сказала она с легкой улыбкой. -- Как все мужчины тщеславны! Я вообще от вас лично не хотела ничего. Я только хотела свободы и мести.

-- Вы теперь достигли этого.

-- Да. Но слишком поздно. Вы меня не понимаете? Вспомните вечер того дня, о котором вы только что упомянули... Вечер после вашего промаха... Неужели вы забыли, что в этот вечер случилось? Разумеется, вы знаете отлично: ведь на этой проклятой яхте ваша каюта находилась рядом с моей... Вы все слышали, вы не могли не слышать... Значит, вы должны понять, отчего теперь слишком поздно. О, если бы тогда у вас хватило смелости!..

Она снова сделала ту же гримасу. Потом добавила с совершенно невинным выражением:

-- Жаль, жаль!..

Он побледнел. Потом, тряхнув плечом, воскликнул:

-- Нет, Изабелла! Преступление вечно разделяло бы нас!

-- Ба! -- усмехнулась она. -- "Преступление" -- какое громкое слово! А как вы назовете то, что было сделано со мной, когда я была молодой и невинной девушкой? Это не было преступлением?

Он молчал. Что он мог ответить на это? Может быть, ему припомнились рассуждения доктора Шимадзу на этот счет, -- но во всяком случае, лишь весьма смутно: ведь для европейских варваров Азия продолжает оставаться совершенной загадкой...

Она говорила теперь почти одна. Лишь время от времени он вставлял какой-нибудь вопрос или отвечал ей односложно.

Она говорила быстро, короткими и беспорядочными предложениями, словно сама не думая о своих словах:

-- Что будет со мной, Фред, мой бедный друг? Ничего плохого, уверяю вас! Вот теперь я военная вдова. Разве это плохо?

-- ...Что? Вы говорите об угрызениях совести? О, Боже, зачем мне испытывать угрызения совести? Фред, вы ведь только что сказали, что и сами не страдали от этих угрызений? Друг мой, ведь я же прямо невероятно невинна!..

-- ...О, конечно, я выйду вторично замуж. Это совершенно неизбежно. Но тем хуже придется моему второму мужу. Справедливость восторжествует -- та самая справедливость, которую постоянно провозглашают болтуны, в минуту опасности укрывшиеся в Бордо! Справедливость, которая есть не что иное, как комбинация несправедливостей, уравновешивающих друг друга...

-- ...Итак для меня, бедной маленькой француженки, верный идеал -- стать американкой. Там, за океаном, женщины поработили мужчин. Это ведь общепризнанная истина.

-- ...Арнольд Флеминг? Как? Вы еще помните это имя? Значит, вы читали на фронте мои письма, бедный мой Фред? Вы прочитывали их до конца? Честное слово, вы льстите моему тщеславию... Да, да, Арнольд Флеминг... Выйду ли я за него замуж?.. Знаете, как поется в известной песенке:

"Я хочу --

Но хочет ли он?.."

Она сидела совсем близко к его кровати. Вдруг он приподнялся и, слегка дрожа всем телом, схватил ее за плечо.

-- Изабелла, -- воскликнул он, прерывая ее безотрадные рассуждения, -- Изабелла!

Он глубоко вздохнул, потом добавил глухо:

-- Изабелла, прошлого уже нет... И мне кажется порой, что эта ужасная, невообразимая война сотрет былое со всего лица земли и обновит мир. Зачем шевелить старые раны? Сейчас все равно, как если бы никогда ничего не было. Хотите, постараемся все забыть? Все забыть -- вместе?

Она не освобождала своего плеча, а только склонила голову в сторону, словно желая лучше разглядеть его:

-- О, -- сказала она, -- мой бедный, бедный друг! Неужели вы все еще мечтаете об этом?.. Все еще?

Она медленно покачала головой справа налево:

-- Это невозможно, Фред! Слишком поздно, -- я уже сказала вам. Да, может быть, война многое обновляет, я не спорю! Но она не воскрешает мертвых, она не омолаживает стариков. Я, может быть, сумею заново устроить свою жизнь, но не на старых основаниях! Это было бы невозможно!

Она почувствовала, что пальцы его сжимаются на ее плече.

-- О! -- воскликнула она опять и еще сильнее наклонила голову, -- Вы не должны огорчаться по этому поводу. И сама я тоже не хочу огорчаться. Да, если вы хотите, я согласна стать вашей любовницей...

