# Охотник на тигров

Габриель Ферри

Costal l'Indien.

На русском языке роман был опубликован в 1916 году в издательстве Ивана Сытина под авторством Томаса Майн Рида. На деле Майн Рид лишь перевел роман с французского на английский язык.

## Луи де Бельмар. (Габриэль Ферри)


## Охотник на тигров


Роман

Вольный перевод c французского на английский Томаса Майн Рида


Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б.А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, "ФОЛИО", 1996

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского


## Глава I. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ


Революционная волна охватила в конце XVIII столетия не только Европу, она докатилась через Атлантический океан и до Нового Света, расшевелив народы, которые в течение трех веков стонали под игом испанцев. Следуя примеру английских колоний на севере Америки, эти народы под шумок европейской сумятицы смело объявили о своем намерении также стать независимыми.

Из областей, входивших в состав испано-американского вице-королевства, последней подняла знамя восстания Новая Испания, то есть Мексика. Если бы испанское правительство пошло на уступки, предложенные благоразумным вице-королем Итурригараем, то революция была бы предупреждена надолго, быть может даже навсегда.

Итурригарай поднял вопрос перед Мадридом о том, что белому населению -- креолам, лишенным многих гражданских прав, нужно дать эти права. Сделай Испания эту необходимую уступку, креолы были бы вполне довольны и, пожалуй, сохранили бы свою прежнюю лояльность. Мексика, подобно Кубе, до сих пор оставалась бы "драгоценною жемчужиною" в испанской короне, если бы предложения Итурригарая не вызвали недовольства среди местных чистых испанцев-гачупиносов, переселившихся из Старой Испании и крепко осевших в Новой. Они-то вот до того времени и управляли страною, совершенно отстранив креолов от всякого участия в управлении.

Эти узколобые себялюбцы, привилегиям и интересам которых проекты Итурригарая угрожали, схватили его и отправили в Испанию, охаяв его. В Мадриде поверили им. Благоразумные проекты Итурригарая были отвергнуты, и Мексика почувствовала, что вокруг нее еще крепче стягиваются узы, от которых она так страдала со времени завоевания ее Кортесом.

Итурригарай пал в немилость и был вынужден покинуть свой пост.

Отставка Итурригарая произошла в 1808 году. Гачупиносы вполне основательно опасались мятежа против них, но так как целых два года прошло совершенно спокойно, то местные власти перестали верить в возможность такого прискорбного для них события.

Однако они сильно ошиблись. В 1808 году их словно гром с ясного неба поразила весть о восстании Гидальго в одной из северных провинций.

Странно, что священник стал вождем в деле освобождения: ведь именно благодаря влиянию духовенства так долго и была угнетаема Мексика. Но Гидальго и другие священники, участвовавшие в борьбе за независимость страны, были людьми совершенно иного склада, нежели те высокие духовные лица, которые вели государственные дела в столице и в других крупных городах. Гидальго был простым сельским священником, вышедшим из народа, такими же были и большинство остальных лиц духовного звания, выступивших на защиту прав народа.

В октябре 1810 года под знамя Гидальго собралась почти стотысячная армия, хотя и плохо одетая и слабо вооруженная, зато сильная духом. Эта армия, состоявшая почти исключительно из туземных индейцев, бурным потоком залила всю страну и привела в ужас и трепет всех гачупиносов.

Событие это вызвало недоумение и смятение даже в среде креолов, происходивших от испанцев и поэтому связанных с ними узами крови и племенной солидарности. Часть креолов считала своим священным долгом принять сторону правительства против инсургентов, между тем как другая часть была проникнута более благородной идеей избавления страны от иноземного ига.

Собственно говоря, такое деление существовало лишь среди представителей высших и самостоятельных классов креольского населения. В массе же, независимо от цвета кожи, проявлялось полное единодушие: все страстно желали избавления от испанского владычества. Вполне солидарны с ними были и чистокровные индейцы, еще более порабощенные, чем белокожие и метисы. Некоторые из индейцев даже предавались праздной мечте о возможном, по их мнению, восстановлении прежнего блеска ацтекской расы; и это было для них лишним побуждением к героической борьбе с поработителями-испанцами.


## Глава II. СТУДЕНТ И ОФИЦЕР


В одно октябрьское утро по широкой равнине, простирающейся от границ провинции Вера-Крус до Оахаки, пробирался одинокий всадник. В стране царила смута; на каждом шагу можно было ожидать неприятной встречи с политическим противником или с одной из тех разбойничьих шаек, которые шныряли повсюду и грабили кого попало, не разбирая партий. Несмотря на это, всадник не имел при себе никакого оружия, кроме старой иззубренной и сильно изогнутой сабли, до такой степени проржавленной, что при первой же попытке нанести удар она должна была изломаться в куски. Не лучше была и его старая лошадь, очевидно, судя по многочисленным рубцам, покрывавшим ее худые бока, некогда служившая какому-нибудь пикадору, а теперь способная разве лишь на то, чтобы мирно, в полном покое, доживать свои последние дни в стойле.

Самому всаднику было на вид лет около двадцати трех. Небольшого роста, стройный, в меру худощавый, с приятным лицом, красиво очерченным ртом и живыми умными глазами, он производил хорошее впечатление. Бледность щек, беспокойный взгляд и облако грусти на его лице говорили о том, что он чем-то сильно огорчен и встревожен. Одет он был в белый камзол из толстой бумажной ткани и в плисовые панталоны оливкового цвета. На голове у него была широкополая шляпа, сплетенная из пальмовых волокон, а ноги были обуты в короткие сапоги из козлиной кожи, отделанной под кордовскую. Все эти предметы хотя и были уж довольно поношены, но находились в полном порядке, а фасон их свидетельствовал, что их владелец принадлежит к высшему сословию.

Местность, по которой проезжал всадник, была не из тех, которые могли бы бодрить путешественника, в особенности одинокого. Во все стороны ширилась бесплодная равнина, коричневая почва которой была покрыта скудной, хилой, желтоватой травой, перемешанной с диким кактусом и алоэ. Временами по этой песчаной, унылой, наводящей жуть пустыне проносились гонимые ветром столбы пыли. Ряды хижин, в некоторых местах разделенных большими промежутками, окаймлявшие с обеих сторон дорогу, все были пусты, -- очевидно, брошенные своими бывшими обитателями. Это обстоятельство, в связи с томящим тропическим зноем, совершенным отсутствием воды и хорошей растительности, все более и более угнетающе действовало на молодого путника, волею судьбы занесенного в эти безжизненные степи.

В порыве нетерпения, граничившего с отчаянием, всадник иногда пришпоривал свою клячу. Это заставляло ее в течение нескольких минут бежать вприпрыжку, а затем она снова переходила на прежний, единственно свойственный ей по ее почтенному возрасту, медленный шаг. Усилия молодого человека искусственно вернуть ей навсегда утраченные силы приводили лишь к тому, что он сам начинал обливаться потом и обессиливать.

-- Экая негодная лошаденка! -- негодовал он, подхлестывая хлыстом клячу. -- Уморить, что ли, ты задумала меня здесь?

Но донельзя изморенное животное оставалось совершенно равнодушным как к упрекам, так и к ударам своего хозяина. Оно бы и радо было служить ему более добросовестно, но не могло.

Чем дальше, тем все медленнее и медленнее тащилась несчастная кляча. Наступил уже полдень. Отвесные лучи солнца, ослепительно сиявшего на совершенно безоблачном небе, пекли немилосердно. Легкий утренний ветерок давно уже затих, и в раскаленном воздухе было так тихо, что не шевелился ни один засохший листок на изредка попадавшихся чахлых деревьях.

Увидев в одном месте группу нопалов, всадник сошел с лошади, предоставляя ей самой идти, куда хочет, зная, что она не злоупотребит свободой, и направился к деревьям. Его влекла смутная надежда отыскать под листвою несколько плодов, соком которых он мог бы хоть немного утолить мучившую его жажду. Он не ошибся. Нопалы -- эта индейская смоква -- были полны плодов, ожидавших первого сильного ветра, чтобы свалиться на землю. Нарвав этих плодов, сколько мог достать, молодой человек тотчас же освободил их от усеянной колючками оболочки и с наслаждением принялся глотать сочную мякоть, а часть рассовал по карманам про запас. Это немножко освежило его. Увидев свою клячу, в некотором отдалении щипавшую сухую траву, он поспешил к своему утомленному четвероногому спутнику и, снова водворившись на его многострадальной спине, продолжал тяжелый путь.

Часа через два попалось большое селение, и наш путник уже обрадовался было, предвкушая сладость приюта в тени и возможность вполне утолить голод и жажду. Но и тут его постигло полное разочарование: это селение оказалось совершенно пустым, а имевшиеся там колодцы -- высохшими до дна. Нигде и следа не было ни одного живого существа. В довершение этой странности, с деревьев примыкавшего к мертвому селению леса свисали подвешенные к ним лодки и индейские пироги. Что означали эти обезлюдевшие селения? К чему в лесу, вдали от реки или озера, эта декорация из лодок и пирог? Глядя на все это, молодой человек терялся в самых фантастических догадках.

Миновав лес, он снова очутился среди голой равнины. Немного спустя его чуткий слух уловил звук лошадиного топота, доносившийся сзади. Это вновь обнадежило и обрадовало его. Обернувшись, он через несколько минут увидел догонявшего его другого всадника, который вскоре и поравнялся с ним.

-- Свят Господь Бог! -- приветствовал его новый всадник, дотрагиваясь до своей шляпы.

-- Свят Господь Бог! -- ответил первый всадник, также касаясь рукою своего головного убора.

Второй незнакомец, ехавший на прекрасном молодом коне восточной породы, был ненамного старше первого. Выше среднего роста, пропорционально сложенный, очень смуглый, с черными огненными глазами, блестящими черными волосами и шелковистыми усами, с правильными чертами лица, изящный, видимо сильный и ловкий, -- этот человек всею своею наружностью свидетельствовал о том, что он принадлежал к тем испано-мексиканским семействам, предки которых были выходцами из Аравии.

Костюм этого красавца отличался богатством и вкусом. Легкий камзол из белого кембрика вполне соответствовал местному знойному климату. Широкие панталоны были из рко-красного шелкового бархата, длинные сапоги из буйволовой кожи были снабжены серебряными шпорами. Легкая светло-серая мягкая шляпа, увитая золотыми шнурками, довершала полугражданский, полувоенный костюм всадника. Военный характер костюма подчеркивался наличием рапиры в кожаных ножнах, прикрепленных к широкому, богато вышитому бархатному кушаку, и карабина, лежавшего поперек седельной луки.

-- Позвольте спросить вас, молодой друг, далеко ли вы намерены проехать на вашей лошади? -- участливым тоном спросил этот всадник первого, стараясь ехать с ним нога в ногу, что было очень трудно для его горячего коня.

-- Нет, слава Богу, только до гасиенды Сан-Сальвадор, до которой отсюда, мне думается, не больше шести лиг, -- ответил первый.

-- Сан-Сальвадор? Знакомое что-то... А не знаете, далеко это от гасиенды Лас-Пальмас?

-- Около двух лиг.

-- Да? В таком случае нам с вами по пути, -- сказал второй всадник. -- Боюсь только, что вы быстро отстанете от меня. Ваша лошадь, кажется, не из проворных, -- с улыбкой заметил он.

-- Вы правы, сеньор, -- добродушно согласился первый всадник. -- Это все ошибочная экономия моего отца. Вместо того, чтобы снабдить меня подходящим для длинного переезда конем, он дал мне эту почтенную клячу. Когда-то в молодости она имела очень неприятные столкновения со всеми быками вальядолидского цирка и хотя чудесным образом уцелела, однако до такой степени напугана ими, что с тех пор без панического ужаса видеть не может даже простой мирной коровы. Стоит ей увидеть где-нибудь в отдалении корову, как она, не помня себя, несется в противоположную сторону, до тех пор, пока не упадет от усталости. Это единственный случай, когда она проявляет известную прыть, да и то не на пользу всаднику.

-- Да, это не совсем приятно. И неужели же вы все-таки добрались сюда из самой Вальядолиды?

-- Да, сеньор, именно оттуда, зато и еду уже без малого два месяца.

Совершенно неожиданно цирковой Россинант, видимо, возбужденный присутствием другой лошади, подтянулся и напряг свои последние силы, чтобы идти с той нога в ногу. Это давало всадникам возможность продолжать начатую беседу.

-- Вы были так откровенны, что сообщили мне, откуда едете, -- снова начал второй всадник. -- Так позвольте же мне, в свою очередь, сказать вам, что я -- из Мексики и состою в драгунах королевы, в чине капитана, а имя мое -- Рафаэль Трэс-Виллас. Могу ли я узнать вашу фамилию?

-- Очень приятно, дон Рафаэль, -- отозвался первый всадник. -- Конечно, можете. Я -- Корнелио Лантехас, студент вальядолидского университета, к вашим услугам.

-- Очень рад познакомиться с вами, дон Корнелио, -- с подкупающей вежливостью произнес всадник, назвавшийся Рафаэлем Трэс-Вилласом. -- Скажите, пожалуйста, не можете ли вы мне объяснить одну странность, вот уже второй день поражающую меня в этих местах? Что значит полное опустошение здешних поселений и подвешенная к деревьям целая флотилия лодок, совершенно неуместная в краю, где можно пройти или проехать десятки лиг, не встретив ни капли воды?

-- Я и сам не могу понять этой загадки, дон Рафаэль, -- ответил студент. -- И не только крайне удивлен всем этим, но, должен откровенно сознаться, даже несколько испуган.

-- Что же, собственно, вы видите в этом страшного, дон Корнелио? -- спросил драгун.

-- Уж такая у меня скверная особенность, но я больше боюсь тех опасностей, которых не знаю, нежели уже известных мне, -- продолжал студент. -- Меня уверили, что в этой провинции пока еще тихо, но очевидное бегство здешнего населения указывает на то, что и здесь далеко не все благополучно. Быть может, инсургенты уже где-нибудь близко отсюда, что и побудило местных жителей бежать.

-- О нет, беднота не имеет обыкновения бояться мародеров, -- возразил с усмешкой драгун. -- Во всяком случае, сельскому населению не может угрожать никакой опасности со стороны идущих под знаменем освобождения. Потом, не для плавания же по здешним пескам приготовлены тут, в лесу, пироги и лодки. Очевидно, совсем другая причина согнала с родных пепелищ здешнее население. Но какая именно -- никак не могу понять.

Некоторое время молодые люди ехали молча, погруженные в раздумье об окружавшей их загадке. Первым заговорил драгун:

-- Так как вы прямо из Вальядолиды, то, наверное, знаете более меня о движении Гидальго с его армией. Мне давно уже ничего об этом неизвестно.

-- Едва ли мне более известно, чем вам, сеньор дон Рафаэль, -- заметил студент. -- Вы забываете, что, благодаря тихому шагу моей лошади, я уже без малого два месяца в пути. Сам я узнал кое-что уже в дороге, по слухам; а эти слухи держатся в границах, охраняемых святой инквизицией. Если верить словам оахакского епископа, то вооруженное восстание не найдет себе поддержки в его епархии.

-- Какими же доводами подкрепляет епископ свое мнение? -- спросил капитан с некоторой резкостью в голосе, по которой можно было догадаться, что он сочувствует повстанцам.

-- Его преосвященство просто-напросто подкрепляет свое убеждение своим же намерением подвергнуть отлучению от церкви всех членов своей паствы, которым вздумалось бы примкнуть к повстанцам, -- пояснил дон Корнелио. -- Кроме того, он объявил, что каждый инсургент дьявольскою силою будет отмечен рогами на лбу и раздвоенными копытами на ногах.

Следовало бы ожидать, что драгун рассмеется над ребяческим легковерием студента, но вместо этого он только передернул плечами и в его больших глазах загорелся огонь негодования.

-- Да, -- проговорил он как бы про себя, -- такими вот нелепостями наше духовенство и смущает умы креолов, прививая им самое дикое суеверие и слепой фанатизм... Наверное и вы, сеньор Латехас, -- обратился он к студенту, -- никогда не решились бы вступить в ряды инсургентов из опасения, что у вас могут явиться предвещанные епископом украшения?

-- Разумеется, я не желаю попасть во власть дьявола, которую так красноречиво описывает епископ, потому и удостоенный своего высокого сана, что он лучше других знает то, что верно и что ложно. К тому же, -- поспешил добавить студент, заметив негодующий тон своего спутника, -- я человек мирного характера и сам готовлюсь вступить в духовный сан. Чью бы сторону я ни принял, мое желание помочь ее торжеству ограничилось бы только силою молитв. Церковь ужасается крови.

Пока студент высказывался, драгун бросал на него сбоку взгляды, ясно говорившие: "Ну, милый друг, кажется, ни та ни другая сторона ровно ничего не выиграла бы от твоего участия в ней".

-- Значит, вы едете в Оахаку, чтобы защитить вашу диссертацию? -- спросил он после некоторого молчания.

-- Нет, дело, которое привело меня в этот край, совсем другого рода, -- ответил студент. -- Меня послал сюда, к своему брату, владельцу поместья Сан-Сальвадор, мой отец. Он желает, чтобы я напомнил дяде, что дядя -- бездетный вдовец и вместо детей Господь послал ему полдюжины племянников, о которых он обязан позаботиться. Мне вовсе не хотелось брать на себя такое щекотливое поручение, но как мог я противиться воле отца? Отец придает излишнюю цену мирским благам. Я это вижу и внутренне не одобряю. Но все-таки я очень люблю его. Вот эта-то любовь и загнала меня сюда, в безотрадную пустыню, за двести лиг от моего родного дома, чтобы узнать намерения дяди по отношению к нам, своим племянникам, -- с невольной горечью заключил студент.

-- Вместе с тем вам, наверное, поручено произвести и надлежащую оценку имущества дяди? -- довольно нескромно заметил дон Рафаэль, начиная думать, что с этим наивным юнцом нечего особенно церемониться.

К чести драгуна следует сказать, что он тут же внутренне раскаялся в своей нескромности.

-- О, что касается этого, то мы вполне осведомлены, хотя никто из нас никогда не бывал в Сан-Сальвадоре, -- полугрустно, полунасмешливо сказал студент. -- Но вот что интересно, -- со смехом продолжал он, -- вряд ли когда-либо бедняк-племянник являлся к богатому дяде в таком плачевном состоянии, в каком приходится являться мне. Благодаря непонятному исчезновению всех местных жителей, заботливо утащивших с собою все свои припасы, голоднее меня в настоящее время нет во всей Мексике ни одного шакала.

Драгун сам был не в лучшем положении. Путешествуя третьи сутки по безлюдной местности, он тоже не находил ничего для утоления голода, кроме ягод и диких плодов. Сочувствие к товарищу по несчастью подавило раздражение, закипавшее в нем под влиянием политических разногласий с ним, и между случайными спутниками восстановилось полное согласие.

Отец дона Рафаэля, испанский дворянин, служивший под начальством Итурригарая, после падения последнего был вынужден уединиться в своем родовом поместье Дель-Валле, куда его сын теперь и ехал. Дону Рафаэлю только один раз в детстве пришлось побывать в Дель-Валле, но он помнил, что это поместье должно находиться где-то поблизости упомянутой им гасиенды Лас-Пальмас. Менее откровенный, чем студент, драгун не посвятил его в то, что не одно желание видеть отца подтолкнуло его к путешествию, а нечто более заманчивое.

Прошло еще несколько часов. Солнце начинало приближаться к пылающему горизонту. Тени всадников все более и более удлинялись на фоне пыльной дороги, а красные кардиналы и пестрые попугаи, раскачивавшиеся на вершинах пальмовых деревьев, под которыми теперь пролегала эта дорога, уже запевали свой вечерний гимн.

Лошадь дона Корнелио от изнурения еле плелась. Напрасно боролся с мучительными ощущениями голода, жажды и усталости и ее хозяин. Бодрее были драгун с его конем, от самой природы одаренные большей силою и менее утомленные. Однако и они начинали терять терпение.

Долго крепился дон Рафаэль, наконец, после довольно продолжительных подготовительных рассуждений, внушил студенту мысль, что будет всего благоразумнее, если он, дон Рафаэль, пользуясь большей свежестью и выносливостью своего коня, поедет вперед и, достигнув отцовского поместья, пошлет оттуда кого-нибудь на помощь дону Корнелио.

Студент был вполне согласен с мнением своего спутника. Он сам понимал, что тем черепашьим шагом, каким идет его лошадь и какого поневоле должен был придерживаться дон Рафаэль, им и до утра не добраться до вожделенного приюта.

-- Сеньор Лантехас, -- сказал драгун, протягивая студенту руку, -- мы расстаемся здесь друзьями. Будем надеяться, что нам никогда не придется встретиться врагами. Насколько я мог понять, вы смотрите отрицательно на попытки освобождения страны, триста лет томящейся под тяжелым игом порабощения. Что же касается меня, то я готов, в случае нужды, посвятить делу освобождения не только свое оружие, но и самую жизнь... Пока -- до свидания. Как только доберусь до Дель-Валле, тотчас же вышлю вам помощь.

-- Счастливого пути, дон Рафаэль! -- сердечно произнес студент, крепко пожимая протянутую ему руку. -- Если не забудете обо мне -- спасибо вам, а забудете или почему-либо вам не удастся помочь мне -- значит, на то будет воля Божия.

Еще раз прикоснувшись к шляпе, дон Рафаэль дал своему коню шпоры и вскоре исчез с глаз своего спутника, долгое время уныло смотревшего ему вслед.