Он тотчас же снял руку с ее плеча:

-- Моей любовницей? Нет, Изабелла, не любовницей, а женой. Об этом я всегда мечтал с детства, когда думал о вас. Есть образы, которые нельзя загрязнять.

Она сильнее покачала головой:

-- Я понимаю вас. Но это невозможно! Совершенно невозможно! Поймите и вы: в нынешнем своем состоянии, Фред, я опустилась очень низко, но все же не настолько, чтоб испытывать постыдное желание мучить даже вас. А это, без сомнения, случилось бы, если бы я ответила вам согласием. Фред, только в романах дама с камелиями возрождается под действием любви чистого юноши. В жизни неизбежно происходит обратное. Фред, я не хочу этого. Предоставьте меня моей участи.

Она решительно поднялась со своего места. Фред никогда впоследствии не мог забыть этого твердого и вместе с тем умоляющего взгляда, которым она смотрела на него, медленно отступая к двери...

Но достигнуть этой двери ей не пришлось: когда, на расстоянии двух шагов от нее, Изабелла снова пристально посмотрела на него, раздался стук. Дверь медленно открылась: вошла сиделка, а за нею новая посетительница, вся в черном, с лицом, покрытым густой вуалью. Праэк, тоже глядевший в сторону двери, с первого же взгляда узнал госпожу Эннебон...

Тремя часами раньше, по странной случайности, которая так часто руководит судьбою людей, госпожа Эннебон, при выходе из церкви Сан-Никола ди Гардоннере, встретила аббата Мюра, военного священника, покинувшего свой участок фронта в Артуа, чтоб на следующий день, по выполнении возложенной на него миссии к архиепископу парижскому, вернуться на место службы.

Аббат Мюр был прекрасно осведомлен об опытах профессора Шимадзу, о которых уже начинали толковать в армии. В связи с этим он знал также о судьбе Фреда Праэка и Поля де Ла Боалль. Он поделился этими сведениями со своей бывшей прихожанкой, -- конечно, со всеми предостережениями, которых требовало христианское милосердие, но вполне твердо и без колебаний: он понимал, что для госпожи Эннебон лучше узнать правду теперь же от него, чем впоследствии из другого источника, в более жестокой форме. Конечно, удар этот страшно поразил несчастную. Священник не мог сделать для нее ничего более утешительного, чем проводить ее до дому и поручить заботам ее прислуги, которой приказал немедленно вызвать врача. После этого он сразу удалился, так как характер его не позволял ему уделять большее внимание этому горю, которое он, при своем сочувствии к несчастной женщине, строго осуждал.

Лишь только госпожа Эннебон вновь обрела способность двигаться и говорить, она бросилась в гостиницу "Астория", где, как указал ей аббат Мюр, находился Фред Праэк. Несчастная ничего на свете не желала, как вечно мыкать свое горе, отыскавши человека, который стал бы шевелить нож в ее ране... Она хотела услышать подробный рассказ о своем несчастье.

Госпожа Эннебон вошла в палату. Фред Праэк, увидевший и узнавший ее первый, сделал сначала неудачную попытку жестом остановить Изабеллу де Ла Боалль, позвать ее обратно, подальше от двери... Но было уже поздно, и он безмолвно стал смотреть на новую посетительницу.

Изабелла де Ла Боалль, удивленная выражением лица Праэка, поняла, что случилось что-то неожиданное, но совершенно не подозревала, в чем эта неожиданность могла заключаться. Еще взволнованная последними словами, которыми она обменялась с Фредом Праэком, она не сразу обернулась к двери, а продолжала ласково улыбаться своему старому другу. Потом она закрыла лицо довольно прозрачной вуалью и тогда только взглянула на дверь.

Мать и дочь встретились глазами.

Раздался крик, дрожащий и глухой. Это крикнула госпожа де Ла Боалль, увидевшая мать впервые после тридцати месяцев добровольной разлуки. Кровь прилила к ее сердцу и, шатаясь, она отступила на два шага, задев кровать Фреда Праэка.

Но госпожа Эннебон не кричала: широко раскрытыми глазами она смотрела на свою победоносную соперницу, которая не плакала, несмотря на гибель Поля де Ла Боалль.

Это продолжалось десять, двадцать, тридцать секунд. Потом, закачавшись вперед и назад, госпожа Эннебон упала навзничь.