Некоторое время спустя дон Корнелио, продолжая путь, увидел перед собою, в красном зареве знойного заката, индейца, гнавшего с пастбища двух коров с полным выменем. Надеясь получить от этого индейца что-нибудь для утоления голода и жажды, или, по крайней мере, сведения относительно замеченных в этом краю странностей, молодой человек окликнул краснокожего. Тот испуганно оглянулся. Разглядев мирного путешественника, он хотел поспешить к нему навстречу, но в это время цирковая кляча студента, в свою очередь, заметила коров, и в тот же миг, словно наэлектризованная, задрав хвост, круто повернулась и вскачь понеслась назад по прежней дороге. Тщетно стараясь удержать лошадь, дон Корнелио не переставал кричать индейцу, чтобы тот остановился. Но индеец, почуяв что-то недоброе в человеке, который зовет его к себе, а сам от него удирает, счел за лучшее как можно поспешнее продолжать свои путь и вскоре скрылся в лесу.

-- Святая Матерь Божия! Да что же это такое сделалось со здешним населением? --вслух удивлялся студент, кое-как остановив и успокоив, наконец, лошадь. -- Должно быть, оно поголовно взбесилось и не сознает, что делает.

Повернув лошадь в прежнем направлении, он продолжал подвигаться вперед еще более голодный, усталый и разочарованный.

Наконец дон Корнелио достиг десятка хижин, расположенных на песчаном берегу небольшой речки. Эти хижины были так же пусты, как все встреченные им раньше за последние дни. Но при виде их лошадь решительно отказалась двинуться хоть на шаг дальше, и ее хозяин, не менее измученный, чем она, решился остановиться здесь в ожидании обещанной доном Рафаэлем помощи.

Перед одной из хижин высилось два тамариндовых дерева, к которым был подвешен гамак, футов на семь-восемь от земли. Гамак был просторный и прочный, сплетенный из крепких манговых волокон. Ложе это манило усталого путешественника, обещало покой и было словно специально для него приготовлено.

Напившись вдоволь речной воды, которую зачерпывал ладонями, и пустив к ней разнузданную им лошадь, он по стволу одного из тамариндов взобрался в гамак. С наслаждением растянувшись в эластичной качалке, он некоторое время внимательно прислушивался к каждому звуку, надеясь услышать приближение людей, высланных ему на помощь.

Наступила темная ночь. Вся природа погрузилась в сон. Ничего похожего на лошадиный топот не было слышно. Зато до напряженного слуха молодого человека стали доноситься звуки, поражавшие его своей загадочностью, как и все, что он видел в этой провинции. Где-то вдали что-то шумело и гудело. Было это похоже и на беспрерывные раскаты сильнейшей грозы и на рев океана, бичуемого ураганом. Хотя кругом воздух был совершенно тих, но дону Корнелио казалось, что он слышит порывы бури, а сквозь них -- смешанный гул отчаянных человеческих воплей.

Ужасаясь этим необъяснимым звукам, напоминавшим приближение страшной бури, студент долго прислушивался к ним. Однако усталость взяла верх над его душевным напряжением, и он крепко заснул.


## Глава III. КРАСНЫЙ И ЧЕРНЫЙ


За час до захода солнца, в описываемый нами вечер, на берегу той речки, где остановился дон Корнелио, на полпути между местом его остановки и гасиендой Лас-Пальмас, появились два человека. Там, где показались эти люди, река спокойно текла среди низких берегов, покрытых густой зеленой травой. Немного дальше росли большие дубы и виргинские тополя, сучья и ветви которых были густо переплетены лианами. Дальше река вступала в область с еще более богатою и пышною растительностью, и ее берега становились все выше и круче.

Упомянутые люди были представителями двух рас -- индейской и негритянской. Индеец был высокого роста и крепкого, мускулистого телосложения. В противоположность порабощенным мексиканским индейцам, лица и вид которых выражают тупую покорность, этот индеец, очевидно, принадлежавший к свободным сынам родных лесов и степей, смотрел и держался смело и независимо.

На нем была длинная, серая с черными полосками, шерстяная блуза с короткими, доходящими лишь до локтя, рукавами, подпоясанная широким кожаным кушаком. Бурого цвета, широкие, но такие же короткие, до колен, панталоны были из дубленой козьей шкуры. На ногах были красновато-желтые кожаные полусапоги, стянутые тонкими ремешками. Тростниковая плетеная шляпа с широкими полями покрывала голову, с которой ниспадали на плечи длинные и густые пряди черных как вороново крыло волос, по одной с каждой стороны. Из-за его плеча выглядывало дуло короткой, массивной винтовки, а за кушаком было воткнуто излюбленное местное холодное оружие, нечто среднее между большим ножом и саблей, так называемое мачете.

Спутник индейца, типичный негр, был примечателен разве только лохмотьями, которыми он прикрывал или, скорее, подчеркивал свою наготу, да крайним легковерием, с которым он слушал слова индейца. Временами по его черному лоснящемуся лицу пробегало выражение сильного страха.

Индеец, сопровождаемый по пятам негром, медленно подвигался вдоль реки, у самого края воды, там, где почва была мягкая и зыбкая. Он шел с наклоненной вперед головой и внимательно всматривался в почву, как бы отыскивая на ней какие-то следы. Наконец он остановился.

-- Вот! -- воскликнул он, обращаясь к негру. -- Не говорил я тебе, что найду тут их следы? Видишь?

В голосе индейца звучало торжество. Но негр вовсе не был склонен разделять это торжество, судя по испугу, выражавшемуся в его широко открытых глазах. И, надо правду сказать, то, на что указывал ему индеец, могло не напугать разве только охотника на диких зверей. На мягком влажном песке были ясно отпечатаны десятка два следов, в которых знаток сразу мог узнать очертания когтистых лап свирепого ягуара, называемого испано-американцами тигром.

-- Они прошли здесь не более получаса тому назад, -- продолжал индеец. -- Нет, -- поправился он, взглянув на воду, -- вода еще взбаламучена, стало быть, нет еще и десяти минут, как они перешли.

-- Уйдем и мы скорее отсюда! -- взмолился негр, весь посеревший от ужаса. -- Зачем нам тут оставаться? Вон сколько следов, и все разной величины... Господи помилуй! Тут этих тигров, должно быть, было видимо-невидимо... И не сочтешь...

-- Вздор! -- перебил индеец. -- Их отлично можно счесть... Вот: раз, два, три, четыре. Самец, самка и два детеныша. Всего четыре штуки. Вот раздолье-то для хорошего охотника на тигров!

-- Да, только для охотника, -- уныло вымолвил негр.

-- Ну, сегодня мы, пожалуй, оставим их в покое, -- сказал индеец. -- Сейчас у нас с тобой есть более важное дело.

-- А не лучше ли оставить и это дело до завтра и вернуться в гасиенду? Хоть мне и очень хотелось бы видеть те чудеса, о которых ты столько наговорил, Косталь, но я, право...

-- Да разве можно откладывать такое дело до другого дня? -- прервал негра индеец, которого тот назвал Косталем. -- Нет, друг Клара, этого никак нельзя. Возможность видеть и делать то, о чем я тебе говорил, бывает только один раз в месяц, а через месяц нас уже здесь не будет, и мы все потеряем... Нет, нет! -- продолжал он, видя нерешительность негра. -- Задуманное мною должно быть сделано в эту же ночь и на этом самом месте. Садись и слушайся меня.

С этими словами индеец первый уселся на густую траву, на некотором расстоянии от воды. Негр волей-неволей последовал его примеру.

Невзирая на привычное подчинение авторитету индейца, Клара -- так звали негра -- не переставал терзаться страхом. Сжавшись в комок, он тревожно крутил головой во все стороны, видимо, ожидая, что вот-вот откуда-нибудь появятся тигры и набросятся на него.

-- Напрасно ты так трусишь, дружище, -- пробовал успокоить его индеец. -- К услугам тигров вся река, и им ни к чему сейчас возвращаться сюда.

-- Но они могут быть голодны, а я слышал, что они больше всего любят мясо чернокожих, -- робко возражал негр.

-- Ха-ха-ха! -- звонким смехом залился индеец. -- Ты можешь этим гордиться. Но, по правде сказать, едва ли во всей стране найдется хоть один тигр, который был бы настолько глуп, чтобы предпочесть твое тело, положим, очень черное, зато тощее и жесткое, мясу молодой телки или козы. Думаю, если бы ягуары услыхали твои слова, они лопнули бы со смеху!

-- Тебе хорошо смеяться насчет меня и тигров: ведь ты их не боишься, а я страшно боюсь, -- ребяческим тоном говорил негр.

-- Еще бы мне-то, цапотеку, бояться кого или чего-нибудь на свете! -- гордо произнес индеец, выпрямляясь и любуясь на обнаженные части своих мускулистых бронзовых рук и ног. -- Руки и ноги мои крепки, как те стальные пружины, которые продаются в больших городах. Зрение мое остро, прицел мой верен, а дух не знает страха, -- словом, я -- цапотек, и этим все сказано!.. Что же касается тигров, то, повторяю, не будем думать о них до завтра. В эту ночь, когда будет светить новый месяц, мы должны дождаться сирены с распущенными волосами. Она показывается в пене водопада и на поверхности пустынного озера...

-- И она может указать, где есть золото? -- встрепенулся негр, с жадностью ловивший теперь каждое слово индейца.

-- Не только может, но и действительно указывает золотоискателям самые лучшие залежи золота, а водолазам -- самые крупные жемчужины на дне океана, -- убежденно пояснял индеец.

-- Откуда ты все это знаешь? -- спросил с легким оттенком неверия негр.

-- От моих отцов, цапотеков, -- торжественным тоном ответил индеец. -- А они узнали это от Тлалока и его супруги Матлакуэцки, богов, которые так же сильны, как силен Бог бледнолицых. Как было моим отцам не знать всего...

-- Ой, не говори так громко, друг Косталь, -- боязливо прошептал негр, снова оглядываясь, -- христианские монахи везде имеют уши и могут счесть твои слова за богохульство, а их святая инквизиция, ты знаешь, не щадит ни черных, ни красных, ни белых.

Напоминание об инквизиции заставило и смелого индейца понизить свой звучный голос, так чтобы его мог слышать один его собеседник, и он продолжал:

-- Отцы мои говорили мне, что сирена никогда не является человеку одинокому. Необходимо, чтобы было двое, и они оба должны быть людьми мужественными, потому что водяное божество иногда бывает очень разгневано вызовом, и тогда оно страшно в своих действиях. Нуждаясь в товарище, я выбрал тебя. Неужели ты этим не польщен, Клара?

-- М-м? -- промычал негр, с видом сомнения покачивая своей курчавой головой. -- Могу сказать, положа руку на сердце, что человека я не боюсь, тигра, признаться, побаиваюсь, а твоя сирена, которая, судя по всему, что ты о ней рассказываешь, в близком родстве с дьяволом, начинает сильно меня пугать.

-- А чего пугаться хотя бы и самого дьявола, если с его помощью можно сделаться богатым, иметь сколько хочешь золота и быть важным господином? -- соблазнял своего товарища индеец.

-- А это можно и негру? -- осведомился чернокожий.

-- Можно и негру, -- подтвердил индеец.

-- Эх, не ошибаешься ли, Косталь? -- продолжал негр, все еще не решавшийся вполне верить тому, что казалось ему чересчур уж большим счастьем. -- Мне кажется, золото не может помочь ни тебе, ни мне, потому что мы оба -- рабы, и наши господа тотчас же отнимут его у нас.

-- Ну, что касается меня, то моему рабству... вообще рабству всех индейцев скоро придет конец, -- сказал Косталь. -- Разве ты не слыхал, что на севере явился священник, который провозгласил свободу и равенство всех племен?

-- Нет, не слыхал, -- откровенно обнаружил негр свое полное невежество в политических делах страны.

-- Ну, так узнай, что скоро наступит день, когда негр и индеец будут равны белолицему, креол -- испанцу, а индеец-цапотек, как я, сделается господином и тех и других, -- говорил Косталь, в своем увлечении вновь возвышая голос. -- Да, -- продолжал он, -- скоро вновь вернутся дни нашей славы. Это так же верно, как то, что мы с тобою сидим тут. Ради этого великого будущего я и хочу добыть как можно больше золота. До сих пор я не старался иметь его, потому что понимал, не хуже твоего, что его у меня, жалкого раба, сейчас же отнимут. Теперь же, когда мне улыбается свобода, я знаю, что золото останется при мне, и с его помощью мне удастся восстановить былую славу моих отцов.

Клара смотрел на своего товарища, разинув рот и вытаращив глаза. Его поражала дикая величавость, сказывавшаяся в ту минуту во всей фигуре охотника на тигров, бывшего таким же рабом на гасиенде Лас-Пальмас, как и он сам, негр; поражала его и претенциозная манера, с какою индеец говорил о восстановлении былой славы своих предков.

Заметив произведенное им впечатление, Косталь самодовольно ухмыльнулся и снова заговорил:

-- Друг Клара, слушай, что я хочу раскрыть тебе, как единственному человеку, которого я считаю преданным себе. Я открою тебе тайну, которую скрывал от всех в течение долгих лет, настолько долгих, что в них попеременно сменялись пятьдесят сухих времен с пятьюдесятью дождливыми...

-- Неужели ты видел пятьдесят таких перемен? -- с изумлением спросил негр, предполагавший, по наружному виду товарища, что ему не более тридцати лет. -- Может ли это быть? Ты не шутишь?

-- Нет, не шучу, -- ответил серьезным тоном индеец. -- Не шучу и говорю, что и еще увижу в несколько раз больше. При моем рождении было знамение, что мне жить столько же, сколько живет ворон.

Негр застыл в изумлении перед откровениями товарища, а тот продолжал:

-- Слушай же, друг Клара, что я еще скажу тебе. Во всем этом просторе, -- он очертил рукою круг, -- с севера до юга и с востока до запада, нет ни одной пяди земли, которая когда-то не была бы заселена моими предками, цапотеками. До появления бледнолицых на наших берегах цапотеки были властителями всей страны, от океана до океана. Только эти океаны были границами их владений. Тысячи воинов стекались под их знамя на защиту страны. Им, славным цапотекам, принадлежало все золото, покоящееся в недрах земли, и весь жемчуг, дремлющий в своих раковинах на дне океана.

Золото сверкало на их одежде, на оружии и даже на мокасинах, покрывавших их ноги. У цапотеков было столько золота, что они не знали, что с ним делать. Где теперь некогда могущественные касики Тегуантепека? Большинство из их подданных было убито бледнолицыми или погребено в темных рудниках, где они должны были добывать золото уже для победителей; а уцелевшая их часть была превращена в рабов для других работ. Какие-нибудь сотни негодных искателей приключений, явившихся из-за моря, поделили между собою все наши земли и сделались нашими господами. И вот я, последний потомок благородных касиков, влеку свое жалкое существование в качестве раба, обязан молча выносить тиранию бледнолицего, ежедневно рисковать собою в борьбе с дикими зверями, чтобы они не опустошали стада моего поработителя; и на всех этих обширных равнинах, по которым с утра до вечера гонит меня моя опасная обязанность, нет ни одного местечка, которое я бы мог назвать своим; даже тот, едва заметный клочочек, на котором стоит моя убогая хижина, -- даже и он не мой...

С выражением отчаяния махнув рукой, индеец вдруг оборвал свою возбужденную речь и, опустив голову на грудь, погрузился в грустные размышления. Негр смотрел на него почти с благоговением. До сих пор этому чернокожему не было известно, что его краснокожий товарищ по рабству, этот полуязычник, полухристианин, был потомком древних властителей Тегуантепека, и это открытие произвело на него глубокое впечатление.


## Глава IV. СЕМЬЯ ЯГУАРОВ


Незадолго до того, как солнце спряталось за горизонтом, когда большая часть неба горела пурпуром и золотом, до слуха собеседников донесся протяжный вой, закончившийся хриплым ревом. Звуки эти, исходившие из густой кустарниковой поросли, видневшейся на довольно далеком расстоянии от наших друзей, вверх по течению реки, заставили негра вновь посереть от ужаса, задрожать с головы до ног и вскочить с места.

-- Дева-Мария! Да ведь это ягуар! -- закричал он не своим голосом.

-- Ну так что же? -- спокойно произнес индеец, даже не пошевельнувшийся и не моргнувший глазом.

-- Как что? Говорю -- ягуар! -- вопил негр, не зная, куда броситься от страха.

-- Ягуар? -- повторил индеец. -- Врешь, это не ягуар.

-- Дай-то Бог, чтобы я врал! -- продолжал спокойнее негр, начиная надеяться, что он ошибся. Невозмутимое спокойствие товарища успокоительно подействовало и на него.

-- Конечно, врешь, -- продолжал индеец, -- тут не один ягуар, а целых четыре, считая двух детенышей, тоже имеющих острые зубы и когти.

Услыхав объяснение, совершенно противоположное тому, какое ожидал, негр так и присел, всем своим видом выражая полнейший ужас. Затем он снова вскочил и рванулся было бежать по направлению к гасиенде.

-- Э, друг, напрасно ты хочешь спастись бегством! -- увещевал его индеец, скрыв мелькнувшую на его тонких губах насмешливую улыбку. -- Ведь ягуары всякому другому мясу предпочитают мясо чернокожих и непременно догонят тебя.

-- Ну, вот, а давеча ты говорил обо мне совсем другое! -- произнес негр, остановившись и обернувшись назад. -- Что же ты путаешь?

-- Может быть, насчет тебя я и ошибся, -- с прежней невозмутимостью продолжал индеец. -- Но вот в чем я никак не могу ошибиться, потому что наблюдал это сотни раз: когда самец и самка ягуаров вместе, они редко так воют, в особенности, если чуют присутствие человека. Вернее всего, они сейчас разошлись в разные стороны и перекликаются между собою, и если ты побежишь назад в гасиенду, то можешь попасть в зубы кому-нибудь из них.

-- Ну, этого я вовсе не желаю! -- заявил негр. -- Что же мне тогда делать?

-- Оставаться здесь, со мною; для меня все ягуары, вместе взятые -- пустое дело! -- отрезал индеец.

Новый вой и рев, донесшиеся теперь с совсем другой стороны, убедили негра в справедливости высказанного индейцем предположения и заставили его покорно вернуться на старое место.

-- Ага! Понял-таки в чем твое спасение, дружище! -- подсмеивался охотник, видя, как крепко прижимается к нему полуживой от страха товарищ. -- Как только дошло до дела, перестал гордиться тем, что ягуар находит мясо чернокожих самым приятным для себя лакомством. Хвалю за это.

Про себя же Косталь подумал, что с таким трусом едва ли ему удастся заставить сирену показать золото, необходимое для возрождения цапотеков. Не лучше ли отложить это предприятие до отыскания более подходящего сотоварища? Потом, направив свою мысль в прежнее русло, он продолжал мечтать уже вслух.

-- Да, плох тот краснокожий или чернокожий, который откажется вступить в ряды бойцов, скликаемых со всех сторон славным священником, поднявшим знамя восстания против угнетателей всех цапотеков, ацтеков и креолов. Разве испанцы не оказались свирепее самих тигров?

-- Ну, испанцев-то я вовсе не боюсь, -- заметил негр.

-- Вот и отлично, товарищ! -- воскликнул индеец. -- Раз это так, то я завтра же заявлю дону Мариано де Сильва, что он может искать себе другого охотника на тигров. А мы с тобой отправимся на запад и присоединимся к повстанцам.

Едва он замолк, как из ближайшего прибрежного кустарника послышался новый протяжный рев. Охотник принял это за вызов. Его глаза загорелись огнем непреодолимого желания схватиться с врагом.

-- Клянусь духом касиков Тегуантепека, что это уж слишком для моего терпения! -- вскричал он, вскакивая на ноги. -- Я отучу этих двух хвастунов так громко беспокоить меня! Готовься, друг Клара, к близкому знакомству с господами ягуарами!

-- А зачем мне с ними знакомиться? Я вовсе этого не желаю, -- почти плаксиво возразил негр. -- Я лучше уйду куда-нибудь подальше. Оружия у меня нет, и я не принесу тебе никакой...

-- Глупости, Клара, -- прервал его индеец. -- Тот ягуар, который подает голос, -- самец. Он сидит там, в кустах, направо. Я сейчас поговорю с ним. А так как во всем этом крае нет ни одной реки и ни одного потока, где бы не было у меня в запасе пироги или простой лодки, то...

-- Неужели и здесь есть? -- перебил, в свою очередь, негр.

-- Есть и здесь небольшая лодка. Этого требует мое занятие, -- ответил индеец. -- Мы сядем в нее, и ты в ней будешь в полной безопасности. У меня уже составлен план, как поудобнее подобраться к ягуару.

-- Ах, Пресвятая Дева Мария! Да ведь я слышал, ягуары плавают не хуже рыб, и они нас... -- снова начал было негр, но индеец с нетерпением прервал его:

-- Так что же, пусть плавают. Это ничему не помешает, Пойдем за лодкой.

С этими словами он двинулся по направлению к маленькой бухточке, где, действительно, нашлась лодка, привязанная к вбитой в землю свае. Лодка была небольшая, как раз для двух человек. На дне ее лежали весла, прикрытые легкой циновкой, служившей в случаях нужды парусом. Эту циновку индеец выбросил на берег, за ненадобностью.

Чувствуя, что ему все-таки лучше в обществе смелого и ловкого охотника, чем одному, негр поплелся за ним. Охотник усадил его в заднюю часть лодки, а сам поместился в передней, чтобы управлять лодкой. Сильным толчком отбросив лодку от берега, чуть не на середину реки, Косталь направил ее вверх по течению.

Последние лучи солнца еще освещали поверхность воды, в которой дрожали тени ив и аламосов, росших на берегу. В ветвях этих деревьев веял легкий, пропитанный ароматами цветов степной ветерок, и аромат его казался индейцу возбуждающим надежды на свободу. Вообще он, этот сын степей, наслаждался окружающей природой, между тем как негр, весь уходивший в свои личные ощущения, был к ней совершенно равнодушен.

Некоторое время лодка держалась близ береговой полосы, следуя за извилинами реки. В тех местах, где растительность нависла над водой, негр с ужасом всматривался в ее гущу, ожидая встретить свирепый взгляд кровожадного тигра.

-- Друг Косталь, держись, ради Бога, подальше от берега! -- каждый раз вопил он, сжимаясь в комок. -- Вдруг ягуар подкарауливает нас здесь и прыгнет к нам в лодку.

-- Очень может быть, -- спокойно поддакнул индеец, работая веслами. -- Я все думаю о том, как нам лучше сделать, если придется возиться сразу со всем ягуарьим семейством, следы которого мы видели на водопое. Я решил так: с тигрятами будешь управляться ты. Возьмешь каждой рукой одного из них за шиворот и станешь стучать их друг о друга черепами, пока эти черепа не треснут. Это дело пустяковое...

-- А по мне, очень трудное, друг Косталь, -- возразил негр. -- Как же я схвачу их за шиворот, если они не дадутся?

-- Да, это правда, наверное не дадутся, -- согласился индеец. -- Поэтому тебе нечего и бояться их, -- немного нелогично заключил он. -- Как бы там ни было, но я уверен, что не пройдет и четверти часа, как все четыре ягуара окажутся от нас на расстоянии вытянутой руки...

-- Все четыре?! -- повторил негр, от страха сделав такое порывистое движение, что лодка чуть было не опрокинулась. Только благодаря своей ловкости индейцу удалось удержать ее в равновесии.

-- Насколько я мог понять, -- продолжал он, -- один ягуар находится на этом берегу, другой -- на том. Оба ищут добычу. Мы на виду у них, и они, того и гляди, набросятся на нас, каждый со своей стороны. Сейчас мы обогнем вон тот крутой поворот реки, и ты смотри в оба. Наверное, увидишь кое-что очень интересное.

Индеец сидел спиною к тому, что было впереди лодки, и каждый раз должен был поворачивать голову, чтобы видеть это "интересное". Но так как лицо негра было зеркалом, в котором отражалось окружающее, то охотнику достаточно было только смотреть в это зеркало, не трудясь то и дело оборачиваться. И вот, когда живое черное зеркало вдруг стало изображать крайнюю степень ужаса, Косталь понял, что ему надо быть настороже.

Опустив весла, он обернулся всем телом. Перед ним расстилалась безграничная равнина, сливавшаяся с горизонтом. Полноводная река равнялась своей поверхностью с берегами, покрытыми густой муравой, без признака какого-либо дерева. Почти у самого изгиба реки начиналось ее разветвление, образовавшее зеленеющую дельту, вокруг которой пролегала дорога в гасиенду Лас-Пальмас.

Лучи заходящего солнца покрывали всю равнину прозрачною золотистою дымкою, нависавшею и над серебристою, пронизанною пурпуром лентою реки, среди которой плыла лодка. Впереди лодки, на расстоянии двух выстрелов, было нечто, заставившее охотника восторженно воскликнуть:

-- Какая красота! Видишь, Клара, эту картину?

Крепко вцепившись своими длинными и крепкими, как железо, зубами в тело жеребенка, которого он только что убил, навстречу лодке плыл огромный ягуар-самец. Действительно, прекрасную картину для любителя представлял собою этот царственный хищник американских джунглей. Его вытянутая голова сгибалась над передними лапами, задние конечности были спрятаны под брюхом, бока своими волнообразными движениями свидетельствовали о силе и ловкости этого могучего организма. Угасающие лучи солнца высвечивали во всем блеске великолепную бархатистую, ярко-желтую с черными пятнами шкуру, покрывавшую красавца зверя.

Заставив растерявшегося негра, на которого эта картина произвела только устрашающее впечатление, взять в руки весло, охотник схватил ружье и, присев на корточки на дне лодки, приготовился стрелять. Негр, повинуясь сильной воле товарища, кое-как греб веслами. Заметив своих врагов, ягуар издал громоподобный рев, далеко прокатившийся по тихой равнине. Индеец ответил на этот грозный вызов не менее диким, хотя и более слабым полуревом, полувоем. Зверь и человек поняли друг друга.

-- Самец! -- с видимым удовольствием заметил охотник, обращаясь к своему спутнику.

-- Стреляй же скорее! -- умолял негр.

-- Нет, еще рано, -- возразил охотник. -- Пусть подплывет поближе. К тому времени, наверное, подоспеет и самка с детенышами.

-- Ох, спаси Господи! Довольно нам и одного этого кровопийцы! -- тоскливо шептал негр, мысленно проклиная себя за то, что послушался охотника и пришел с ним сюда, соблазненный обещанием не только слышать, но и видеть воочию благодетельную сирену.

В это время послышался пронзительный визг, и вслед затем на ровной плоскости левого берега показалась фигура несшейся огромными скачками самки ягуара, спешившей на помощь к своему супругу. Быстрота и легкость ее движений были прямо изумительны. Шагах в двухстах от реки ягуариха вдруг остановилась, подняла нос и принялась обнюхивать воздух. Бока ее дрожали, словно тетива сильно натянутого лука перед спуском стрелы. Вдогонку за матерью бежали вприпрыжку маленькие ягуарчики. Лодка, предоставленная самой себе, кружилась на одном месте. Ягуариха стояла как раз против лодки.

-- Клара, гони лодку вперед, иначе мне нельзя стрелять! -- крикнул охотник. -- Не робей, друг, если не хочешь беды. Держи лодку прямее. Необходимо, чтобы я с первого же выстрела мог уложить этого красавца. Если мне это не удастся сделать, то один из нас пропал, а то и оба погибнем. Раненый тигр вдвое опаснее здорового. А тут еще и его самка с детенышами.

Расстояние между лодкой и плывшим тигром постепенно уменьшалось. Зверь страшно смотрел огненными глазами, оглушительно рычал и бешено колотил себя по бокам своим длинным хвостом.

Охотник только что было взял верный прицел, как лодка вдруг так сильно заколебалась из стороны в сторону, точно ее подбрасывала буря.

-- Какого черта ты там балуешься, Клара? -- сердито кричал охотник. -- Перестань же! Если ты так будешь вести лодку, то появись перед нами хоть целая стая тигров, мне не попасть ни в одного!

Но обезумевший от страха негр еще сильнее закачал лодку.

-- Ах, чтоб тебя побрали черти! -- яростно взревел охотник. -- С тобой, дураком, и в самом деле пропадешь ни за что ни про что!

Бережно положив ружье на дно лодки, индеец выхватил из трясущихся рук негра весла и несколькими взмахами привел лодку в нужное положение. Ягуар понял, что этот момент для него благоприятен и воспользовался им. Издав резкий крик, он своими сильными зубами вырвал из бока своей жертвы огромный кусок мяса и вместе с ним в один огромный прыжок перенесся на левый берег, к своей семье. Очутившись вместе, ягуары в нерешительности смотрели на лодку: они и желали, и опасались напасть на сидевших в ней. Но, вероятно, опасение взяло верх, потому что четвероногая чета хищников вдруг повернула в другую сторону и помчалась через равнину к своей родной сельве. Тигрята также бросились за ними, стараясь не отставать от родителей.

Излив свою досаду и разочарование в потоке красноречивых восклицаний, индеец повернул лодку назад, к месту ее обычной стоянки.

Негр обрадовался было этому обороту дела, но тут же был разочарован пояснением охотника, что ягуары -- звери хитрые и отлично умеют применять разного рода военную тактику. Бегство их в сторону, противоположную реке, могло быть только для отвода глаз. Где-нибудь они остановятся посмотреть, что делают их враги, и заметив, что лодка повернула вниз по течению, ягуары встретят их там, в более удобном месте.

-- Неужели они могут выкинуть такую штуку? -- изумлялся и вместе с тем ужасался негр. -- Разве они так умны?

-- Да, они гораздо умнее некоторых людей, -- не без ехидства ответил индеец. -- Я уверен, что мы сегодня увидим их еще раз по ту сторону водопада. Жеребенок, каким запасся было тигр, попадается им не каждый день, и они не захотят упустить такое лакомство. Они знают, что течение перенесет им добычу через водопад, и будут там поджидать ее. Но в том, что они получат ее в целости, я сильно сомневаюсь, мне не раз приходилось видеть, как самые крепкие деревья превращались в щепки, когда попадали в водопад... Но пока не будем думать о тиграх. Пора начать то дело, ради которого мы пришли сюда. Скоро покажется месяц, и нам не надо упускать время.

Вернувшись в бухточку, охотник снова привязал лодку к дереву и сказал:

-- Ну, ты пока оставайся здесь, а я пойду подготовлюсь. Не бойся, далеко не уйду и, пожалуй, оставлю тебе на всякий случай ружье.

-- С одной пулей против четырех тигров -- хорошая оборона! -- ворчал негр, безнадежно опускаясь на борт лодки.

В нескольких шагах от лодки охотник влез на большое дерево, густые и длинные ветви которого местами опускались в воду. Застыв среди этих ветвей, индеец простер свои руки над водой и мерным голосом затянул какое-то заклинание.

К дикому напеву индейца временами примешивался отдаленный, но постепенно приближавшийся рев ягуаров. Казалось, что это перекликаются между собою сами демоны. Так, по крайней мере, чудилось несчастному негру, который едва успевал немного успокоиться от одного страха, как его тут же бросало в другой.

Кончив заклинание, индеец вернулся к негру, взял свое ружье на плечо и сказал:

-- Пойдем.

-- Куда? -- спросил негр.

-- К водопаду, чтобы вызвать там сирену с распущенными волосами и просить ее показать нам золото.

-- Да ты же говорил, что там будут спать тигры! Зачем же нам снова лезть к ним в пасть? -- протестовал негр.

-- Не мы полезем к ним, а скорее они полезут к нам под пулю, -- утешал индеец. -- Пойдем, друг Клара. Сирена даст нам много, очень много золота, и мы оба будем богачами.

-- Ладно, иду! -- закричал чернокожий, вновь поддаваясь жадности. -- Пусть только добрая сирена покажет нам, где достать золото, и до конца дней моих буду ее верным рабом. Все сделаю, чего бы она ни захотела.

-- Давно бы так! -- одобрил индеец, и они направились вдоль берега, вниз по течению реки.


## Глава V. НЕОКОНЧЕННЫЙ ВЫЗОВ


Дон Рафаэль был плохо знаком с местностью, по которой ехал. Хотя он и жил здесь, когда был мальчиком, но с тех пор ему не пришлось ни разу побывать здесь. Пока дорога шла прямо, молодой человек спокойно следовал по этому пути, вполне уверенный, что она выведет его именно туда, куда ему было нужно. Но когда он достиг того места, где дорога расходилась в две противоположные стороны, то стал в тупик. Он никак не мог припомнить, в какой стороне была расположена отцовская гасиенда Дель-Валле или хотя бы другая знакомая ему гасиенда, Лас-Пальмас, находившаяся невдалеке от отцовской.

Не видя вокруг никого, к кому можно было бы обратиться с просьбою указать дорогу, дон Рафаэль предоставил выбор своей лошади. Та, страдавшая больше от жажды, чем от голода, усиленно втягивала в себя расширенными ноздрями воздух и, почуяв воду, обрадованно направилась в ту сторону. Таким образом она взяла вправо, между тем, как обе упомянутые гасиенды находились слева.

Проехав не более четверти часа по дороге, избранной лошадью, дон Рафаэль заметил, что очутился в густом перелеске, за которым шумел водопад. В этом месте дорога круто обрывалась. Молодой человек хотел было вернуться назад к перекрестку, но подумал, что чего доброго и противоположная дорога заведет его куда-нибудь в глушь, поэтому лучше ехать по прямой. Ему смутно помнилось, что с какого-то места нужно было сворачивать в сторону, но с какого именно -- он никак не мог припомнить.

Желая посмотреть, нет ли где поблизости каких-нибудь жилищ с живыми обитателями, у которых бы можно справиться, путник сошел с лошади, привязал ее к дереву, так, чтобы она была в состоянии свободно щипать росшую вокруг сочную траву, и стал пробираться сквозь чащу к тому месту, откуда слышался шум воды. Он сообразил, что там, где шумит вода, должен быть какой-нибудь источник, а возле него, быть может, живут и люди.

Его предположение отчасти оправдалось. Правда, никаких жилищ в этой пустынной местности не было, но люди оказались. С трудом пробравшись через густо переплетенный лианами перелесок, дон Рафаэль оказался на берегу узкой, стремительно текущей реки, посреди которой высилось нагромождение из огромных каменных глыб, неизвестно откуда взявшихся на этой однообразной равнине, а через это нагромождение, с громким плеском и гулом, низвергался роскошный каскад воды, весь покрытый узорчатой белоснежной пеной. В стороне от водопада, близ берега, на котором остановился наш путник, из воды торчал черный камень с совершенно ровной и гладкой поверхностью. На этом камне пылал костер, сложенный из сухого валежника; возле костра копошился негр, хлопотливо подбрасывая в огонь новые порции горючего материала. В отблеске этого костра каскад казался алмазным, а его жемчужная пена местами окрашивалась в нежно-красный цвет, и все вместе представляло поистине волшебное зрелище, от которого трудно было оторвать глаза.

В довершение фантастичности этой картины у подножия камня с костром, в воде, вертелся в дикой пляске индеец.

Временами он подносил ко рту длинную морскую раковину, на которой наигрывал какую-то жалобную, хватающую за душу мелодию. Временами танцор останавливался и, повернувшись лицом к водопаду, простирал к нему руки и что-то выкрикивал на непонятном языке. Потом он возобновлял пение и пляску. Движения его были так порывисты, что его длинные волосы хлестали его по плечам, а вода, которую он вздымал ногами, окатывала его всего сверху донизу.

Дон Рафаэль понял, что тут произносится какое-то заклинание. Он еще более убедился в этом, когда, нечаянно взглянув на чистое темно-синее небо, увидел на нем тонкий золотистый серп молодой луны и вспомнил, что слышал в детстве о связанных с таким положением луны странных поверьях местных индейцев. В своем нетерпении воспользоваться случаем узнать дорогу он совершенно упустил из виду, как опасно давать знать о себе людям, совершающим такие мистерии, и громкими криками старался привлечь к себе внимание заклинателей. Но шум водопада заглушал его голос. Тогда молодой человек поднял горсть мелких камешков и бросил прямо в лицо негра. Чернокожий с воплем ужаса вскочил и заметался, а индеец схватил свою винтовку и её прикладом мгновенно сбросил весь костер в воду, -- горевшие головешки там сразу с шипением погасли. На камне, где только что ярко пылал костер, и вокруг него все затихло. В наступившем сумраке серебрились только струи водопада и слышался его шум. Сами заклинатели точно провалились в бездну.

Страшно раздосадованный этим, дон Рафаэль махнул рукой и вернулся к своей лошади, мирно щипавшей сочную траву. Усевшись на пень, молодой человек закурил сигару и принялся обдумывать, что теперь ему предпринять. Не просидел он и пяти минут, как слух его был поражен новыми странными звуками. Это был уже не шум водопада, -- к этому шуму молодой человек уже успел привыкнуть, а нечто, напоминавшее рев крупного дикого зверя, -- такого зверя, голоса которого дон Рафаэль раньше никогда не слыхал, хотя и был знаком с голосами всех лесных хищников. Это насторожило молодого офицера. Он заподозрил, что ему грозит какая-то опасность.

Через небольшой промежуток времени сквозь шум водопада снова послышался тот же грозный рев, словно исходивший от какого-нибудь сверхъестественного чудовища. Взглянув на свою лошадь, дон Рафаэль заметил, что она, насторожившись, вся дрожит. Это побудило его отвязать ее, снова взобраться к ней на спину и вернуться назад к большой дороге. Но лишь только он хотел пустить лошадь рысью, как раздавшиеся вдруг вблизи голоса людей вынудили его остановиться. Отодвинувшись только поглубже в тень деревьев, он, крепко придерживая лошадь под уздцы, замер на месте, внимательно прислушиваясь к голосам, которые все приближались. Вскоре он ясно мог расслышать следующий разговор:

-- Разве сирена показывается только в первый день новолуния? -- спрашивал один голос.

-- То-то и оно, что только в первый, иначе нам и горевать было бы не о чем, -- отвечал другой. -- Но и тогда она не всегда показывается. Это бывает, когда она знает, что нигде поблизости не присутствует кто-то посторонний, в особенности бледнолицый...

-- Должно быть, она боится святой инквизиции, -- заметил первый голос.

-- Какую ты плетешь ерунду, Клара, -- с негодованием отозвался второй. -- С чего ты взял, что могущественное водяное божество станет бояться каких-то длиннополых монахов? Совсем наоборот, дружище: при виде этого божества сами монахи в ужасе и трепете должны преклоняться перед ним.

Читатель, конечно, догадался, что эта беседа происходила между индейцем и его спутником негром, вынужденными покинуть место вызова сирены, не дождавшись ее появления.

-- Эх, друг Косталь, не заблуждаешься ли ты сам? -- возражал негр. -- Раз сирена, как ты говоришь, боится одного бледнолицего, то разве не может нагнать на нее еще более страха целая орава монахов? Они хоть кого напугают...

-- Ну, они в этих местах не шляются, -- возразил охотник. -- Вернее всего тут был кто-нибудь не из духовных, а из светских бледнолицых и помешал нам... Чтоб его черти побрали! Или чтоб ему самому пригрезилась сирена да обманула бы его хорошенько! Еще бы немного времени, и она появилась бы перед нами...

-- Напрасно ты поспешил потушить огонь, -- прервал негр. -- Быть может, она все-таки явилась бы... Давай посидим немного здесь. Я страшно измучился, взбираясь на такую крутизну... А знаешь что, Косталь, перед тем, как на меня посыпались камешки... Кстати сказать, я теперь вполне уверен, что это были вовсе не камни, а настоящее золото. Мне следовало бы скорее подхватывать их на лету, а не пугаться и не бежать. Да и ты хорош: вместо того чтобы остановить меня, сам пустился вслед за мной, а еще считаешь себя таким храбрым и умным... Ну, что же ты стоишь столбом, Косталь? О чем задумался? Уже не хочешь ли возобновить вызов сирены? Так я с удовольствием...

В визгливом голосе негра слышались нотки алчности.

-- Нет, теперь нам уже не до того, -- серьезно возразил индеец.

-- Почему же, Косталь? -- разочарованно спросил негр.

-- А потому, -- продолжал индеец тем же серьезным тоном и даже с оттенком несвойственной ему тревоги, -- что я слышу отдаленный гул. А этот гул предвещает приближающееся наводнение. Того и гляди, вода зальет всю эту местность. Нам нужно поскорее убраться отсюда, пока наводнение не захватило нас.

Негр взвизгнул от нового припадка ужаса. Быстро вскочив на ноги, он стал метаться из стороны в сторону, натыкаясь в наступившем полумраке на деревья.

-- Господи, Боже мой! Да как же тут побежишь, когда, куда ни сунешься, везде мешают эти проклятые деревья? -- голосил он на всю окрестность, потирая ушибленные о деревья места на теле.

Индеец невольно рассмеялся и проговорил:

-- Эх ты, младенец! Ну, давай руку, я выведу тебя отсюда на дорогу, а там уж, авось, ты сумеешь пойти и без посторонней помощи.

Через минуту дон Рафаэль, приготовивший на всякий случай свое оружие, увидел выходивших к нему из чащи деревьев тех самых двух людей, которые незадолго перед тем копошились внизу на реке перед костром и которых он, по-видимому, заставил поспешно уйти оттуда.

-- Ай-ай-ай, да вот она, сирена-то! -- вне себя завизжал снова негр, одною рукою судорожно цепляясь за своего спутника, а другою указывая на смутно обрисовывавшуюся впереди неподвижную фигуру всадника. -- Смотри, смотри, Косталь: она сидит на чем-то высоком, вокруг нее сияние, а на голове золотой венец...

Индеец своими орлиными глазами пристально вгляделся в то, на что ему указывал трусливый и наивный негр, и строго оборвал его:

-- Ну как тебе не стыдно молоть такую чушь, Клара! Раз сирена живет в воде, то с какой же стати она будет выходить на землю? Это вроде тех камешков, которые, по-твоему, были золотыми... Нет, -- понизив голос, продолжал индеец, -- это, кажется, тот самый бледнолицый, который швырял в тебя камни, а вовсе не сирена. Он сидит на лошади и курит сигару, от которой и исходит сияние, а на шляпе у него толстый золотой шнур, принятый тобой за венец. По всей вероятности, это испанский офицер... Эй! Кабальеро! -- крикнул он по-испански, подходя к всаднику. -- Что это вы бродите здесь в такое время?

-- Положим, в данную минуту я не брожу, а стою на месте, потому что потерял дорогу и заблудился, -- с улыбкою ответил дон Рафаэль. -- Кажется, я совершенно неумышленно в чем-то помешал вам? Очень сожалею об этом и прошу извинения. Я хотел просить вас указать мне дорогу и, чтобы привлечь ваше внимание, бросил к вам несколько мелких камешков, которые, во всяком случае, не могли бы принести вам никакого вреда и только разве немного испугали вас. Вот за этот испуг и за то, что я невольно помешал вам, прошу вас принять от меня маленькое вознаграждение.