Возникло волнение. Дверь оставалась открытой. На шум сбежались сестры и сиделки. Госпожа Эннебон неподвижно лежала на полу. Фред Праэк, забыв про свою разбитую ногу, сидел, приподнявшись на кровати, словно желая броситься на помощь к этой женщине, причинившей ему когда-то столько горя.

Но Изабелла де Ла Боалль молча и неподвижно смотрела на мать, лежавшую у ее ног.

Кто-то кричал:

-- Помогите!

Фред Праэк, почувствовавший вдруг острую боль в ноге, вспомнил о своем действительном положении и снова опустился на кровать.

-- Изабелла! Ваша мать! -- крикнул он только.

Изабелла де Ла Боалль сделала большое усилие над собой. Она приблизилась к матери на один шаг, наклонилась над ней, протянула руки...

Но прежде чем прикоснуться к госпоже Эннебон, она вдруг выпрямилась, словно руки ее дотронулись до раскаленного железа.

-- Нет! -- воскликнула она. -- Я не могу!

И с прежней неутолимой ненавистью в сердце она бросилась за дверь...


## Глава тридцать восьмая


Она больше не возвращалась. Ни разу. Никто не знал о ней ничего.

О госпоже Эннебон было известно, что только у себя дома, на рю Серизоль, она снова очнулась и долго еще после этого была больна.

Фред Праэк покинул "Асторию" спустя три месяца, сильно хромая на одну ногу.

И еще много месяцев прошло, все более долгих и томительных...


## Глава тридцать девятая


В это утро, 17 сентября 1919 года, ровно через семь лет после свадьбы Поля де Ла Боалля с Изабеллой Эннебон, колокола старой церкви в Сен-Жак де Люз снова торжественно звонили по другому поводу: баскский городок справлял мессу за упокой души своих земляков, павших за родину в течение пятидесяти двух месяцев войны. И снова толпа взрослых парней в черных беретах и гордых дев с точеными лицами, не говоря уже о стариках и старухах, более многочисленных, чем прежде, наполняли главную улицу городка, которая за минувшие семь лет не изменилась нисколько.

Перико Арагуэс, испанский художник, стоял возле входа в церковь, когда вдруг увидел своего старого приятеля, владельца небольшой усадьбы в окрестностях городка, Рамона д'Уртюби. Несмотря на давно минувший четвертый десяток, Рамон д'Уртюби проделал всю кампанию с начала до конца в пехотном полку в качестве добровольца и чудесным образом за все время не получил ни единой царапины. Возвратившись недавно на родину, он сразу же вернулся к своим старым привычкам, словно эти пятьдесят два месяца войны были продолжительным, но уже забытым сном. И, конечно, он согласился играть на органе во время торжественной мессы, как делал это в старину в других примечательных случаях.

-- А! -- воскликнул Арагуэс на манер приветствия. -- Старый органист -- и ты здесь? Ну и великолепно! Если ты подумаешь на своем насесте о всех тех, кого мы знали прежде и кого больше никогда не увидим, тебе нетрудно будет сыграть сегодня с подобающей грустью.

Баск, который только что улыбался своей обычной простодушной и ласковой улыбкой, стал сразу серьезен и мрачно покачал головой. Да, список убитых и пропавших без вести был велик, и никогда еще главная улица городка не заполнялась таким большим количеством женщин и девушек в трауре. Даже с худощавого лица старого Арагуэса исчезла усмешка: казалось, он тоже считал своих старых друзей, тех, которые не вернулись оттуда...

-- А знаешь, что я скажу тебе, -- заметил вдруг Уртюби, дотрагиваясь концом пальцев до своей поседевшей бороды. -- Мертвые -- это еще не самое страшное, по-моему. Все живущее, в конце концов, обречено на смерть -- немножко раньше или немножко позже, не все ли равно? Но есть калеки, слабосильные, беспризорные! Вот это ужасно! Они не для того родились на свет, чтобы так продолжать свою жизнь.

-- Молчи! -- сказал ему Арагуэс.

Действительно, в этот момент к ним подходил некто с палкой и костылем... Это был Фред Праэк, который не мог исцелиться совершенно от злой пули, полученной там "на фронте", когда испытывал вместе с профессором Шимадзу его знаменитые японские шелковые панцири, отвергнутые французской парламентской комиссией только потому, что они не закрывают колен.