С этими словами дон Рафаэль достал из кармана и протянул индейцу на ладони два блестящих доллара.

-- Благодарю вас, кабальеро, -- с достоинством ответил индеец, отклоняя подарок.

Молодой человек с удивлением посмотрел на индейца и, заметив алчный взгляд, брошенный на блестящие монеты негром, также подошедшем в это время к разговаривающим, сказал, протягивая ладонь с монетами негру:

-- Ну, в таком случае не возьмет ли ваш товарищ?

Негр с жадностью подхватил монеты и тотчас же сунул их в карман.

-- А теперь позвольте узнать, далеко ли отсюда до гасиенды Лас-Пальмас? -- снова обратился дон Рафаэль к индейцу, который сразу произвел на него хорошее впечатление тем, с каким достоинством он отказался от подачки, и вообще всем его видом.

-- Это зависит от дороги, по которой вы поедете, кабальеро, -- ответил индеец.

-- Разумеется, я желал бы проехать по самой кратчайшей, -- продолжал дон Рафаэль. -- Мне надоело плутать здесь.

-- Верю, кабальеро, но должен предупредить вас, что кратчайший путь может вам показаться не совсем удобным, -- проговорил индеец каким-то загадочным тоном. -- Наиболее безопасный путь в Лас-Пальмас ведет вдоль берега вот этой реки; но так как река тут очень извилиста, то и путь по ее берегу длинен. Ближайший же путь к нужной вам гасиенде находится вон там, -- прибавил он, указав рукою в противоположную сторону.

В душе индейцу очень хотелось бы сбить с пути человека, который в самый интересный момент на целый месяц, а, может быть, и более, отодвинул осуществление его заветной мечты. Но охотник хорошо понимал, что такая проделка не пройдет ему даром: ведь офицер ехал как раз в ту самую гасиенду, где он, охотник, находился в услужении.

Пока индеец рассказывал, где, по его словам, пролегал кратчайший путь к гасиенде, вдруг донесся взрыв какого-то дикого воя.

-- Это еще что такое? -- спросил молодой офицер, невольно содрогнувшись.

-- Возглас голодного ягуара, ищущего добычу, -- хладнокровно объяснил индеец.

-- А! Ну, это не так страшно, -- с таким же хладнокровием произнес офицер. -- Поеду ближайшим путем. Благодарю за помощь.

Дон Рафаэль поудобнее уселся в седле, натянул поводья и, дотронувшись до шляпы, направил своего коня в сторону от реки.

-- Позвольте, кабальеро, дать вам еще один добрый совет, -- более сердечным тоном проговорил индеец, почему-то почувствовав внезапную симпатию к молодому офицеру. -- Старайтесь ехать так, чтобы луна все время была у вас по левую руку, а ваша тень от луны -- по правую. У вас добрая лошадь, поэтому поезжайте как можно скорее и нигде не останавливайтесь, пока не доберетесь до гасиенды дона Мариано де Сильва. Если вам попадутся по дороге овраг, рытвина или кустарник, старайтесь переправиться через них прямиком, а не объезжайте этих небольших препятствий...

-- Судя по этому действительно доброму совету, за который я также весьма признателен, и по твоему серьезному виду, друг, меня ожидает на пути какая-то особенная опасность? -- догадался молодой офицер.

-- Да, -- подтвердил индеец, -- и даже очень большая. Не пройдет и часа, как весь этот край будет залит водой, несущейся сюда с быстротой урагана. Она снесет все, что встретит на своем пути; даже самые быстроногие звери будут не в состоянии спастись от страшного наводнения.

Дон Рафаэль еще раз поблагодарил индейца за это предупреждение и только хотел было пустить вскачь своего коня, как вдруг с содроганием вспомнил о своем бывшем спутнике, молодом студенте, оставшемся на пути в ожидании помощи. Он поспешил сообщить о нем индейцу.

-- Хорошо, кабальеро, -- ответил тот, -- мы постараемся отыскать его, если он еще жив, и проводим его до гасиенды. Вам же еще раз советую думать теперь только о собственном спасении. Если встретитесь с ягуарами, не бойтесь их. Постарайтесь сначала успокоить свою лошадь, а на них только погромче прикрикните, и они тотчас же удерут от вас. Человеческий голос имеет силу устрашать даже самых диких зверей. Белые люди этого не знают... Они вообще не знают многого, что хорошо известно нам, краснокожим. Я мог бы кое-что порассказать об этом, но теперь не время. Желаю вам благополучного пути, кабальеро!

Дон Рафаэль еще раз дотронулся рукой до полей своей шляпы и поскакал по указанному ему направлению.

-- Какой щедрый! Вот это настоящий господин! -- бросил ему вслед молчавший до сих пор негр, весело побрякивая в кармане полученными долларами. -- Разумеется, это не то, что дала бы нам сирена, а все же лучше, чем ничего, -- прибавил он со вздохом.

-- Да, славный кабальеро! -- подхватил и индеец, прислушиваясь к топоту быстро удалявшейся лошади. -- Было бы жаль, если бы с ним дорогой случилась какая-нибудь беда. Сначала мне было очень досадно за помеху нашему делу, но когда я увидал его и поговорил с ним, у меня отхлынула от сердца всякая досада, и я теперь, кроме добра, ничего не желаю ему. Вызовом же сирены мы можем заняться и завтрашней ночью. Я вспомнил, что сирену можно вызывать и звуками морской раковины, среди желтых волн наводнения, прямо с лодки...

-- А лодку-то ведь мы оставили внизу! -- воскликнул негр, внимательно прислушивавшийся к приятным для него словам своего спутника. -- Как же теперь нам быть, Косталь?

-- Как быть? -- с легким раздражением произнес индеец. -- Надо будет опять спуститься к реке, взять лодку и перенести ее на Столовую гору. Туда никакое наводнение не достанет. Там у меня есть шалаш, и мы спокойно можем провести в нем ночь... Это все ты с своей трусостью! Бросился бежать, как сумасшедший, а я сдуру последовал за тобой, совершенно забыв о том, что лодка может нам понадобиться. Пойдем скорее опять к водопаду.

С этими словами он поспешно направился вниз к реке. Скрепя сердце последовал за ним и его трусливый спутник, находившийся в двойственном настроении: с одной стороны, ему очень хотелось добыть лодку, чтобы не застрять на горе и следующей ночью опять заняться вызовом сирены, и всласть выспаться, а с другой, -- он страшно опасался вернуться на то место, где могли сидеть в засаде ягуары. В таком настроении он и следовал за своим бесстрашным товарищем, испуганно прислушиваясь к малейшему шуму и дрожа всем телом.

На небольшом расстоянии от известного уже читателю водопада находилась другая -- Столовая гора, на вершине которой, по преданию, некогда был храм цапотеков. Косталь хотя и считался христианином, но в душе оставался верен культу своих предков. Поэтому он трепетно относился к месту, где, по его убеждению, был когда-то храм предков, и всегда проводил здесь ночь, когда запаздывал домой. Для этой надобности он устроил себе там шалаш и покрыл его банановыми листьями.

Лодка индейца оказалась довольно тяжелой, и негр, помогавший ему тащить ее на гору, всю дорогу страшно охал, стонал, пыхтел и кряхтел, между тем индеец, не чувствовавший, по-видимому, почти никакой усталости, только подтрунивал над ним.

Наконец лодка была занесена на гору, где находился шалаш Косталя, и положена вверх дном возле шалаша.

-- Уф! -- произнес, отдуваясь, негр, с наслаждением присаживаясь на лодку и утирая рукавом рубашки обильно струившийся с лица пот. -- Слава Богу, уцелел!.. Думал -- совсем задохнусь!..

-- Руки, ноги отвалятся, спина треснет, голова лопнет, последние мозги выскочат из нее! -- насмешливо договорил индеец, присаживаясь на другой конец лодки. -- Знаю я твои песни, которые ты заводишь при каждом небольшом усилии.

-- А ты разве совсем не устал? -- спросил негр, лениво потягиваясь.

-- Так... слегка. Я не из таких неженок, как ты, -- ответил индеец. -- Для меня почти все равно, что по ровному месту идти, что на гору взбираться, даже с ношей. Видишь, и дышу я почти так же ровно, как если бы мы неспеша шли по равнине и налегке... Но оставим эти пустяки. Давай-ка лучше поужинаем да ляжем спать. В моем "дворце" найдется кое-что. Пойдем туда, -- шутливо проговорил он, кивнув на свой шалаш.

Голодный негр с удовольствием принял это приглашение и поспешил последовать за товарищем, направившимся в шалаш.

Плотно поужинав, хозяин и гость растянулись на полу на мягкой и душистой траве и вскоре заснули под однообразный шум все ближе и ближе надвигавшегося наводнения. Впрочем, раньше заснул хозяин. Этот беспрерывный грозный шум совсем не беспокоил индейца, чувствовавшего себя в полной безопасности. Что же касается гостя, то тот довольно долго переворачивался с боку на бок: ему все казалось, что сквозь этот гул он слышит рев и вой ягуаров; это сильно пугало его. Но, в конце концов, успокоенный беззаботным храпом сладко спавшего хозяина, погрузился в сон и его гость. Между тем ягуары и в самом деле были близко. Спасаясь от наводнения, они также забрались было на вершину горы, но, учуяв там присутствие страшного для них охотника, трусливо сбежали с горы и мимоходом громогласно выразили свою досаду.


## Глава VI


## НЕОЖИДАННАЯ ПОМОЩЬ


Между тем дон Рафаэль быстро мчался по указанному ему кратчайшему пути к гасиенде Лас-Пальмас.

Мили две он ехал по местности, кое-где поросшей стройными пальмами, тянувшимися к небу своими пышными вершинами, и великолепными гуавами, распространявшими сильный аромат. От мерцания звезд, густо усыпавших все небо и еще не затемненных только что показавшейся луною, было достаточно светло, так что конь и всадник свободно могли различать дорогу и все встречавшееся на ней.

Ночь была тихая, и в этой тишине с особенной резкостью разносился сильный шум, точно от разбушевавшегося моря. Сначала этот зловещий шум доносился издалека и как бы отдельными порывами, теперь же он превратился в сплошной грохот, с каждою минутой все более и более усиливавшийся, и доносился оттуда, куда направлялся всадник.

Индеец предупреждал, что на этой дороге может угрожать опасность наводнения, все сметающего на своем пути. Ожиданием этого наводнения, вероятно, обычного в здешней местности явления, и объяснялись замеченные доном Рафаэлем странности: полное обезлюдение целой области и подвешенные в лесу на деревьях лодки. Очевидно, эти лодки были оставлены и так остроумно размещены на высоких деревьях для злополучных путников, которых могло захватить наводнение.

Дон Рафаэль ехал с востока на запад, то есть как раз навстречу наводнению. Лошадь всадника, судя по охватившему ее трепету, чуяла надвигавшуюся грозную опасность лучше своего хозяина и неслась во всю мочь. Молодой путник надеялся, что ему удастся добраться до гасиенды Лас-Пальмас раньше, чем его настигнет наводнение. Но вдруг, как на грех, его сильная лошадь стала замедлять свой быстрый до сих пор бег, бока ее раздуло и судорожно поводило, дыхание сделалось хриплым. Казалось, еще немного -- и бедное животное совсем остановится и упадет.

Как ни был отважен молодой офицер, но и у него невольно дрогнуло сердце, когда он понял весь ужас своего положения, если он лишится лошади. Пока он обдумывал, что тогда ему предпринять, лошадь совсем остановилась и, дрожа всем телом, видимо, готовилась упасть. Точно заявляя, к собственному огорчению, что не в силах более исполнять свою обязанность и прося в этом прощения, она повернула к хозяину голову с умными глазами и жалобно заржала. В это время послышались звуки большого колокола. Это был колокол гасиенды Лас-Пальмас, призывавший под свой спасительный кров путников, застигнутых наводнением.

-- Что это вы остановились тут и почему сошли с лошади, кабальеро? Уж не сбились ли вы с пути или не случилось ли чего с вашей лошадью? -- вдруг раздался за спиною молодого человека мягкий мужской голос.

Соскочивший с лошади дон Рафаэль поспешил оглянуться. Он увидел перед собою средних лет человека, судя по одежде, погонщика мулов, но сидевшего на хорошей лошади. Погруженный в свои горестные мысли, а отчасти и из-за шума приближавшегося наводнения, офицер не слышал топота этой лошади, поэтому был сильно удивлен внезапным появлением незнакомца. Приятное, умное и вместе с тем открытое лицо этого человека сразу понравилось дону Рафаэлю, и он доверчиво ответил:

-- Я остановился потому, что с моей лошадью действительно что-то случилось. Должно быть, надорвалась от долгого и быстрого бега. Не знаю, что мне теперь делать?

-- Позвольте взглянуть на нее, -- проговорил незнакомец, поспешно соскочив со своей лошади. -- Я простой погонщик мулов, -- продолжал он, -- но хорошо знаю и лошадей и других домашних животных и, между прочим, довольно успешно занимаюсь их лечением.

-- Пожалуйста! -- поспешил изъявить свое согласие молодой офицер.

Погонщик подошел к его лошади, внимательно осмотрел ее, ощупал ее бока, прислушался к ее тяжелому хриплому дыханию и уверенно сказал:

-- Да, как я думал, так и есть: скопление застоявшейся крови в одном месте. Это я сейчас улажу и освобожу ее от этого. Подержите ее покрепче под уздцы и накройте ей глаза платком. Через минуту все будет в порядке.

Когда дон Рафаэль сделал, что ему было сказано, погонщик достал из кармана небольшой складной нож с острым, как бритва, лезвием. Этим ножом он одним ловким движением руки разрезал тонкую перепонку между ноздрями лошади. Испуганное животное с силою мотнуло головою и, громко взвизгнув от боли, взвилось было на дыбы, но, сдерживаемое сильною рукою своего хозяина и его ласковыми словами, тут же успокоилось, вероятно, поняв, что ничего худого ему не сделают, -- напротив, даже принесут пользу.

-- Ну, теперь ваша лошадь спасена и безостановочно пробежит во весь карьер еще несколько часов, -- проговорил погонщик довольным тоном, вытирая о траву свой нож и снова пряча его в карман. -- Позвольте узнать, куда вы едете, кабальеро?

-- В гасиенду Лас-Пальмас, -- ответил офицер и в свою очередь спросил: -- Скажите мне ваше имя, чтобы я знал, кого мне благодарить за спасение моей лошади и, быть может, меня самого?

-- Меня зовут Валерио Трухано, -- скромно ответил погонщик и продолжал: -- Человек я маленький и не совсем удачливый в жизни. Но я утешаю себя тем, что по мере сил и возможности исполняю свой человеческий долг, а все остальное предоставляю на волю Божию... Мне с вами по пути, кабальеро. Поедемте вместе. Но сначала позвольте попросить милосердного Бога избавить нас от надвигающейся опасности, потому что теперь только Он один и может помочь нам.

Пока дон Рафаэль, не решавшийся даже предложить вознаграждение этому славному человеку за его помощь, усаживался на совершенно уже оправившегося своего коня и готовился снова пуститься в опасный путь, Трухано опустился на колени, снял с головы свою широкополую, сильно поношенную шляпу, поднял глаза к ярко сверкавшим на безоблачном небе звездам и громким, проникновенным голосом прочитать псалом, начинавшийся словами:

"Из бездны взываю к Тебе, Господи! Господи, услышь глас мой!".

Затем он также вскочил на свою лошадь, и оба всадника быстро поскакали прямо навстречу грозной опасности. Сквозь зловещий шум и рев разыгравшейся стихии продолжали слабо прорываться призывные звуки колокола, торопившие запоздалых путников.


## Глава VII. ДВЕ СИЛЬФИДЫ


Как известно, зима в южных широтах заменяется периодом ливней. Этот период там начинается в июне и кончается в октябре. В течение этого времени реки все более и более выступают из берегов, а к концу его, в октябре, все эти реки соединяются и, разлившись по обширным равнинам, образуют необозримые озера. И, разумеется, пока желтые, насыщенные песком и илом воды не успокоятся в этих озерах, они в бешеном натиске сметают все, встречающееся на своем пути.

Такие озера, из которых местами выглядывают вершины затопленных деревьев, усеяны островками, то есть высокими плоскогорьями, так называемыми столовыми горами. Население деревень и гасиенд, расположенных на этих безопасных высотах, спокойно остается на месте, предварительно запасшись всем необходимым для своего существования. По самим озерам по вечерам шныряют во всех направлениях разукрашенные флагами всевозможные лодки и барки. В этих судах катается нарядная, веселая молодежь, оглашающая окрестности смехом, музыкою и пением.

На одной из таких высот стояла и гасиенда дона Мариано де Сильва, Лас-Пальмас. Это была обширная, богатая, образцово устроенная усадьба, обведенная довольно высокой белой каменной оградой.

Господский дом своим фасадом с множеством окон, защищенных красивыми зелеными жалюзи-ставнями, смотрел на равнину, раскидывавшуюся во все стороны. С равнины на гору вела широкая и отлогая, хорошо утрамбованная дорога, также замкнутая с обеих сторон белой каменной оградой. Сверху эта дорога упиралась в монументальные ворота, а внизу -- в другие, более легкие, но двойные, которые вели во внутренний двор гасиенды. Вообще вся усадьба представляла собою настоящую крепость, которая, в случае надобности, могла выдержать какую угодно осаду. К гасиенде примыкали обширные плодоносные земли и леса.

В одной из богато убранных комнат второго этажа гасиенды одевались к ужину обе хозяйские дочери: восемнадцатилетняя Гертруда и шестнадцатилетняя Марианита. Обе девушки были одарены той исключительной красотою, которою отличаются креолки, и их недаром называли лас-пальмасскими сильфидами.

Приколов к лифу палевого платья ярко-красный бант и этим довершив свой туалет, Марианита подошла к открытому окну и стала смотреть на равнину, между тем как ее старшая сестра, покрытая, точно мантией, своими только что распущенными длинными, густыми черными волосами, полулежала в легком плетеном кресле, ожидая, когда волосы "отдохнут" и их можно будет укладывать под гребенки.

-- Все еще никого не видно: ни дона Фернандо, ни дона Рафаэля, между тем скоро уже будет совсем темно! -- досадливым тоном проговорила Марианита. -- Кажется, я совсем напрасно так вырядилась.

-- Не горюй, твой Фернандо наверное не замедлит приехать, -- утешала старшая сестра младшую.

-- Ты говоришь это так спокойно потому, что не ожидаешь жениха, как ожидаю я! -- с живостью возразила Марианита. -- Ты, должно быть, и понятия не имеешь о том, что значит любить? Я от ожидания готова прийти в полное отчаяние, а ты ведешь себя точно деревянная кукла и даже не спешишь одеваться. Хороша невеста!.. Ах, вот, наконец, и всадник! -- быстро перешла она на другой тон и указала рукой в окно.

-- А на какой он лошади? -- спросила Гертруда, в больших темных глазах которой мелькнул огонек.

-- Увы! Этот всадник не на лошади, а на муле! -- разочарованно воскликнула Марианита. -- Да, это не красивый рыцарь, который разогнал бы нашу скуку, а какой-то священник... Впрочем, был же у нас недавно молодой падре. Он не хуже кого другого играл на мандолине и красиво пел разные песенки. Может быть, и этот... Едет прямо к нам... несется вскачь... Вот увидал меня, кланяется... Придется, пожалуй, сойти вниз и поцеловать его руку, -- с легкой улыбкой добавила девушка.

-- А не едет ли вслед за ним еще кто-нибудь, вроде твоего Фернандо? -- процедила сквозь зубы Гертруда тоном, в котором слышались скука и разочарование.

-- Еще?.. Да и в самом деле кто-то едет, и тоже очень спешит, -- ответила Марианита, снова выглянув в окно. -- Ну, это какой-то погонщик с целым десятком нагруженных мулов. Он погоняет их изо всех сил и также направляется сюда. Что бы это значило? Уж не случилось ли чего особенного? Эти люди точно спасаются от какой-то опасности... Да, наверное, что-то случилось, -- с все возрастающей тревогою продолжала девушка. -- Слышишь, Гертруда, какой шум поднялся на дворе? Как только священник въехал во двор, вся наша челядь взбудоражилась и загалдела. Должно быть, священник привез какую-нибудь дурную весть... Господи! Уж не готовятся ли напасть на нашу гасиенду эти разбойники-повстанцы? Говорят, они...

-- Как тебе не стыдно, Марианита, называть разбойниками людей, которые поднялись на защиту своей свободы и во главе которых стоят лучшие люди?! -- с негодованием прервала сестру Гертруда.

-- Да как же они не разбойники? -- возразила Марианита. -- Ведь они ненавидят испанцев, а в наших с тобой жилах течет испанская кровь, притом и наши женихи испанцы. Я так люблю своего...

-- Мне кажется, ты только воображаешь, что любишь его, -- снова перебила Гертруда. -- Истинная любовь выражается совсем не так, как у тебя.

-- Ну, уж позволь мне самой решать, люблю я его или нет! -- горячо возразила Марианита. -- Во всяком случае, я собираюсь стать его женою и не хочу, чтобы у нас с ним были разные убеждения. Да и наш отец...

Вдруг раздавшиеся на дворе звуки набатного колокола положили конец опасной беседе сестер, -- опасной потому, что она коснулась темы, которая тогда в Мексике часто превращала самых близких людей во врагов и поселяла раздор в семьях, разделяя их на два противоположных лагеря.

Услыхав звуки колокола, Марианита бросилась было к дверям, чтобы спуститься вниз и узнать, что случилось, но была остановлена внезапным появлением горничной, которая, вся запыхавшись, испуганно вскричала, едва успев переступить порог комнаты:

-- Спаси нас, Пресвятая Дева Мария!.. На нас надвигается наводнение!.. Вода уже подступает... она совсем близко!..

-- Наводнение?! -- в один голос испуганно воскликнули сестры.

Марианита в ужасе крестилась, а Гертруда, вдруг изменив своей напускной сдержанности, вскочила с кресла и, подбирая на ходу обеими руками свои роскошные волосы, подбежала к окну. Выглянув, она невольно воскликнула:

-- Спаси, Господи, Рафаэля!

-- Спаси, Господи, Фернандо! -- вторила ей с дрожью в голосе младшая сестра.

-- Спаси, Господи, всех, кого застигнет в пути наводнение! -- воскликнула, в свою очередь, горничная и в утешение своей младшей госпожи поспешила сказать ей: -- Насчет дона Фернандо не беспокойтесь, сеньорита: он прислал одного из своих вакеро к дону Мариано с известием, что прибудет сюда завтра в лодке... Ну теперь мне нужно бежать опять вниз: я там нужна, -- прибавила она и поспешно вышла из комнаты.

-- Приедет в лодке! -- радостно повторила вся просиявшая Марианита. -- Слышишь, Гертрудочка: Фернандо приедет в лодке! Ах, как это будет весело! Мы отправимся ему навстречу в нашей парадной барке, убранной пестрыми флагами и цветами. Я непременно упрошу папу...

Но, взглянув на сестру, она невольно прикусила язык и устыдилась своей эгоистичной радости. Гертруда, полуприкрытая своими роскошными волосами, стояла на коленях перед изображением Мадонны.

-- Прости меня, моя дорогая Гертрудочка! -- сквозь слезы виновато проговорила она, опускаясь на колени рядом с сестрой и целуя ее в низко склоненную голову. -- Прости мне, что я в своей радости не заметила, что творится с тобой... Так ты, значит, любишь дона Рафаэля?

-- Не знаю... Могу сказать только то, что если бы он умер, умерла бы и я, -- произнесла еле слышным голосом Гертруда, подняв голову и повернув к сестре свое прекрасное, но теперь смертельно бледное лицо.

Марианита бросила взгляд на лицо сестры и продолжала самым нежным тоном:

-- Вижу, вижу, что любишь. Не бойся, дорогая Гертрудочка, Пресвятая Дева Мария помилует и спасет его. Я вместе с тобой помолюсь за него, -- в порыве жалости и непоколебимой детской веры прибавила девушка и также молитвенно возвела к небу руки.

-- Взгляни, пожалуйста, Марианиточка, опять в окно: не едет ли еще кто... Может быть, и Рафаэль... Я чувствую, что он... Но сама не могу, -- попросила через некоторое время прерывистым голосом Гертруда, не меняя своего коленопреклоненного положения перед священным изображением.

Марианита тотчас послушно поднялась, утерла платком заплаканные глаза и снова подошла к окну. Золотистая дымка, покрывавшая до сих пор равнину, сменилась пурпурно-фиолетовою. Но не было видно больше ни одного живого существа.

-- Никого больше нет, -- заявила Марианита. -- Вернее всего, дон Рафаэль был заранее предупрежден о грозящей опасности и явится потом в лодке, -- добавила она, чтобы успокоить сестру.

-- Нет-нет, этого быть не может! -- возразила Гертруда с не свойственной ей страстностью. -- Я чувствую... я уверена, что он должен быть непременно сегодня вечером... даже ночью. Он пренебрежет всеми опасностями, лишь бы... Наверное он уж близко... Смотри хорошенько, милая Марианиточка, во все стороны... Мои глаза застилаются слезами, и я сама ничего не могу разглядеть. Смотри как можно внимательнее. Он должен быть на своем любимом коне... Ах, как я люблю этого благородного боевого коня, который столько раз выносил своего господина целым и невредимым из самых жарких схваток с врагами! Сколько раз я снимала со своей головы цветы, чтобы украсить ими прекрасную гриву этого чудного коня... О Пресвятая Дева Мария! О сладчайший Иисусе! Спасите моего дорогого Рафаэля...

Пока происходила эта беседа между сестрами, наводнение продолжало свое пагубное дело. К частым и резким ударам набатного колокола стал примешиваться громоподобный гул быстро надвигавшейся воды, которая уже начала заливать равнину. В воде эффектно отражались двойные отблески: золотистого серпа луны, только что появившейся на безоблачном небе, и красноватых сигнальных огней, зажженных по распоряжению дона Мариано на плоской кровле гасиенды и на ее вышке, чтобы указать путь тем, кто, быть может, еще бродил по равнине и искал спасения от воды. Таким образом, слух и зрение злополучных путников были предупреждены о грозной опасности и находившиеся еще в отдалении могли вовремя вернуться назад; тех же, которые уже находились вблизи гасиенды, звуки колокола и блеск огней должны были ободрить.

Марианита, продолжавшая наблюдать в окно, сообщала сестре все, что замечала снаружи. Когда наводнение уже захватило все пространство, которое наблюдательница могла охватить взглядом, и волны со страшным шумом стали яростно разбиваться о подошву горы, увенчанной гасиендой, перед ними показались два всадника, несшиеся во весь карьер.

Наблюдательница тотчас же заметила их и испуганно вскричала:

-- Гертруда, Гертруда, сюда, прямо наперерез воде, вихрем несутся два всадника!.. О Господи, вдруг они опоздают?.. Наши с вышки машут им руками... А вот несколько наших вакеро также понеслись верхом вниз по шоссе, навстречу им... У каждого из них в руках лассо, чтобы, вероятно, бросить его, если кто из всадников будет тонуть... Да лучше подойди сама к окну, Гертруда. Я не знаю, кто эти всадники. Может быть, один из них дон Рафаэль. Крикни ему погромче... твой голос сразу ободрял бы его, и оп...

-- Ах нет, мне не вынести такого ужасного зрелища! -- со стоном отозвалась старшая сестра. -- Я могу только молиться о спасении... Смотри лучше ты одна, Марианита, и говори мне, что увидишь.

-- Оба всадника на темных лошадях, -- продолжала передавать свои наблюдения младшая сестра, сама трясясь, как в злейшей лихорадке. -- Один из них невысокого роста и одет, как погонщик мулов...

-- А другой? -- нетерпеливо прервала сестру Гертруда.

-- Другой -- гораздо выше и сидит на лошади совсем прямо, точно едет на прогулку...

-- А каков он видом?.. Лицо его? -- снова перебила Гертруда умоляющим голосом.

-- Лицо?.. -- запнулась было Марианита, но тотчас же продолжала: -- Впрочем, теперь я вижу и его лицо. Он очень красивый, с черными усами и благородными чертами лица. На его черной шляпе блестит золотой шнур... Он совсем спокоен, точно не видит никакой опасности. По-видимому, это очень храбрый...

-- Это он, он! -- голосом, полным радости и отчаяния, воскликнула Гертруда.

И быстро вскочив на ноги, она бросилась было к окну, но в двух шагах от него лишилась сил и беспомощно упала на пол.

Марианита кинулась к ней на помощь, но Гертруда отстранила от себя сестру и сказала ей слабым голосом:

-- Продолжай, пожалуйста, свои наблюдения, Марианита, и говори мне... О Господи, спаси его!

-- Спаси их, Пресвятая Дева Мария! -- прошептала и Марианита. Затем, подойдя к окну, она снова принялась смотреть в него. -- Вот они барахтаются в воде, -- продолжала она задыхающимся от волнения голосом. -- Но пока вода еще не так глубока, едва доходит до колен лошадям... Они бегут по ней... еще несколько скачков, и они будут у наших нижних ворот... Ах нет, нет, не успевают: вода становится все глубже и глубже!.. Вот они уж поплыли... кони и всадники держатся по-прежнему спокойно... Тот, который поменьше ростом, даже что-то запел, но что именно, никак не разберу. (Девушка высунула из окна голову и прислушалась). Ах, теперь слышу, слышу! -- воскликнула она. -- Он поет: "В руки Твои, Господи, предаю дух мой!.." Иисус Мария! -- вдруг пронзительно вскрикнула она. -- Я их больше не вижу... вода совсем покрыла их!

На несколько мгновений в комнате наступило мертвое молчание, нарушаемое лишь доносившимися снаружи грохотом вод и криками людей, желавших оказать помощь боровшимся с грозной стихией.

Старшая сестра лежала ничком на полу, а младшая стояла около нее на коленях и, содрогаясь всем телом, тихо шептала молитвы.

Но вот младшая поднялась, подошла к окну и снова выглянула в него.

-- А, теперь я опять вижу их! -- радостно воскликнула она. -- Но в седле остался только один... тот, высокий, с черными усами, а другой, поменьше, несется по воде без лошади... Вот высокий поймал его, поднял и положил поперек своей лошади... Какая, однако, у него сила: поднял взрослого человека, как ребенка!.. Да и конь его, должно быть, такой же сильный: борется с волнами и несет на себе сразу двоих... Вот он приближается с ними к ограде и... О Пресвятая Дева, неужели Ты дашь погибнуть этому храброму кабальеро, который так мужественно борется не только за собственную жизнь, но и за чужую?

-- Это он, он, Рафаэль! -- с гордостью воскликнула Гертруда, начиная, наконец, приходить в себя и приподнимаясь. -- Кто же еще в состоянии совершать такие подвиги?

Но появившаяся было у нее надежда снова исчезла, когда Марианита, задыхаясь от волнения, вдруг крикнула:

-- Господи, какой ужас! На них несется огромное дерево... оно налетит на них, и тогда они...

-- Святой архангел, имя которого носит он, защити его! -- воскликнула Гертруда, опускаясь на колени и простирая кверху дрожавшие руки. -- Матерь Божия, утиши ярость вод и спаси моего Рафаэля от гибели... Я пожертвую Тебе за его спасение свои волосы.

Креолки больше всего гордятся своими роскошными волосами и дорожат ими, как сокровищем. Поэтому Гертруда не могла принести за спасение своего возлюбленного большей жертвы. И эта жертва точно была принята, и мольба жертвовательницы услышана, потому что наблюдательница продолжала уже другим тоном:

-- Но, слава Богу, теперь они, наверное, будут спасены! Наши молодцы-вакеро остановили своими лассо дерево и крепко держат его. Храбрый кабальеро мог бы перебраться на это дерево, и вакеро тотчас подхватили бы его, но он, по-видимому, этого не хочет, потому что, должно быть, не желает покидать в такой опасности ни своего коня, ни спутника. Умный конь, вероятно, хорошо понимает своего хозяина. Он напрягает все свои силы и старается плыть вокруг дерева. Вот он уж и под стеною. Вакеро подхватывают его и всадников... Конь не отбивается, значит, понимает, в чем дело... Ну вот, и слава Богу, Пресвятой Деве и всем святым... Милая Гертрудочка, успокойся: все спасены! Недаром ты обещала отдать свои чудные волосы... Неужели тебе не будет жаль их? Ведь они стоят...

-- Чего бы они ни стоили, я с радостью отдам их за спасение Рафаэля! -- воскликнула в экстазе Гертруда. -- Он сам своими руками и снимет их с моей головы! -- восторженно прибавила она сквозь слезы, теперь уже слезы радости.


## Глава VIII. МЕЖДУ ДВУМЯ ОПАСНОСТЯМИ


Спасаясь от страшного охотника, ягуары покинули Столовую гору. Прыгнув в воду, они направились к ближайшим деревьям с целью забраться на какое-нибудь из них. Вскоре звери очутились как раз на одном из тех двух тамариндов, между которыми, в гамаке, крепко спал студент богословия, дон Корнелио Лантехас.

Среди ночи сладкий сон его внезапно был прерван. Молодой человек вдруг проснулся под влиянием какого-то внутреннего побуждения. Очнувшись, он увидел себя повисшим над огромным озером, мутные волны которого яростно шумели всего в нескольких дюймах под ним. При этом неожиданном зрелище студент невольно испустил громкий крик ужаса. Точно в ответ, над его головой тотчас же раздалось какое-то злобное фырканье и шипенье. Взглянув наверх, молодой человек не мог сразу понять, в чем дело; страшно испуганный, он неподвижным взором продолжал смотреть на бурлившие вокруг него воды.

Когда к нему вернулась, наконец, способность рассуждать, он догадался, что попал в полосу наводнения, понял теперь и причину отсутствия населения и значение подвешенных к деревьям лодок.

Положение было очень незавидное. Плавать дон Корнелио не умел, да если бы и умел, то едва ли решился бы на попытку переплыть озеро, которое, как ему казалось, простиралось от одного горизонта до другого.

В довершение ко всему молодой человек вскоре почувствовал, что не только под ним и вокруг него, но и над ним витает грозная опасность. Подняв инстинктивно голову, он увидел несколько огненных точек, похожих на горячие уголья. Вглядевшись в огненные точки, студент понял, что это должны быть глаза каких-нибудь хищных зверей, скорее всего ягуаров; вряд ли другое животное могло взобраться на дерево по совершенно гладкому стволу.

Положение злосчастного студента оказывалось не только отчаянным, но прямо безвыходным: внизу -- вода, по всей вероятности, еще не достигшая наивысшего уровня и ежеминутно готовая добраться до гамака; вверху -- кровожадные звери, которые, быть может, из боязни не решатся напасть на него сами, зато и ему не позволят подняться к ним.

В таком положении молодой человек был осужден провести остаток ночи, и немудрено, если этот остаток показался ему целой вечностью. Разумеется, он ни на одну минуту не мог сомкнуть глаз.

Наконец наступило утро, которого с таким нетерпением и с такой тоскою ожидал несчастный богослов. Но и утро не принесло ему никакого утешения. Напротив, оно указало еще на одну опасность, которой в ночной темноте он не мог видеть. Оказалось, что на вершине дерева сидели не только ягуары, но и другие не менее страшные живые существа -- огромные змеи, обвивавшие своими длинными хвостами ствол дерева и свешивавшие вниз свои отвратительные головы с разинутыми пастями, в каждой из которых, среди острых зубов, шевелилось смертоносное жало.

Совершенно подавленный этой новой опасностью, дон Корнелио опять обвел полными отчаяния глазами безграничную водную поверхность в слабой надежде найти выход из ужасного положения, в котором он очутился. Но вокруг ничего не было видно, кроме крутившихся мутных вод, по которым там и сям неслись вырванные с корнями деревья с цеплявшимися за них, полумертвыми от страха, волками, лисицами и другими крупными и мелкими дикими животными. Высоко в воздухе парили орлы-стервятники, коршуны и другие пернатые хищники, испускавшие при виде близкой добычи пронзительные крики алчности.

Отвернувшись от этой безотрадной картины, дон Корнелио взглянул на ягуаров, притаившихся в листве тамариндов. Ясно было, что эти звери борются между страстным желанием наброситься на лежавшего под ними человека, чтобы полакомиться им, и страхом за собственную жизнь. Временами голодные звери даже зажмуривали глаза, чтобы не видеть находившегося у них под носом лакомства, которое может оказаться для них роковым. Змеи же, отвратительные головы которых продолжали раскачиваться над молодым человеком, беспокойно то сжимали вокруг дерева свои кольца, то снова разжимали их; должно быть, и эти пресмыкающиеся чувствовали себя не совсем хорошо среди зверей и человека и тоже не знали, что им предпринять.

Машинально стянув над собою складки широкого гамака и крепко поддерживая их обеими руками, богослов старался лежать совсем неподвижно. Он боялся пошевелиться или крикнуть, чтобы его движение или звук голоса не побудили зверей и гадов наброситься на него.

Так прошло более часа, как вдруг над поверхностью немного успокоившихся вод разнеслись звуки, походившие на рожковые, но более грубые, глухие и хрипловатые. Эти звуки испускал Косталь из своей раковины. Индеец вместе с негром плыл в лодке по желтым волнам разлива и этими звуками желал дать знать о себе студенту, которого разыскивал.

Дон Корнелио, обративший внимание на эти звуки, поспешил взглянуть в ту сторону, откуда они исходили. Он вскоре увидел подплывавшую лодку с двумя людьми, гребцом и кормчим. Гребец время от времени опускал весла и подносил ко рту раковину, после чего и раздавались звуки, поразившие молодого человека.

При виде пловцов дон Корнелио не мог больше терпеть и крикнул им, призывая на помощь.

-- А, подает голос! Значит, еще жив! -- заметил Косталь, тонкий слух которого сразу уловил этот крик, хотя до дерева, на котором сидел тот, кто кричал, было еще довольно далеко. -- Надо поспешить! -- добавил индеец, сильнее налегая на весла. -- Но где он тут?.. А, вижу, вижу; он в том вон гамаке, который висит над водою, а над ним звери и гады. Вот так положение!

Индеец невольно расхохотался, и этот хохот, также донесшийся до дона Корнелио, несмотря на всю его неуместность, показался студенту приятнее всякой музыки. Негр тоже хотел было рассмеяться, но тут же осекся, услыхав страшный рев ягуаров, возбужденных криком молодого человека и приближением лодки, в которой они увидели своих вчерашних преследователей.

-- Косталь, смотри, смотри, никак и тут опять эти проклятые ягуары?! -- испуганно закричал негр с искаженным от страха лицом.

-- Разве? -- удивился индеец. -- Значит, они вместе со студентом? Вот так штука!.. Эй, сеньор! -- крикнул он, приближаясь к тамариндам. -- С кем вы там в компании?

-- Со мною четыре ягуара и несколько змей! -- во всю мочь своих легких крикнул в ответ дон Корнелио.

-- Назад! Назад, Косталь! -- взвизгнул негр. -- Слышишь, там ягуары и змеи?!

-- Тем более мы должны выручить человека, -- спокойно проговорил индеец и еще сильнее заработал веслами, несмотря на отчаянные протесты негра.

Несколько минут спустя лодка очутилась возле гамака, в котором лежал дон Корнелио, повиснув между водою и зверями.

-- Потерпите еще немного, сеньор. Сейчас мы избавим вас от ваших приятных соседей! -- крикнул богослову индеец.

-- Отойти бы нам, Косталь, немножко в сторону да там и обсудить, что делать, -- лукаво посоветовал негр в тайной надежде, что, быть может, им удастся совсем ускользнуть от опасности.

-- Тут нечего и обсуждать, -- возразил индеец, стараясь удержать лодку возле гамака.

-- Вот и я говорю то же самое! -- обрадованно подхватил негр. -- Надо скорей отойти отсюда, да и...

-- Ну, я не это имел в виду, -- разочаровал его охотник и, схватив свой карабин, прибавил: -- Старайся удерживать лодку на месте, Клара.

-- А ты что хочешь делать, Косталь? -- тревожно спросил негр, взявшись за весло.

-- Хочу попробовать угомонить одного из этих красавцев... вот того, который больше всех будоражится... Не бойтесь, сеньор! -- обратился он к студенту. -- Я охотник на тигров и стреляю без промаха! Лежите смирно и не высовывайтесь из гамака!

Между тем ягуар-самец, вероятно, почуяв для себя опасность, принялся испускать такой страшный рев и с такой яростью сдирал своими железными когтями кору с дерева, что негр совсем помертвел от страха. Но вот раздался выстрел охотника: зверь с предсмертным воем свалился с дерева в воду и скрылся под ней.

-- Отводи скорее отсюда лодку, Клара! -- командовал охотник. -- Скорей! Скорей! Иначе самка прыгнет в нее!

С этими словами он приготовил свой длинный охотничий нож, готовясь встретить врага. Между тем негр, в страхе и впопыхах, никак не мог справиться с веслами, и лодка вертелась на одном месте.

Огорченная и взбешенная гибелью супруга, ягуариха с диким воем бросилась было на ближайшую к ней жертву -- неподвижно лежавшего в гамаке студента, но движение сильно заколебавшегося под ее тяжестью гамака принудило ее сделать второй прыжок прямо в лодку. Лодка от этого грузного толчка сразу перевернулась вверх дном, все ее седоки попадали в воду и скрылись в ней.

Но через мгновение они появились на поверхности. Негр вопил душераздирающим голосом и, лишившись остатков сообразительности, стремился в обратную сторону от индейца, которого сам же звал на помощь. Тем временем индеец, -- сильный, ловкий, превосходный пловец и никогда ни перед какой опасностью не терявшийся, -- заметил, что его трусливого товарища начинает настигать ягуариха. Сжав рукоятку ножа в зубах, охотник несколькими могучими взмахами рук мгновенно очутился между негром и хищницей, лицом к последней. Взгляды противников встретились. Глаза человека смотрели холодно и спокойно, а глаза зверя -- яростно и дико.

Вдруг охотник нырнул в воду. Пораженная его внезапным исчезновением, ягуариха с минуту неподвижно оставалась на месте, потом, вероятно, воображая, что ее противник утонул, бросилась назад к дереву, на котором продолжали сидеть ее детеныши. Но на некотором расстоянии от дерева она вдруг пронзительно взвизгнула и, барахтаясь, стала тонуть, точно ее втягивала водяная воронка. Немного спустя ягуариха снова показалась на поверхности, но уже брюхом вверх, и понеслась вниз по течению, вслед за своим супругом, труп которого, вскоре после погружения в воду, также всплыл на поверхность. Из ее распоротого бока потоками лилась алая кровь, окрашивая вокруг нее желтые волны.