Кстати сказать, невольно вспоминаются слова Надара, который еще в 1865 году писал, что будь оконное стекло изобретено в современной Франции, это изобретение, наверное, было бы отклонено и даже запрещено парламентской комиссией, к полному разорению изобретателя, по той неопровержимой причине, что оконное стекло может быть разбито.

Фред Праэк, опираясь на палку и костыль, крепко пожал, одну за другой, протянутые ему четыре руки.

-- Я знал, что встречу вас здесь обоих. Я главным образом из-за вас сюда и пришел. Я немножко устал, потому что от гаража до церкви довольно далеко. Я оставил автомобиль, как всегда, у Гариспа.

-- Отчего ты не держишь шофера? -- спросил Перико Арагуэс.

-- Оттого, что я могу великолепно управлять им одной ногой, -- спокойно ответил Фред Праэк. -- И оттого, что, управляя им самостоятельно, я чувствую, что еще наполовину жив.

-- Ты богатый дурак, -- заявил Перико Арагуэс, нарочно стараясь быть грубым.

Но эта грубость не подействовала на Праэка.

-- Богат я действительно, не спорю, -- возразил Фред Праэк. -- И, пожалуй, глуп, согласен! Но вы сами должны признать, что я больше чем наполовину умер. Мне еще не минуло и тридцати лет, Арагуэс! А вам, кажется, шестьдесят...

-- Пожалуй, будет и побольше шестидесяти.

-- Ну вот видите! А из нас двух теперь молодые девушки заглядываются на вас, а не на меня.

-- Ну, -- меланхолически возразил испанец, -- в любви заглядывание не самое важное...

Потом вдруг продолжал:

-- Кстати, дорогой мой, помнишь, как семь лет тому назад мы стояли здесь втроем -- ты, я и этот музыкант? Можно было бы подумать, что ничего с тех пор не изменилось...

-- О, -- воскликнул Уртюби. -- Очень многое изменилось с тех пор. Помнишь, семь лет тому назад этот бедняк Поль де Ла Боалль женился...

-- Да, да, да, -- перебил его художник, пожимая плечами. -- Кто умер, тот не вернется -- и нечего о нем рассуждать. Ты ведь сам только что сказал это.

При этом он украдкой взглянул на Фреда Праэка, который все еще стоял молчаливо и неподвижно. Слишком молчаливо и неподвижно! Перико Арагуэс не ошибался: мысли Фреда Праэка просвечивали сквозь его молчание. Художник пожал плечами и попытался нарушить это молчание.

-- Кстати, о людях, погибающих случайно... Некоторые из них лучшей участи и не заслуживают... Слышали ли вы о том, как погиб тесть этого бедняги Ла Боалля?.. Да, да, тот самый полковник Эннебон, о существовании которого ты семь лет тому назад и не подозревал, мой милый Рамон. Так вот, этот полковник успел стать бригадным генералом, затем дивизионным, потом командующим армией и, наконец, правой рукой верховного главнокомандующего. Это был замечательный чудак. Для него не существовало никаких задержек, когда дело касалось карьеры и почета. В живости ума и в твердости воли ему никоим образом нельзя было отказать... Ну а теперь слушайте внимательно! Итак, генерал Эннебон только что был назначен начальником... не помню уж чего... Во всяком случае этот пост имел огромное значение. И парижские заправилы рассчитывали на него. Он уже, так сказать, попал ногой в стремя, и я готов поручиться, что ему удалась бы любая затея, если бы он только захотел. Через две недели он мог бы стать верховным главнокомандующим и хозяином всей страны. Кто знает? Быть может, в таком случае война кончилась бы раньше. И во всяком случае мы увидели бы его в Елисейском Дворце или в Лувре... Он, действительно, был в состоянии спасти нас от парламента, как он уже спас нас от пруссаков... Но слушай дальше: генерал Эннебон, отправляясь в свою главную квартиру, садится в специальный поезд, поданный ему на Северном вокзале. В Бурже вдруг остановка. Ночь, кругом темно. Остановка затягивается. Генерал открывает окно, смотрит направо, смотрит налево -- ничего не видать вокруг. Он посылает адъютанта узнать, в чем дело. Адъютант уходит и тоже не возвращается назад. Генерал теряет терпение и открывает дверцу вагона, чтоб сойти вниз, -- по ошибке не в сторону станционной платформы, а в обратную. Не рассчитав высоты, он падает на землю и ударяется головой о рельсу соседней колеи. Он оглушен ударом и на минуту теряет сознание... Во всяком случае, он не в состоянии тотчас же подняться. Тридцатью секундами позже по колее проносится поезд дальнего следования и обезглавливает генерала... Конец карьере этого человека, который приносил в жертву своему честолюбию и собственную жизнь, и жизнь близких людей, -- и все это ради такого конца...