В свою очередь вновь появился на поверхности и охотник. Он был цел и невредим и даже ухитрился опять вложить свой нож в висевшие у него на поясе кожаные ножны. Быстро догнав отнесенную в сторону лодку, он снова перевернул ее дном вниз и, придерживая за край, направил ее в ту сторону, где плавали вывалившиеся из нее весла. Он выловил их, взобрался потом в лодку и направился к барахтавшемуся в воде негру, которому также помог влезть в лодку. После этого он снова направил лодку к гамаку, на помощь студенту, который, забыв о своем опасном положении, с изумлением и восхищением смотрел на подвиги индейца.

Когда студент, при помощи того же индейца, был благополучно перемещен из гамака в лодку и она стала отходить от этого места, негр вдруг обратился к индейцу с вопросом:

-- Косталь, что ж мы так и бросим шкуры ягуаров? Ведь за них дадут, по крайней мере, двадцать долларов!

-- Ну, лови их и получай за них хоть вдвое больше! -- ответил охотник.

-- Да я не умею с ними обращаться, -- жалобно произнес негр. -- Да и как их выловишь? Может быть, звери еще живы. Ведь тогда они меня...

-- А не умеешь и боишься, так сиди и молчи, -- перебил охотник и, обратившись к дону Корнелио, спросил: -- Куда прикажете доставить вас, сеньор?

Молодой человек, выразив индейцу свое восхищение его подвигами и благодарность за свое спасение, назвал себя и своего дядю, в гасиенду которого ему и хотелось бы попасть.

-- Ну, это довольно далеко отсюда и нам пришлось бы слишком долго плыть туда, -- сказал охотник. -- Позвольте лучше отвезти вас, сеньор, в гасиенду Лас-Пальмас. Она гораздо ближе, и ее хозяин, дон Мариано де Сильва, никому не отказывает в приюте. Вы у него отдохнете, а потом и отправитесь к вашему дяде.

Дон Корнелио оценил всю разумность предложения индейца и поспешил согласиться с ним. Косталь заставил негра взяться за весла, а сам стал управлять рулем, ловко лавируя между деревьями и другими предметами, плывшими по воде. Молодой человек сидел против него, и они вступили в беседу.

-- Скажите, пожалуйста, кто вы такой? -- начал дон Корнелио.

-- Что я индеец -- это вы и сами видите, -- ответил охотник, -- и мне остается только добавить, что я происхожу по прямой линии от касиков когда-то могущественного племени цапотеков. Раньше служил охотником на тигров у вашего дяди, дона Матиаса де Цанки, а в настоящее время нахожусь на службе у дона Марино де Сильвы, в гасиенду которого вас везу. Там, повторяю, вы найдете приют, отойдете от пережитых вами волнений и... Кстати: ведь вы, вероятно, ехали сюда на лошади, где же она?

-- Наверное, погибла в воде, -- сказал молодой человек. -- Но я не особенно тужу о потере: она была уж слишком стара и не могла скоро бежать. Вот почему я и не успел вовремя добраться до гасиенды дяди.

-- А, вот оно что! -- произнес сочувственным тоном охотник. -- Да, ваше положение было не из завидных: Но вы не беспокойтесь: у дона Мариано много лошадей, и он вам даст любую из них. На ней вы потом и доберетесь до гасиенды дона Матиаса. Она находится в горах, довольно далеко, так что проделать туда путь пешком будет очень утомительно... Ах, да! -- вдруг прервал он сам себя. -- Мне еще нужно отыскать свой карабин. Он должен быть вот в том месте... Клара, держи правее. Еще... еще! Ну, теперь довольно.

Индеец встал на нос лодки, поднял вверх руки и, соединив их над головой, бросился в воду. Некоторое время его совсем не было видно, и только водяные пузыри, там и тут появлявшиеся на воде, показывали, где он отыскивает свой карабин.

Наконец на некотором расстоянии от лодки сначала показалась над водою голова индейца, потом и он сам. В одной руке он держал высоко над головою свой карабин, а другою греб по направлению к лодке. Взобравшись снова в лодку, он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы набрать в легкие воздух, потом, бережно уложив на дно лодки драгоценное для него оружие, приказал негру направить лодку к гасиенде Лас-Пальмас.


## Глава IX. ДВА ГОРЯЧИХ СЕРДЦА


Мы уже знаем, что отец Рафаэля, дон Луис Трэс-Виллас, был испанцем, но одним из тех умных испанцев, которые раньше других поняли необходимость политических уступок креолам, хотя бы таких, какие им сделал дон Хозе Итурригарай. Такие уступки были в интересах самих испанцев.

Дон Луис, состоявший офицером вице-королевской гвардии, был одним из самых убежденных сторонников Итурригарая, и когда последний был арестован и отправлен в Испанию, дон Луис понял, что такое насилие должно привести к полному разрыву между испанцами и креолами.

Получив известие о восстании Гидальго, дои Луис послал нарочного к своему сыну с приглашением немедленно приехать домой. Следуя этому приглашению, молодой капитан королевских драгун тотчас же исходатайствовал у начальства отпуск и отправился к отцу.

Нужно сказать, что за год перед тем дон Рафаэль на одном из блестящих столичных балов встретился с Гертрудой де Сильва, которую ее родители в первый раз вывезли в свет. Увидеть прелестную креолку и влюбиться в нее -- было для молодого человека делом одного мгновения. Раньше, хотя он и бывал в доме де Сильва, но ему не приходилось видеть этой девушки, потому что она воспитывалась в монастыре. Увидев же ее на балу, дон Рафаэль попросил ее родителей представить его ей и получил от них приглашение бывать у них.

Вскоре все заметили, что молодая парочка без ума друг от друга. Никто против этого ничего не имел; наоборот, все находили это в порядке вещей. Происхождение, состояние, лета, наружность, даже основные черты характера этой пары вполне подходили, чтобы составить образцовую во всех отношениях партию. Ожидалась скорая свадьба, но молодой офицер вдруг получил дальнюю командировку, семья де Сильвы вернулась в свою гасиенду, и все оборвалось.

В разлуке с девушкой дон Рафаэль стал терзаться злейшими сомнениями в ее взаимности. В сущности, им не пришлось даже объясниться друг с другом. Дон Рафаэль, по юношеской робости, все откладывал это объяснение со дня на день; когда же, наконец, он твердо решился сделать признание, появилась командировка, и в последнее, прощальное, свидание, происходившее на глазах у всех, он не решился высказать девушке того, что у него было на сердце.

Сомнения молодого человека все росли и росли, и в конце концов он внушил себе мысль, что совершенно недостоин такой прелестной во всех отношениях девушки, как Гертруда де Сильва, что он только вообразил, будто и она отвечает ему взаимностью, и что поэтому лучше всего постараться забыть ее.

В это время священник-воин, Гидальго, поднял знамя восстания против владычества испанцев. Дон Рафаэль, с детства усвоивший либеральные идеи своего отца, а также и то, что дон Мариано с дочерью тоже страстно мечтали об освобождении своей страны, решил стать под знамя Гидальго. Кстати, молодой человек надеялся, что это великое дело отвлечет его от любовной тоски или славная смерть на поле брани навсегда избавит его от сердечных страданий.

Но в это время он получил приглашение отца немедленно приехать к нему. Дон Рафаэль понял, что отец призывает его с целью уговорить примкнуть к делу Гидальго. Это, а главное, вновь вспыхнувшая надежда опять увидеть Гертруду и узнать свою судьбу, заставило молодого человека лететь сломя голову из столицы Мексики, где он в то время находился, в отдаленную Оахаку.

Нарочный отца должен был вернуться к своему хозяину на несколько дней раньше, чем мог прибыть сам дон Рафаэль; последнему нужно было еще хлопотать об отпуске и перед отъездом побывать кое у кого в столице. Нарочный привез дону Луису письмо от его сына, в котором тот, извещая о своем скором приезде, просил отца сообщить дону Мариано де Сильва, что он, Рафаэль, надеется, по пути к родному дому, побывать в гасиенде Лас-Пальмас.

Эта весточка наполнила невыразимою радостью сердце Гертруды и подняла упавший было дух девушки. В продолжительной разлуке с тем, на кого девушка уже смотрела, как на своего будущего мужа, она вся истерзалась, думая, что ошиблась в нем, тем более, что от него столько времени не было никаких вестей. Только взглянув друг другу в глаза, снова увидевшиеся молодые люди поняли, что они ошибались не тогда, когда верили в свою взаимную любовь, а в то время, когда стали сомневаться в ней.

Прибытие молодого человека, на которого в доме дона Мариано смотрели, как на будущего члена семьи, и чудесное его спасение были отпразднованы в тот же вечер веселым ужином, обильно орошенным старыми испанскими винами. А на другой день, в честь того же радостного события, перед обедом было устроено веселое катанье по новообразовавшемуся мутно-желтому озеру. Роскошно убранной, раззолоченной баркой под красным шелковым наметом управляли сами сестры де Сильва. Нежные и нарядные девушки, украшенные живыми цветами и сами точно цветы, оказались отличными гребцами. На корме, у руля, для управления баркой, сидел один из служащих гасиенды, а пассажирами были сам дон Мариано и его молодой гость.

Эту барку сопровождала другая, попроще, в которой, кроме обыкновенных гребцов, находился средних лет человек в дорожной одежде полудуховного покроя и оседланный мул. Это был тот самый священник, которого Марианита накануне видела спасающимся от наводнения и который переночевал в гасиенде.

Обе барки шли по направлению к Сиерре. Достигнув ее, вторая барка пристала в удобном месте к горам. Из нее вышел священник, которому тотчас же вывели мула. Взобравшись на спину мула, священник снял шляпу, поклонился тем, которые сидели в первой барке, и стал подниматься на гору. Это был знаменитый Морелос.

Повернув в сторону от гор, первая барка встретилась с лодкой, в которой индеец и негр везли в гасиенду нового гостя, также только чудом спасенного от гибели, дона Корнелио Лантехаса.

И этот исстрадавшийся путник был радушно принят под гостеприимный кров гасиенды Лас-Пальмас.

В этот же день дон Мариано, которому младшая дочь сообщила что-то по секрету, дал возможность старшей дочери и дону Рафаэлю некоторое время побыть наедине.

Склонявшееся к вечеру солнце золотило вершины гранатовых деревьев, ярко-красными цветами которых Гертруда и Марианита любили украшать свои черные волосы и на ветвях которых раскачивались пестрые попугаи; в открытые окна несся из сада смешанный аромат всевозможных цветов.

Гертруда, трепетавшая от счастья видеть своего возлюбленного наедине и в ожидании того, что он скажет ей, делала вид, что углублена в вышивание белого шелкового шарфа. Но сильная дрожь в руках выдавала волнение девушки, и она, отложив работу в сторону, стала молча смотреть в окно. Это была последняя вспышка девичьей гордости, последнее усилие отстоять свою позицию перед тем, как сдать ее. Молчал и дон Рафаэль, не зная, как извлечь на свет то, что он чувствовал в душе и сердце.

-- Гертруда, -- набравшись, наконец, смелости, начал он, -- я только что говорил с вашим отцом... Я сказал ему, что не мог дождаться того момента, когда опять увижу вас, что я пренебрег многими опасностями и что...

Он замолчал, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

-- И что же ответил вам мой отец? -- спросила трепетавшая девушка, пряча раскрасневшееся лицо за распущенным веером, которым она обмахивалась точно от жары, между тем как в комнате было довольно прохладно.

-- Он ответил, -- продолжал молодой человек, когда снова обрел дар слова, -- что лично сочувствует мне, но предоставляет решение вопроса вам. И вот я со страхом и трепетом ожидаю вашего приговора, -- заключил он, опускаясь на колени перед девушкой и склоняя голову.

В ожидании ответа молодой человек очень нервничал. Этот человек, который бесстрашно шел навстречу опасности, был так мил для девушки, что она, замерев от блаженства, несколько мгновений безмолствовала. Наконец из-за веера послышался ее тихий, нежный голос:

-- Как-то раз -- не очень давно -- одна девушка молила Пресвятую Деву спасти знакомого ей человека от угрожавшей ему опасности и за исполнение своей горячей мольбы дала обет, что если тот человек будет спасен, она пожертвует Пресвятой Деве самое драгоценное из того, что имеет, -- свои волосы... Как вы думаете, дон Рафаэль, не доказывает ли этот обет ее любви к тому человеку? И потом: если тот человек отвечает ей взаимностью, -- на что она втайне надеется, -- то не повредит ли ей в его глазах исполнение этого обета? Ведь, быть может, именно только из-за ее волос он и обратил на нее внимание, а без них она потеряет в его глазах всякую привлекательность, и он...

-- О нет, совсем напротив! -- с жаром прервал молодой человек. -- Во-первых, прекрасную женщину любят не за одни ее волосы, а во-вторых, после такой жертвы любимая женщина сделается любящему ее человеку еще дороже.

-- В таком случае, -- продолжала девушка, -- отрежьте собственными руками мои волосы.

С этими словами она сняла с головы гранатовые цветы и вынула из волос высокую черепаховую гребенку вместе с золотыми шпильками. Роскошные волосы тотчас же свободными волнами окутали всю фигуру молодой девушки. Взяв затем со стола небольшие золотые ножницы, девушка подала их молодому человеку.

-- О Гертруда, Гертруда! -- воскликнул он, прижимаясь пылающими губами к ее руке. -- Разве я в состоянии буду сделать это да еще такими маленькими ножницами?

-- Если вы любите меня, то должны помочь мне исполнить мой обет, -- твердо проговорила девушка. -- Ножницы я сейчас принесу другие. Эти действительно малы, и вам пришлось бы слишком долго возиться.

Она с живостью сорвалась с места, перекинула всю массу волос на одну руку и бросилась в соседнюю комнату. Через минуту она вернулась с большими стальными ножницами, и жертвоприношение началось.


## Глава Х. СТРАШНАЯ ВЕСТЬ


Пока только что описанное происходило в гостиной, Марианита сидела на вышке. Не желая мешать старшей сестре, судьба которой решалась в эту минуту, младшая в то же время пользовалась случаем потихоньку высмотреть сверху, не покажется ли лодка с доном Фернандо, которого с таким нетерпением ожидала девушка.

А в кабинете хозяина шла следующая беседа между доном Мариано и погонщиком мулов, Валерио Трухано, оказавшим в пути такую большую услугу дону Рафаэлю и в свою очередь спасенному последним от гибели.

Погонщику мулов, впоследствии так прославившемуся в войне за освобождение Мексики, было лет сорок, но, благодаря тонким чертам и приятному выражению лица, он казался моложе. Среднего роста, плотный, пропорционально сложенный, он казался здоровым и сильным человеком с уравновешенным характером.

Трухано уже давно был знаком с доном Мариано и всегда имел доступ в его дом. Все любили и уважали этого замечательного человека за его честность, кротость, скромность, истинную религиозность и человеколюбие. Пример последнего он проявил по отношению к тому же дону Рафаэлю, с которым накануне встретился в первый раз, и не мог думать, что тот на другой же день отплатит ему за его услугу. Так относился он и ко всякому, с кем ему приходилось сталкиваться; хорошо обращался он и с животными. Ни у кого так спокойно и сытно не жилось мулам, как у Валерио Трухано.

Тот караван навьюченных мулов, который успел благополучно избежать гибели в воде и нашел приют в гасиенде дона Мариано, принадлежал именно Валерио Трухано. Последний сначала лично провожал своих мулов, но дорогой задержался в одном месте также из-за какого-то доброго дела и потому отстал от них.

-- Так и вы решили посвятить себя делу освобождения родины? -- спросил дон Мариано, предлагая гостю обычную в Мексике послеобеденную сигару.

Последний с видимым удовольствием принял сигару, сначала понюхал ее, потом ловко откусил своими крепкими зубами кончик и, тщательно раскурив с другого конца, сделал несколько сильных затяжек, и только после всего этого ответил на заданный ему вопрос:

-- Да, решился, и я, несмотря на то, что это святое дело сильно запачкано теми, которые во имя его пролили столько крови совершенно невинных испанцев. Самый жестокий из этих негодяев Антонио Вальдес...

-- Антонио Вальдес?! -- с удивлением воскликнул дон Мариано. -- Да ведь это, если не ошибаюсь, один из вакеро дона Луиса Трэс-Вилласа, отца дона Рафаэля.

-- Он и есть, -- подтвердил Валерио. -- Дону Рафаэлю еще ничего не известно о злых подвигах этого человека, и я не хотел тревожить его, а потому ничего и не сообщил ему.

-- А если дону Луису будет угрожать серьезная опасность от этого человека? -- спросил дон Мариано.

-- Не думаю, -- поспешил ответить погонщик. -- Не может же быть, чтобы слуга решился причинить какую-либо неприятность бывшему хозяину, от которого ничего, кроме хорошего, не видал. Я слышал, что, уйдя от дона Луиса, он набрал себе шайку самых отчаянных головорезов, человек в пятьдесят, и свирепствует где-то в стороне... Вот кого я желал бы видеть повешенным вместо захваченных испанцами и казненных Лопеса и Арменты, честно боровшихся с действительными угнетателями... Но Вальдес -- человек очень ловкий, и, быть может, скорее моя собственная голова очутится среди них, нежели голова этого негодяя, -- с полной покорностью Провидению грустно добавил он.

-- Будем надеяться, что Бог не допустит этого, -- возразил дон Мариано. -- Очень жаль, что вы решили продать мулов и совсем прекратить свое дело. Вы говорите, что ваш старший помощник -- довольно надежный человек. Почему бы вам не поручить ему продолжать без вас ваше дело, а потом, по возвращении домой, вы опять сами занялись бы им?

-- Я не могу сделать этого, -- ответил погонщик. -- Мне необходимо продать всех мулов для того, чтобы иметь возможность удовлетворить своих доверителей. Меня сильно подвели некоторые люди, злоупотребившие моим доверием, и я из-за этого был вынужден влезть в долги...

-- А, вот что! -- с живостью прервал дон Мариано. -- Ну, это мы устроим. Скажите, сколько нужно, и я с удовольствием дам вам эту сумму. А потом, когда вы возвратитесь и устроите свои дела, мы сочтемся.

-- Благодарю вас, дон Мариано, -- с чувством произнес погонщик. -- Но я не знаю, когда вернусь, да и останусь ли еще жив, поэтому не могу, ради покрытия одних долгов, брать на свою совесть другие.

-- Да я и не стал бы считать это долгом, -- возразил де Сильва, -- а просто как бы лептою в пользу нашего общего дела.

-- Нет, дон Мариано, лично я и в таком виде не могу принять вашей помощи, -- с твердостью сказал погонщик. -- Еще раз очень признателен вам, но, повторяю... Однако у вас на дворе что-то случилось! -- вдруг прервал он сам себя и поспешил выглянуть в окно, возле которого сидел.

Действительно, на дворе гасиенды происходило нечто, всполошившее весь дом. Из гасиенды Дель-Валле через прилегавшие с севера горы прискакал один из старейших слуг дона Луиса Трэс-Вилласа, бывший когда-то дядькою дона Рафаэля. Он оказался смертельно раненым. Слуги де Сильвы сняли его с измученной лошади еле живым и осторожно положили на лужайку посреди двора.

-- Дона... Рафаэля... скорее... ко мне! -- прохрипел умирающий.

-- Дона Рафаэля!.. дона Рафаэля!.. Где дон Рафаэль? -- раздались взволнованные голоса.

Этот зов и поднявшаяся одновременно суматоха вызвали из дома не только того, кого было нужно, но и всех обитателей мужского пола, за исключением дона Корнелио Лантехаса, который после перенесенных потрясений впал в состояние, близкое к горячечному, и лежал в постели.

-- Боже мой, что это значит, Родригес? -- с нескрываемою тревогой спросил дон Рафаэль, наклоняясь над умирающим. -- Что с тобой? Почему ты здесь в таком виде?

-- Меня послал дон Луис, -- ответил слабым голосом старый слуга, -- звать вас на помощь... Антонио Вальдес... с шайкой разбойников... напал на гасиенду... умираю... Прощайте... Молитесь за мою душу!

Поток хлынувшей изо рта крови унес с собой последнюю искру жизни преданного слуги.

-- Боже, какая ужасная весть! -- воскликнул дон Рафаэль, сам бледный как смерть. -- Я должен проститься с вами, дон Мариано, и поспешить на помощь отцу.

-- Да, действительно, ужасно, -- согласился де Сильва. -- Жаль, что, как нарочно, сегодня ушел от меня индеец Косталь. Он был бы для вас очень полезен, как человек редкой храбрости и сметливости, хотя и слишком гордый, потому что происходит, по его убеждению, от касиков племени цапотеков, владевших когда-то чуть не всей Мексикой... Впрочем, у меня найдутся и еще дельные люди, которых я могу послать с вами.

Дон Мариано позвонил и приказал явившемуся на звонок слуге позвать управляющего гасиендой. Когда тот явился, де Сильва сказал ему:

-- Прикажите нашим вакеро, Аройо и Бокардо, немедленно оседлать своих лошадей, чтобы проводить дона Рафаэля до гасиенды Дель-Валле и вообще остаться в его распоряжении до тех пор, пока у него будет в них надобность.

-- К сожалению, я не могу исполнить вашего приказания, сеньор: оба эти вакеро вот уже несколько дней, как исчезли из гасиенды, -- ответил управляющий. -- Я все время собирался доложить вам об их исчезновении, но думал, что они скоро вернутся. Они и раньше пропадали на день, на два и потом возвращались. Я полагал, что они и в этот раз...