-- Одним мертвецом больше или меньше... -- сказал Фред Праэк, который все еще стоял неподвижно, опершись на палку и костыль.

-- Кажется, мне уже пора войти в церковь, -- прошептал Уртюби и сделал шаг в сторону паперти.

Арагуэс задержал его на мгновение:

-- Ты будешь импровизировать?

-- Нет, я никогда больше не импровизирую, особенно при таких случаях... Я знаю похоронный марш, который приличествует великим мертвецам больше чем все, что когда-либо написали или напишут лучшие композиторы мира.

Он вошел в церковь.

Тогда Фред Праэк, который все еще не двигался с места, -- ходьба, действительно, утомляла его, -- наклонил голову в сторону Перико Арагуэса и спросил:

-- Перико, откуда вы получили эти сведения об обстоятельствах смерти генерала Эннебон?

-- Да это уже давно всем известно, -- сказал испанец. -- Об этом говорят решительно все, только газеты молчат...

-- Но мне помнится, я как-то читал...

-- Что генерал Эннебон умер славной смертью от ран, полученных в бою, и так далее и так далее?.. Да, да, конечно, газеты писали так по просьбе военного министерства. Это как раз то, что во Франции именуется свободой печати. Но надо быть такими дикарями и отшельниками, как Уртюби и ты, чтобы до сих пор не знать того, что случилось на самом деле.

Фред Праэк молча задумался. Арагуэс ласково потрепал его по плечу:

-- Вот видишь, мой дорогой, в конце концов все они стали несчастными из-за своих авантюр. Не думай об этом слишком много!

Фред Праэк слегка повел плечом, на котором еще покоилась рука Арагуэса, и тихо спросил:

-- Госпожа Эннебон... Вы знаете?..

-- Что она поступила в монастырь?.. Да, знаю.

-- Это тоже исход...

-- Гм... -- пробормотал Арагуэс. -- Пожалуй!

-- А она?.. Изабелла?

-- Изабелла?.. Вот о ней я не знаю ничего.

Фред Праэк тоже не знал... Изабелла де Ла Боалль исчезла с его горизонта в тот самый далекий уже вечер, когда она посетила его в парижской гостинице "Астория", превращенной в военный госпиталь. Она спаслась оттуда отчаянным бегством, оставив госпожу Эннебон на полу в беспамятстве. Никаких вестей от нее больше не было. Никто не знал, как сложилась ее дальнейшая судьба. И что произошло с этим молоденьким американцем, о котором она рассказывала Фреду? Последовал ли он за нею, женился ли на ней или потерял ее из виду? Фред не знал о ней ничего и не хотел ничего знать. Видеть ее он тоже не хотел.

Через широкую входную дверь продолжали входить в церковь мужчины и женщины -- обитатели Сибуры и Сен-Жак де Люз. Почти все баскские семейства были представлены здесь в полном составе, ибо трудно было найти среди басков семьи, не потерявшую своих сочленов в этой ужасной войне. Вся улица буквально влилась в церковь. И Перико Арагуэс, который обычно очень редко посещал богослужения, сделал шаг в сторону паперти.

Он спросил Праэка:

-- Ты тоже пойдешь?

Но Фред Праэк посмотрел на свой костыль:

-- Нет! На галерею мне тяжело будет подняться.

-- Ты прав, -- сказал Арагуэс и тоже остался перед церковью, рядом со своим другом.

В это мгновение оба заметили спину молодой и изящной женщины, направившейся в церковь. Перико Арагуэс обратил на нее внимание главным образом из-за ее одежды, которая выделяла ее среди остальных женщин: на ней было белое платье под легким пальто из полосатого шелка -- белого с черным. Фред Праэк заметил ее по другой причине... Он схватил Арагуэса за руку:

-- Вы видели?

-- Что?.. На кого-то похожа?

Фред Праэк закусил губу и сказал коротко:

-- Ни на кого. Я ошибся.

Оба умолкли: через полуоткрытую дверь церкви до них донесся жалобный звук органа, ожившего под пальцами Рамона д'Уртюби.

За первой пронзительной жалобой последовало тяжкое молчание. Потом раздались глухие звуки, напоминающие бой старинных барабанов и удары деревянных копий о кожаные щиты. И вслед за тем -- торжественное рыдание: казалось, вся земля оплакивала павших героев. То -- в своих "Сумерках" -- рыдал Вагнер над бездыханным телом Зигфрида...

Перико Арагуэс одним пальцем тронул Фреда Праэка.

-- Да, -- сказал он, весь погруженный в величественную музыку, -- Уртюби прав... Эта песня "приличествует великим мертвецам".

Фред Праэк наклонил голову.

-- Пойдем, -- сказал Арагуэс.

Он потащил Праэка на площадь Людовика XIV, опасаясь за своего увечного друга, который мог жестоко пострадать от давки при выходе из церкви.

На углу площади и главной улицы городка они увидели длинную и необыкновенно элегантную машину, ожидавшую кого-то возле тротуара.

Шофер в белой ливрее разговаривал с лакеем, в почти такой же ливрее. Разговор их происходил по-английски, причем носовые звуки выдавали американский диалект.


Уртюби скоро догнал своих друзей, и теперь они сидели втроем на террасе дома Людовика XIV. Им подали андалузский амонтильядо, напоминавший манцанилью. Молча они глядели на площадь и улицу, по которым еще протекала волна возвращающихся из церкви. Жители Сибуры направлялись к своему мосту, чтобы перейти на другой берег Нивели. А жители Сен-Жак де Люз, прежде чем разойтись по домам, стали безмолвно прогуливаться под чинарами, которые уже пестрели желтыми пятнами цветов. Было тепло, хотя небо оставалось еще почти зимним -- медно-серебряным. Блестящая и всегда влажная зелень экскуаллерий сверкала бриллиантами в бронзовых лучах солнца.

Как вдруг тот автомобиль, роскошь которого поразила уже многих на площади их скромного городка, тронулся... Медленно обогнув площадь Людовика XIV, он покатил к Сибурскому мосту в сторону испанской границы. В автомобиле сидела та самая женщина в белом платье и полосатом пальто, которую Арагуэс и Праэк заметили раньше при входе в церковь. Рядом с нею сидел ее спутник -- застенчивый, скромный и внимательный. Его едва можно было заметить, до такой степени он был заслонен ею.

Фред Праэк, первым узнавший в этой красавице-американке Изабеллу, оказался единственным из них, троих, кто при этом, хотя бы внешне, сохранил спокойствие.

Изабелла де Ла Боалль -- или, быть может, теперь уже Изабелла Флеминг, -- более красивая, чем прежде, но и более грустная, свесила за окно своего закрытого экипажа обнаженную руку, на которой сверкал огромный бриллиант. Глаза ее еще более чистые и изысканные, чем бриллиант, глядели рассеянно вдаль, -- так смотрят, когда ничего перед собой не видят... Однако взгляд ее был полон горькой решимости.

-- Вот -- женщина!.. -- как всегда с чувством и как всегда, забывая предысторию человеческих отношений -- хотя бы и историю своего лучшего друга, -- возносясь к небесам, воскликнул дворянин-музыкант д'Уртюби. -- Женщина, которая несомненно начинает новую жизнь. Она подобно той женщине, похищенной Зевсом Европе, оживотворит все своей красотой там, в Америке!

-- Она?.. -- Арагуэс покачал головой и крепко сжал локоть Фреда Праэка, своего друга. -- Она еще более мертва, чем я... старый пачкун полотен. Но знаешь, что я тебе скажу, милый мой баскский аристократ... -- Испанец положил другую свою руку на плечо Уртюби. -- Ты сегодня играл этот марш не столько для убитых, сколько для раненых, калечных и увечных, для тех, кто так много страдали и теперь еще продолжают страдать. Наверное, сегодня я сам заговорил также возвышенно, как обычно ты... Спасибо тебе за твое сердце, друг мой, оно сказало о главном!

И для старого художника как бы вновь зазвучал этот марш. Казалось, к небу возносились все чувства любви, принесенные в жертву войне, все прерванные войною великие начинания, энергии, скошенные на полном цвету. Это был плач о том, что могло бы быть... Да, могло бы! Но чего уже никогда не будет.