-- А, и эти тоже... Ну, в таком случае пусть Санхес...

-- Санхес лежит в постели, сеньор, -- продолжал докладывать управляющий. -- Его сбросила с себя дикая лошадь, которую он поймал и хотел объездить. При падении он повредил себе ногу, так что никак не может...

-- Жаль, это тоже очень дельный человек! -- с недовольным видом проговорил дон Мариано и, отпустив управляющего, обратился к гостю: -- Вот, видите, мой дорогой друг, недавно у меня было четверо людей, которых я мог бы предложить вам, а теперь не осталось ни одного. Есть, правда, еще разные слуги, но из них ни один не годится для вас. Мне очень совестно, что я не в состоянии...

-- Не беспокойтесь, пожалуйста, дон Мариано, -- с оттенком нетерпения прервал молодой человек. -- До дома я доберусь и один, а у отца, наверное, найдутся люди, которым не достает только руководителя... Мне нужно скорее отправиться в путь. Позвольте только сначала проститься с сеньоритами.

-- Идите, идите к ним! -- с невольной улыбкой разрешил де Сильва и, крепко пожав молодому человеку руку, отпустил его.

Сестры теперь сидели вместе в гостиной и, обнявшись, плакали. Они уже знали все, что произошло на дворе, и оплакивали смерть верного слуги дона Рафаэля и привезенную им дурную весть. В особенности горевала Гертруда. Только начавший было распускаться перед нею бутон счастья теперь снова закрылся под ядовитым дыханием беспощадной действительности. А Марианита оплакивала горе сестры, которой так сочувствовала.

Когда дон Рафаэль пришел в гостиную проститься со своей невестой и ее сестрой, Марианита хотела оставить их вдвоем, но Гертруда удержала ее, сказав, что не имеет больше от нее тайн и может проститься с женихом при ней.

Прощание жениха и невесты было не только трогательное, но даже торжественное.

-- Злая судьба, -- говорила, между прочим, Гертруда стоявшему перед ней на коленях жениху, -- едва соединив нас, снова разлучает на неопределенное время. Возьмите, дорогой мой, одну из этих прядей моих волос и носите ее при себе, как талисман, который будет охранять вас от всех опасностей. Другую такую же я оставляю у себя. Теперь поклянитесь мне, что если вы когда-либо, где-либо и при каких бы то ни было обстоятельствах получите от меня эту вторую прядь, то это будет означать следующее: "Та, которая посылает вам эти волосы, знает, что вы разлюбили ее, но несмотря на это, она сама не в силах изменить своих чувств и желает еще раз видеть вас". Это странные и, пожалуй, даже страшные слова, дорогой Рафаэль, но я должна была их сказать, -- заключила молодая девушка.

-- Клянусь вам, -- пылко произнес молодой человек, -- исполнить ваше желание при каких бы то ни было обстоятельствах! Как только я получу эту драгоценную для меня прядь, я брошу все и тотчас же прилечу к вам на крыльях любви, чтобы на коленях уверить вас в неизменности моих чувств.

-- Ваша клятва будет записана на небесах, Рафаэль! -- торжественным тоном убежденно проговорила Гертруда и грустно прибавила: -- Но время бежит. Я не хочу больше задерживать вас. Идите и исполните свой долг. Возьмите вот еще этот шарф. Я вышила его для вас в то время, когда мы были в городе, и я каждый день ожидала того, что произошло только сегодня. Каждый стежок этой вышивки будет напоминать вам мысль, вздох, молитву о вас вашей Гертруды. Прощайте или до свидания, если это будет угодно Богу, мой дорогой Рафаэль.

-- Да, мне пора... Я должен ехать, -- говорил как в бреду молодой человек, не поднимаясь, однако, с колен и покрывая руки невесты пламенными поцелуями.

Наконец Гертруда заставила его встать и убрать в нагрудной карман камзола шарф, в который она сама тщательно завернула прядь своих волос.

-- Идите же, идите, мой дорогой, возлюбленный жених, -- настаивала она, выдергивая свои руки, которые он не переставал покрывать поцелуями. -- Помните, что ваш отец нуждается в вашей помощи. Идите и исполняйте свой долг.

Она обеими руками обхватила его голову и крепко поцеловала в лоб, потом слегка подтолкнула его к двери. Молодой человек, как безумный, вылетел из комнаты, забыв даже проститься с сестрой своей невесты.


## Глава XI. ДОЛГ И ЛЮБОВЬ


Последние лучи заходившего солнца окрашивали в яркие переливчатые цвета небосклон, когда дон Рафаэль выехал из горного ущелья, по которому пролегала дорога от гасиенды Лас-Пальмас до гасиенды Дель-Валле, принадлежавшей отцу молодого человека.

Приближаясь к родной усадьбе, дон Рафаэль был удивлен зловещим безмолвием, царившим вокруг. Чувствуя что-то недоброе, молодой человек приготовил свою винтовку и выехал на вымощенную аллею, которая вела к господскому дому и с обеих сторон была окаймлена американскими кипарисами. В конце аллеи высилась каменная ограда. Тяжелые ворота посредине ограды бы полуоткрыты, но с обширного двора гасиенды не доносилось ни малейшего звука, и там не замечалось никакого движения.

Перед самыми воротами конь молодого всадника вдруг с громким ржанием метнулся в сторону. В сгущавшихся сумерках всадник не сразу мог разглядеть, что испугавший его коня предмет был человеческим телом, распростертым на земле, поперек въезда, и это тело было без головы.

Когда дон Рафаэль наклонился с седла, чтобы рассмотреть, чье могло быть это тело, из груди молодого человека тотчас же вырвался крик ужаса, горя, отчаяния и бешенства, не встретивший никакого отклика, кроме глухих отголосков. Это тело принадлежало его отцу, а отделенная от него голова оказалась подвешенной за волосы к перекладине ворот... Сын опоздал! Все было уже кончено!

Молодой человек смотрел безумными глазами на вздувшееся лицо. Да, это было знакомое, дорогое лицо отца, только сильно искаженное насильственной смертью!

Было ясно, что испанец дон Луис Трэс-Виллас пал жертвой разбойничьей шайки; жестоких рук этих "освободителей" не могли остановить ни либеральные политические убеждения старика, ни его всем известная доброта, ни его почтенные годы. Виновники этого злодеяния даже хвастались совершенным ими подвигом, судя по тому, что на одном из столбов ворот, под головой убитого, они начертали углем свои имена -- Аройо и Антонио Вальдес.

Долгое время убитый горем сын оставался совершенно неподвижным перед этим ужасным зрелищем, спрашивая себя:

"Где и когда я разыщу этих злодеев?.. А разыскать их я должен во что бы то ни стало!.. Буду всюду выслеживать их день и ночь, без остановки, без отдыха, пока и их головы не будут висеть здесь же... Но, -- являлся новый мучительный вопрос, -- как я могу после такого злодеяния принимать участие в борьбе?.. Нельзя же мне становиться под одно знамя с убийцами моего отца!.."

Молодой человек заключил свои мучительные размышления громким возгласом:

-- Иду вместе с Испанией! Так предписывает мне сыновний долг. Да здравствует Испания! Да погибнут все ее враги! Страшная смерть убийцам моего дорогого отца!

Сойдя затем с коня, сын благоговейно опустился на колени перед телом отца и торжественно произнес:

-- Клянусь тебе, дорогой отец, твоей священной для меня памятью, твоими седыми волосами, омоченными в твоей собственной крови, что я всеми способами, находящимися в моей власти, мечом и огнем, попытаюсь остановить в самом начале это преступное движение, устроители которого называют его восстанием за свободу Мексики, сопровождая свои подвиги бесцельными злодеяниями и лишая жизни таких людей, как ты, отец, не сделавший им ни малейшего зла! Молю Бога, да поможет Он мне сдержать мою клятву!

В этот момент словно кто-то невидимый повторил те слова, которые дон Рафаэль накануне слышал из уст Гертруды:

"Пусть все, поднимающие руку в пользу Испании, будут покрыты вечным позором! Да не окажется для них ни приюта, где они могли бы укрыться, ни женщины, которая улыбнулась бы им! Пусть каждый, изменивший своей родине, встретит со стороны той, которую любит, одно презрение!"

Но вместе с тем послышался и другой голос, говоривший:

"Исполняй свой долг, чего бы это ни стоило тебе!"

Глядя на изуродованные останки своего отца, сын внял лишь второму голосу и повторил клятву.

Один, в ночной тиши, он собственными руками вырыл в саду опустевшей гасиенды могилу, бережно уложил в нее тело отца, приставив к нему голову и положив на грудь покойного шарф Гертруды с прядью ее волос, затем тщательно зарыл могилу. После этого, преклонив колени перед могилой, он еще раз повторил свою клятву, потом сел на коня и, даже не заглянув в дом, направился в Оахаку, главный город провинции.

По прибытии туда дон Рафаэль поспешил явиться к губернатору этой провинции, дону Бернардино Бонавиа. Он хотел выпросить у него отряд солдат, чтобы с этим отрядом разыскать убийц отца и наказать их. К несчастью для молодого капитана, губернатор, при всем своем желании, не мог исполнить его просьбу. Во всей провинции уже были сильные беспорядки, начала волноваться и сама столица, гарнизон же ее был невелик и ослаблять его было бы очень рискованно.

Выслушав доводы губернатора, дон Рафаэль поневоле должен был согласиться с их разумностью и уйти от него ни с чем. Остановившись в гостинице, он стал наводить справки, нельзя ли как-нибудь обойтись и без содействия губернатора, и узнал, что в окрестностях города один из испанских офицеров, капитан дон Хуан Вальделас, набирает добровольцев, которых было уже около сотни.

Недолго думая, молодой человек поскакал к этому офицеру и в нескольких словах изложил ему свое дело. Вальделас отнесся к нему с полным сочувствием и тут же согласился отдать в его распоряжение не только свой отряд, но и самого себя.

Оба офицера во главе хорошо вооруженного отряда добровольцев в тот же день пустились на поиски разбойников.

Посланные вперед разведчики, которым дон Рафаэль обещал хорошую награду, донесли, что Антонио Вальдес со своей шайкой засел на одной горе, недалеко от гасиенды Дель-Валле. Разыскав там Вальдеса, дон Рафаэль и Вальделас заставили его принять бой. При первой же стычке разбойничья шайка дрогнула и была рассеяна, но сам Вальдес успел скрыться, и его нигде не могли найти.

Дон Рафаэль, нисколько не обескураженный этой неудачей, дал себе слово во что бы то ни стало поймать и наказать убийцу своего отца и энергично продолжал его преследование.


* * *


Целых две недели дон Рафаэль с отрядом гонялись за разбойником и попутно имели немало стычек с бродившими повсюду бандами инсургентов, но Вальдеса, казалось, и след простыл.

Вдруг в один туманный вечер он совершенно неожиданно снова появился перед роялистами во главе новой, довольно многочисленной и лучше вооруженной шайки. Произошла горячая кровавая схватка, кончившаяся опять победой испанцев.

Сам Вальдес снова бежал с поля битвы. Вероятно, он уже считал себя в безопасности, как вдруг его догнал всадник, в котором он, к ужасу, тотчас узнал своего смертельного врага, капитана Трэс-Вилласа.

Вальдес обернулся и выстрелил из пистолета, но промахнулся. В следующее за тем мгновение мститель набросил на него лассо, которым умел пользоваться не хуже любого вакеро, стащил его с лошади и, разогнав своего коня, поволок полузадушенного врага за собой по земле.

В ту же ночь голова Антонио Вальдеса оказалась подвешенной за волосы на воротах гасиенды Дель-Валле, на том самом месте, где за две недели перед тем висела голова владельца этой гасиенды. Дон Рафаэль оставил на этих воротах надпись, свидетельствующую о том, что клятва сына, данная на могиле отца, была исполнена.

Эта первая жертва несколько утолила у молодого человека жажду дальнейшей мести, и он стал поспокойнее. Зато в его сердце снова пробудились задремавшие было на время другие чувства. Он чувствовал необходимость оправдать в глазах семьи де Сильвы свое поведение, которое должно было сильно смущать эту семью. Ведь как-никак, а Гертруда, хотя и не объявленная официально его невестой, все же была ею перед Богом и перед совестью самого Рафаэля. И он решил повидаться и объясниться с девушкой, которую продолжал искренне любить. Но разные непредвиденные препятствия все не позволяли ему исполнить это решение. Между тем Гертруда, не видя его самого и не имея от него никаких известий, сильно страдала.


## Глава XII. ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ


Оба капитана, Трэс-Виллас и Вальделас, сделали из гасиенды Дель-Валле нечто вроде крепости, для которой они выпросили у губернатора три старых, но еще годных пушки и достаточное количество зарядов, и учредили в этой крепости свою, так сказать, главную квартиру. К ним отовсюду стали стекаться добровольцы, и это давало им возможность вести серьезную борьбу с инсургентами.

Дон Рафаэль узнал, что, кроме уже известного ему второго убийцы его отца, Аройо, был и третий, неразлучный товарищ последнего, -- Бокардо. Они оба служили в качестве вакеро у дона Мариано де Сильвы и скрылись от него, как докладывал дону Мариано его управляющий, за несколько дней до прибытия дона Рафаэля в гасиенду Лас-Пальмас.

Покончив с Вальдесом, дон Рафаэль начал разыскивать его пособников. Находясь со своим отрядом в окрестностях гасиенды Лас-Пальмас, он не раз порывался заехать туда, чтобы, наконец, откровенно высказаться перед доном Мариано и Гертрудою, но его все останавливала ложная гордость.

Так прошло два месяца со времени смерти дона Луиса.

Остальные двое его убийц продолжали ускользать от мстительной руки его сына. Но вот распространился слух, что они покинули провинцию Оахаку и со всей своей шайкой отправились на север, чтобы примкнуть к армии Гидальго. Узнав об этом, дон Рафаэль вернулся в свою крепость, где во время его отсутствия командовал капитан Вальделас, и нашел там приказ главнокомандующего вице-королевской армией, предписывавший капитану Трэс-Вилласу немедленно возвратиться в его полк.

Прежде чем во исполнение этого приказа отправиться в такой дальний путь, молодому человеку страстно захотелось побывать в гасиенде Лас-Пальмас и открыть там свою душу. Но и на этот раз злая судьба не пожелала, чтобы он переступил порог этого гостеприимного дома с мирными намерениями. Появилась новая преграда.

Когда дон Рафаэль на своем неизменном коне и во главе небольшого отряда подъезжал к воротам гасиенды Лас-Пальмас, на него вдруг налетела целая шайка всадников разбойничьего вида, вождь которой крикнул:

-- Смерть изменнику!

В то же время выстрелом из пистолета он так сильно ранил лошадь молодого капитана, что та упала на месте. Благодаря своей храбрости и ловкости, дон Рафаэль не растерялся. Мгновенно высвободившись из стремян упавшей лошади, он вскочил в седло оказавшейся рядом с ним лошади одного из своих рядовых, который, будучи тяжело ранен, свалился с нее. Отбиваясь саблей от нападавших, часть которых уложил на месте, и распорядившись подобрать раненого, храбрый капитан стал быстро отступать в горы, куда разбойники не решились последовать за ним.

Вот какая была устроена ему встреча перед гасиендой Лас-Пальмас, в которую он стремился с самыми мирными намерениями! Эта встреча и потеря любимого коня острой болью отозвались в его сердце. Он счел это как бы предзнаменованием, что нужно действовать иначе, чтобы попасть в гасиенду.

Узнав, что во главе напавших на него находились Аройо и Бокардо, дон Рафаэль тут же отправил одного из своих людей в свою гасиенду к капитану Вальделасу с просьбой немедленно прислать ему полсотни хорошо вооруженных людей и одну из пушек для того, чтобы силою войти в гасиенду Лас-Пальмас. Сам же он со своими восемью солдатами, в ожидании просимого отряда, остался в одном из горных проходов, защищенных самою природой от внезапного нападения.

По мере того как проходило время, бурлившая в доне Рафаэле кровь все более и более успокаивалась, и ему сделалось неловко при мысли, что он готовится к акту насилия по отношению к отцу любимой девушки. В нем снова началась борьба между двумя противоположными чувствами -- любовью и долгом.

Настоит ли он на своем требовании о немедленной выдаче ему убийц его отца или, в случае отказа в этом требовании, ворвется в гасиенду и сам захватит их, или же откажется от такого намерения, -- все это будет одинаково дурно. Голос долга и голос любви говорили одинаково убедительно. Кого же слушаться?

Эта мучительная борьба еще не кончилась в душе молодого человека, когда ему прислали подкрепление. Появление свежих сил заставило его принять окончательное решение. Он обнажил саблю, и, приказав трубачу протрубить сигнал выступления, двинулся к гасиенде Лас-Пальмас.

Приблизившись на известное расстояние к воротам гасиенды, дон Рафаэль выслал вперед трубача, который, протрубив установленный сигнал для переговоров, громогласно предложил от имени капитана королевской армии, Трэс-Вилласа, дону Мариано де Сильва немедленно выдать живыми или мертвыми бунтовщиков Аройо и Бокардо.

Бледный, как привидение, с бурно бьющимся сердцем, ожидал дон Рафаэль ответа. Но вокруг царило полное молчание: вызов остался как бы незамеченным.

Между тем в гостиной дома де Сильва происходила следующая сцена. Дон Мариано и обе его дочери сидели под окном, выходившим к воротам и защищенным железною решеткой. Перед ним, с кинжалами в руках и с угрожающим видом, стояли Аройо и Бокардо.

-- Так, значит, дон Мариано де Сильва, постоянно хвастающийся своей дворянской честью и своим гостеприимством, теперь хотите нарушить то и другое и выдать нас? -- насмешливо говорил Аройо, вертя кинжалом перед своим бывшим хозяином.

-- Вовсе нет, -- проговорил дон Мариано. -- Но ведь...

-- Вы хотите сказать, что этот дьявол в капитанском мундире может ворваться в гасиенду и взять нас силой? -- грубо прервал его бандит. -- Но против этого есть сильное средство, и это средство у вас в руках.

-- Какое же? -- не без удивления спросил дон Мариано.

-- А, какое? -- с циничным смешком повторил разбойничий атаман. -- Вы притворяетесь, что не знаете! Ну, хорошо, я открою вам его. Ведь всем известно, что этот предатель влюблен в вашу дочь, донью Гертруду, и хоть он и изменник, но едва ли допустит, чтобы она погибла.

-- Моей дочери угрожает гибель! -- снова удивился дон Мариано. -- Но от чего же? -- не без тревоги спросил он.

-- Да вот хоть бы от этого! -- с новым циничным смехом ответил Аройо, указывая на свой кинжал. -- Как только этот предатель ворвется сюда, чтобы схватить нас, ваша дочь тотчас же познакомится с этой игрушкой. Да несдобровать и вам самому вместе с другой дочерью. Поняли теперь, уважаемый дон Мариано?

Трепетавшие девушки с испугом прижались к отцу. Дон Мариано тоже невольно вздрогнул и стал придумывать выход из создавшегося положения. В это время вторично раздались звуки трубы и голос глашатая. Дон Мариано, ничего не придумав, не знал, что ему делать.

-- Тысяча чертей вам на голову! -- крикнул бандит, подступая еще ближе к бывшему хозяину. -- Что же вы медлите? Подойдите к окну и крикните этому нетерпеливому черту то, что я вам сказал. Идите же, иначе я!.. -- и он с угрожающим видом взмахнул кинжалом.

Дон Мариано понял, что бандит не шутит. Встав с своего места и нежно отстранив от себя крепко прижавшихся к нему дочерей, он подошел к окну, открыл железную решетку и крикнул в окно твердым голосом:

-- Где начальник вашего отряда? Мне нужно сказать ему несколько слова.

-- Я здесь! -- ответил дон Рафаэль, выехав вперед.

-- Ах, это вы, капитан? -- голосом горькой иронии проговорил дон Мариано. -- До сих пор я знал дона Рафаэля Трэс-Вилласа как близкого друга, но не мог узнать его в человеке, который собирается разгромить дом, где его всегда так радушно принимали!

Бледное лицо молодого человека густо покраснело. Он собрал всю силу своей воли и ответил, с напускной резкостью отчеканивая слова:

-- А я вижу теперь в вас только человека, поддерживающего смуту и укрывающего в своем доме бандитов. В силу данного мне законным правительством права, я требую выдачи мне этих людей.

-- Никогда, ни в каком случае, я не выдал бы добровольно никого из тех, кто доверился бы мне! -- с твердостью ответил дон Мариано. -- А в настоящую минуту я даже и не могу сделать этого, потому что лишен самостоятельности действий. Люди, находящиеся под защитой моего крова, поручили мне объявить вам, что они убьют меня и моих дочерей, прежде чем вы переступите порог этого дома, чтобы захватить их. Наша жизнь находится в ваших руках, капитан Трэс-Виллас. Имейте это в виду, и пусть ваша совесть решит, как вам поступить.

Последние слова были произнесены уже таким грустным тоном, что сердце дона Рафаэля сразу смягчилось, а мысль о любимой девушке, находившейся под такою страшною угрозой, заставила молодого человека искать другого выхода из затруднительного положения, в котором он очутился.

-- Хорошо, -- проговорил он после некоторого раздумья, -- скажите бандиту Аройо, что мне нужно видеть его. Пусть он покажется. Даю честное слово, что ему нечего опасаться...

-- Вот и я! Что вам нужно от меня? -- с нахальным видом спросил Аройо, показавшись в окне рядом с доном Мариано. -- Но свое честное слово вы можете оставить при себе; оно для меня не стоит и плевка. Лучшей порукой в моей безопасности служат мои заложники.

С неописуемым гневом взглянул дон Рафаэль на убийцу своего отца. Наконец-то этот злодей находился на расстоянии руки, но все-таки он не мог схватить и уничтожить его! Огромным усилием воли поборов кипевшее в нем бурное чувство, он произнес резким голосом:

-- Мне нужно было только запечатлеть в моей памяти черты бандита Аройо, чтобы я мог узнать его, когда произойдет моя встреча с ним при других обстоятельствах. Тогда я поволоку его преступную голову по земле за своим конем и повешу ее на воротах гасиенды Дель-Валле, рядом с головой его достойного соучастника, Антонио Вальдеса...

-- Ну, такие любезности мне вовсе неинтересно слушать! -- прервал Аройо. -- Я лучше поговорю с другими при помощи вот этого! -- прибавил он, указав на свой кинжал и повернувшись от окна.

-- Стой! -- остановил его дои Рафаэль. -- Вот что я предлагаю тебе, если в твоем черном сердце осталась хоть искра -- не чести, -- ты с ней не знаком, -- а хотя бы храбрости: садись на лошадь, возьми какое хочешь оружие и выходи на поединок со мной.

-- Те-те-те, ловко придумали! -- воскликнул бандит с гаденьким смешком. -- Да что я за дурак, чтобы лезть прямо в пасть всей вашей своры!

-- Как дворянин, ручаюсь своей честью и, как христианин, призываю в свидетели самого Господа Бога, что ты будешь иметь дело только со мной, -- продолжал дон Рафаэль.

На одно мгновение Аройо призадумался, и казалось, что он примет этот рыцарский вызов. Но слава капитана Трэс-Вилласа, как одного из лучших бойцов, заставила его отказаться от вызова.

-- Не согласен! -- крикнул он.

-- А, презренный трус! -- прогремел негодующий голос молодого рыцаря. -- Запомни же ты теперь мои слова: клянусь памятью моего отца, погибшего от твоей руки, что если ты хотя одним пальцем дотронешься до сеньора Мариано де Сильвы или до его дочерей, то я отыщу тебя, где бы ты ни скрывался, и твоя казнь будет такова, что заставит ужаснуться даже таких злодеев, как ты! Не забывай этого! Я никогда не бросаю на ветер своих клятв!

Раздался трубный сигнал к отступлению, и через минуту отряд капитана Трэс-Вилласа стал отходить от гасиенды.

Через два дня разведчики дона Рафаэля донесли ему, что Аройо и Бокардо покинули гасиенду Лас-Пальмас. Они унесли с собой много дорогих вещей, но из хозяев никого не тронули, и куда скрылись, -- никто не знал.

Это донесение заставило дона Рафаэля вздохнуть свободнее: все еще любимая им девушка, ее отец и сестра были избавлены от власти разбойников. С облегченным сердцем он отправился в столицу Мексики, где стоял его полк.


## Глава XIII. ВОИН ПОНЕВОЛЕ


Читатель помнит, что студент богословия, дон Корнелио Лантехас, нашедший приют в гостеприимной гасиенде Лас-Пальмас, заболел после всего перенесенного им в пути. Проболел он более двух недель. Лихорадка перешла в горячку, и жизнь юноши не прервалась только благодаря заботливому уходу сестер де Сильва и тому, что среди служащих в гасиенде был человек, имевший некоторые сведения в медицине.

Когда богослов достаточно оправился, дон Мариано подарил ему одну из своих лошадей, которых у этого богатого гасиендатора было несколько тысяч. На этой лошади, сердечно распростившись со своими новыми друзьями, дон Корнелио и продолжал прерванный путь к дяде, гасиенда которого находилась не особенно далеко от владения дона Мариано. Побыв у дяди и исполнив поручение отца, студент поехал домой.

Обратный путь он совершил вдвое быстрее, так как теперь ехал не на старой разбитой кляче, а на молодой, сильной и быстроногой лошади.

Дон Корнелио окончил курс учения, и ему оставалось только сдать экзамен на получение ученой степени по богословским наукам. Когда наступило время, он, основательно подготовившись, отправился в вальядолидскую коллегию сдавать экзамен. На этот раз он ехал на старом муле, данном ему его отцом в обмен на молодую лошадь дона Мариано, которую скупой старик предпочел оставить у себя. Он внушил сыну, что будущему духовному лицу неприлично ездить на быстроногих конях, и сын, никогда ни в чем не перечивший отцу, согласился с этим. Вместе с мулом старик вручил сыну небольшое количество звонких долларов и дал целый ряд наставлений, как обращаться с мулом и долларами.

На третий день своего нового путешествия, на полпути в Вальядолиду, подъезжая к одному небольшому селению, он увидел продвигавшихся ему навстречу трех всадников, сидевших на лошадях. Ему не следовало бы забывать наставления отца, что его старый мул почему-то страшно боится всадников на лошадях, и нужно бы было его успокоить. Но богослов так был поглощен мыслями о предстоявшем экзамене, что совсем упустил это из виду. И вот случилось то, что, помимо воли и желания молодого человека, направило русло его жизни совершенно в другую сторону. Не сдерживаемый рукою своего хозяина, мул, при виде верховых, с такой стремительною быстротой шарахнулся в сторону, что всадник тут же слетел с него на землю и, ударившись головою о камень, лишился чувств.

Очнувшись, богослов увидел себя в полусидячем положении, прислоненным спиною к дереву, а возле себя -- встреченных им всадников. Один из них, по-видимому, был высшего сословия. Двое других относились к нему с особенной почтительностью. Мула не было, он с испугу поспешил удрать.

-- Сын мой, -- мягким, сострадательным голосом сказал всадник студенту, -- голова ваша сильно ушиблена, вы нуждаетесь в помощи и уходе а здесь, в этом селении, вы их не найдете. Садитесь на лошадь к одному из моих слуг, и мы вас доставим в гасиенду Сан-Диего; она недалеко отсюда. Там живут мои добрые друзья. У них вы найдете приют и уход. А о муле не беспокойтесь. Он едва ли далеко ушел. Я попрошу тамошних вакеро поймать его и доставить в гасиенду... Но скажите, -- кто вы и куда направляетесь?

Дон Корнелио назвал себя и сказал, куда и зачем едет.

-- А, так и вы готовитесь к тому же званию, которое имею я! -- проговорил с видимым удовольствием всадник. -- Позвольте и мне отрекомендоваться. Я -- недостойный служитель алтаря в церкви селения Каракуаро, Хозе-Мариа Морелос, -- имя, полагаю, вам совершенно неизвестно?

Дон Корнелио с изумлением смотрел на человека, назвавшего себя священником, одетого в штатское платье и вооруженного старой двустволкой и заржавленной саблей. В таком невзрачном виде появился перед ним тот самый человек, имя которого впоследствии покрылось неувядаемою славой.

-- А смею ли я спросить, куда направляетесь вы, сеньор патер? -- решил осведомиться, в свою очередь, студент.

-- Пока в гасиенду Сан-Диего, а потом -- к городу Акапулько, который мне приказано взять, -- ответил Морелос.

Этот ответ окончательно смутил дона Корнелио. Голова его сильно болела, в мозгу все стало путаться, и молодой человек подумал, что неверно понял своего собеседника.

-- Как взять?! -- воскликнул он. -- Да разве вы инсургент?

-- Именно инсургент, и не первый день, -- добродушно рассмеявшись, подтвердил Морелос.

Так как ни на священнике, ни на его спутниках не было тех дьявольских украшений, о которых говорил оахакский епископ, то студенту пришло на ум смелое соображение, что, должно быть, не все мятежники обречены. Это соображение побудило его принять предложение Морелоса и позволить отвезти себя в указанную гасиенду. Дальше он с ним, конечно, не поедет, да и в доме его друзей постарается пробыть недолго, следовательно, эти подозрительные люди не успеют повредить его душе.

Этими доводами дон Корнелио успокоил свою совесть и забившую было в ней тревогу. Однако быстрая езда и жаркие лучи полуденного солнца сказались на молодом человеке, и он снова впал в беспамятство и в таком состоянии был доставлен в гасиенду Сан-Диего.

Второй раз уже он пострадал в пути и каждый раз попадал под чужой кров совершенно больной. Хорошо еще, что повсюду находились сострадательные люди, бескорыстно помогавшие каждому страждущему.

К числу таких людей принадлежал и Морелос. Скажем несколько слов об этом замечательном человеке. Морелосу в то время было лет около сорока. Он родился в одном небольшом селении, в штате Вальядолид, близ городка Апатцингама. Селение это называлось Тальмехо, но впоследствии было переименовано в честь его знаменитого уроженца, в Морелию. Отец Морелоса был простым погонщиком мулов, ничего не оставившим сыну, кроме убогой хижины да двух десятков мулов.

В течение нескольких лет сын продолжал дело покойного отца, потом вдруг, неизвестно по какому побуждению, вздумал поступить в духовное заведение. Продав мулов, он со свойственным ему упорством засел за латынь и богословие. Осилив эти предметы и блестяще сдав экзамен, он был удостоен священнического сана, но долго не мог найти вакантного места и кое-как влачил свое существование. Наконец ему был предложен приход в Каракуаро. Селение это находилось в глухом захолустье, там не было священника. У Морелоса не было ни средств, ни протекции, и он вынужден был принять этот приход.

Там он и прозябал в нужде и безвестности, пока до него не донесся слух о начавшемся освободительном движении, во главе которого стал Гидальго, тоже бывший священник. Под предлогом поездки к своему епископу, Морелос отправился к Гидальго. По дороге туда его настигло наводнение, и он был вынужден укрыться в гасиенде Лас-Пальмас.

Гидальго, которому Морелос предложил свои услуги в качестве полкового священника, в шутку сказал, что для этого сначала нужно взять у испанцев хорошо укрепленный город Акапулько, и Морелос согласился.

В это-то вот время и произошла его встреча с доном Корнелио, который почему-то сразу понравился священнику-воину.

Но вернемся к нашему злополучному студенту и расскажем о том, что с ним произошло и будет происходить. Когда к нему вновь возвратилось сознание, он увидел себя лежавшим в постели, в незнакомой, довольно скудной обстановке в сравнении с обстановкой в гасиенде Лас-Пальмас. Возле него не было ни души, но снаружи доносился смешанный шум. Дон Корнелио с трудом поднялся с постели, и шатаясь, добрел до окна, выходившего во двор.

Он выглянул в окно и увидел, что весь двор был наполнен конными и пешими людьми. В лучах яркого солнца режущим глаза блеском сверкало всевозможное оружие: пики с пестрыми значками, сабли, ружья, пистолеты. Была даже пушка. Лошади фыркали, ржали и били копытами о землю, отмахиваясь хвостами от надоедливых насекомых. Люди громко разговаривали между собою. Словом, перед доном Корнелио открылась полная картина военного лагеря.

Молодой человек не мог долго держаться на ногах и был вынужден снова лечь в постель. Голова у него болела и кружилась, вместе с тем мучило любопытство, хотелось узнать, где он находится.

Наконец в комнату вошел человек, в котором дон Корнелио, напрягши свою память, узнал одного из слуг Морелоса.

-- Где я? -- поспешил он спросить у слуги.

-- В гасиенде Сан-Луис, -- ответил тот.

Больной снова напряг память и вспомнил, что его обещали доставить в гасиенду Сан-Диего.

-- А не в гасиенде Сан-Диего? -- задал он новый вопрос.

-- Нет, -- последовал ответ слуги. -- В гасиенде Сан-Диего мы пробыли только один день и вчера покинули ее. Мы должны были убраться оттуда из-за вас, сеньор...

-- Из-за меня? -- изумился студент.

-- Да, из-за вас. Там вокруг шныряли роялисты и чуть было не забрали нас в то время, когда вы во все горло кричали в открытое окно, что идете походом на самый Мадрид...

-- Я?! На Мадрид?! -- с еще большим изумлением вскричал огорошенный студент, вытаращив глаза и приподнимаясь на постели. -- Значит, это был бред?

-- Очень может быть, сеньор. Но, тем не менее, для нас это было крайне рискованно. Вы еще кричали, что уничтожите в Мадриде всех тиранов и при этом называли свое полное имя, а нашего генерала Морелоса величали... как это? погодите... Ах, да! -- генералиссимусом всей инсургентской армии. Там у нас было мало людей, ну вот и пришлось перебраться в эту гасиенду, где находится наша главная квартира. Генерал, разумеется, не мог оставить там такого ярого сторонника нашего дела, как вы, и приказал нам перенести вас сюда на носилках. Благодарите за это Бога, сеньор, потому что иначе вам несдобровать бы: роялисты наверное укокошили бы вас. Они уже оценили вашу голову в крупную сумму, забыл только в какую.

Дон Корнелио едва верил своим ушам, -- до такой степени все слышанное им от болтливого слуги противоречило его характеру, взглядам и убеждениям. Ему казалось, что все это он видит во сне, но, ущипнув себя, тут же убедился, что это самая реальная действительность.

-- По случаю громко высказанных вами слов и желания доказать их на деле, -- продолжал между тем слуга, -- генерал произвел вас в чин поручика и назначил своим личным адъютантом. Приказ уже написан и находится у вас под изголовьем. Генерал сам положил его туда. Ну, теперь позвольте мне удалиться, чтобы доложить генералу, в каком состоянии я вас нашел. Генерал сам навестил бы вас, но у него сейчас важный военный совет, поэтому он и приказал сделать это мне.

С этими словами слуга удалился, оставив дона Корнелио совершенно ошеломленным всем, что он узнал. Машинально сунув под изголовье руку, он действительно нашел там документ, подписанный командующим местной инсургентской армией, доном Хозе-Мариа Морелосом, о назначении его, Корнелио Лантехаса, поручиком этой армии.

Студента-богослова охватило полное отчаяние. В сильнейшем возбуждении он снова вскочил с постели и бросился к окну с твердым намерением во всеуслышание отречься от всякой солидарности с врагами Испании. Но судьба-насмешница и в этот раз сделала по-своему. Лишь только он открыл рот, у него в голове снова все спуталось и помутилось, и он бессознательно крикнул совсем не то, что хотел.

-- Да здравствует свободная Мексика! Смерть тиранам! -- громко раздалось из его уст в открытое окно и разнеслось по всему двору.

Сделанное усилие заставило его снова лишиться чувств, и он упал на пол. Когда через несколько часов он пришел в сознание, то увидел, что он опять в постели. На этот раз его окружали вооруженные люди, смотревшие на него с большим участием. Среди них он узнал самого Морелоса.

Один из этих людей дал ему что-то выпить, после чего больной тотчас же заснул крепким и более спокойным сном.


* * *


К Морелосу примыкали все новые и новые отряды партизан. Вскоре у него образовалась небольшая армия. С этой армией он делал удачные походы на окрестные городки, где находились правительственные склады оружия, амуниции, провизии и прочие необходимые предметы, так что его армия ни в чем не нуждалась.

Через два месяца после описанного нами священник-воин, еще ранее произведенный главнокомандующим над всеми партизанскими войсками сразу в генералы, очутился в окрестностях города Акапулько, расположенного на побережье Тихого океана. Гидальго шутя предложил Морелосу взять этот укрепленный город с довольно значительным гарнизоном. Морелос, как человек с железной волей, никогда ни перед чем не отступавший, серьезно приготовился совершить подвиг, казавшийся невозможным самому Гидальго.

Бывший студент богословия, а теперь офицер партизанских войск, Корнелио Лантехас, также находился вместе с Морелосом как его адъютант. За эти два месяца он совсем оправился от своей болезни и успел "обвоениться", по его собственному выражению, мало того, -- даже прослыть храбрецом, хотя, в сущности, вовсе не был воинственным и в минуты опасности всегда старался избежать ее.

Странность эта объясняется тем, что при первой стычке с неприятелем Лантехас находился рядом с доном Герменегильдо Галеано, одним из храбрейших партизанских вождей. Галеано сразу подчинил нового офицера своей нравственной силе и своими пронизывающими насквозь взглядами, которых тот страшился пуще вражеского оружия, заставлял его трепетать. Как всегда, Галеано бился в первом ряду, прокладывая своей тяжелой саблей в гуще противников широкий путь. Лантехас следовал за ним по пятам, и ему нечего было делать своим оружием. Поняв выгоду быть как бы тенью страшного Галеано, Лантехас во время стычек и настоящих сражений старался не отходить от него. И это ему всегда удавалось, так что часть действительной храбрости Галеано падала и на него.

В армии Морелоса находились и наши старые знакомые: индеец Косталь и негр Клара. Первый был старшим сигнальщиком, извлекавшим из своей морской раковины особенные, устрашавшие врагов "адские" звуки. Второго приставили к единственной имевшейся в армии Морелоса пушке и научили, как обращаться с ней. После нескольких уроков негр, к удивлению индейца, оказался отличным артиллеристом. Кстати сказать, эта пушка, названная "Эль-Ниньо" [Малютка] впоследствии также была прославлена в истории мексиканской революции.

Косталь кроме находчивости проявлял такую же храбрость, как Галеано, и почти всегда сражался тоже рядом с ним. Таким образом дон Корнелио находился как бы под защитой двух храбрецов, и их боевая слава отражалась и на нем. Но к чести этого подневольного воина нужно сказать, что такая случайная, незаслуженная слава сильно тяготила его, и он не знал, как отделаться от нее. Бежать из инсургентской армии он не решался из опасения попасть в руки роялистов, уже оценивших его голову и, конечно, всюду выслеживавших его.

Лантехас в нескольких пространных письмах описал отцу все свои приключения. Старик долго не отвечал. Наконец от него пришло коротенькое письмо, в котором он поздравлял сына с совершенными последними подвигами и уведомлял, что он испросил ему у вице-короля полное прощение, но с тем, чтобы сын немедленно покинул мятежников и поступил в ряды испанских войск.

Это сообщение заставило молодого человека сильно призадуматься. С одной стороны, ему очень хотелось бы покинуть бунтовщиков и перейти на сторону законного правительства, а с другой -- он боялся этого: ведь в правительственных войсках может не найтись для него таких защитников, как Галеано и Косталь, поддерживавших славу о его мнимой храбрости, и, что еще хуже, состоя в этих войсках, он в один несчастный день мог очутиться лицом к лицу со страшным Галеано. От одной мысли об этом в жилах подневольного воина стыла кровь.

Долго думал Лантехас, прежде чем прийти к какому-нибудь решению. В конце концов он остановился на мысли испросить хотя бы непродолжительный отпуск, чтобы навестить больного отца. Этот отпуск он надеялся потом продлить до бесконечности. Но Морелос наотрез отказал ему в отпуске, мотивируя свой отказ тем, что такой храбрый офицер, как Лантехас, необходим в его армии и что общественные обязанности выше семейных. А чтобы утешить его в этом отказе и поощрить к дальнейшей деятельности на пользу святого дела освобождения родины от испанского ига, он произвел храброго поручика в капитаны.

Таким образом, новоиспеченный капитан, на которого это быстрое повышение в чине произвело самое тягостное впечатление, был вынужден до поры до времени остаться в рядах бунтовщиков, как он продолжал называть Морелоса и его сподвижников.


## Глава XIV. ОБМАНЩИК


На следующий день после этого Морелосу доложили, что его желает видеть один человек, имеющий сообщить ему нечто очень важное. Морелос приказал позвать его, и когда тот явился, он увидел перед собою человека средних лет с холодным, неприятным лицом, в штатской, но довольно приличной одежде.

-- Кто вы и что вам нужно от меня? -- резко спросил Морелос у незнакомца, вид которого сразу не понравился ему.

Незнакомец осмотрелся вокруг, потом заговорил холодным, сдержанным тоном:

-- Мое имя Пепе Таго. Я не испанец, но состою на службе у Испании и, в качестве артиллерийского офицера, командую батареей в акапульской крепости... Эту крепость, как я слышал, ваше превосходительство желает взять?

-- Да, я намерен доставить себе это удовольствие, -- ответил с улыбкой Морелос.

-- Быть может, ваше превосходительство путает крепость с городом? -- продолжал посетитель. -- Город вам нетрудно будет взять, когда угодно, но крепость...

-- Нет, -- прервал Морелос, -- я нисколько не путаю и знаю, что город всегда в моей власти.

-- Да, взять его вам ничего не будет стоить, но удержать его за собой вы надолго не сможете, пока крепость в руках испанцев.

-- Знаю и это, а потому и не хочу брать город раньше крепости. Но я все-таки не понимаю, что вам угодно от меня?

По лицу посетителя скользнула нехорошая улыбка, и он продолжал каким-то особенным тоном.

-- А вот я и явился к вашему превосходительству, чтобы предложить... не говорю продать, а именно предложить, потому что я буду согласен на всякое вознаграждение... Кстати, ваше превосходительство имеет в своем распоряжении денежные средства?

Морелос уже хотел было выгнать этого неприятного человека, но зайдя в разговоре с ним так далеко, нашел нужным окончить начатое.

-- А разве вы не слышали, -- сказал он, -- что на днях я отнял у вашего генерала Париса, кроме восьмисот пленных, тысячи ста ружей и пяти пушек, десять тысяч долларов золотом? Как видите, у меня достаточно средств, чтобы купить хоть десять таких крепостей, как ваша. Вы же, вероятно, уже нуждаетесь...

-- Нет, ваше превосходительство, у нас нет да и не может быть ни в чем недостатка. Остров Рокета...

-- Тоже скоро будет в моих руках.

-- Может быть. Но пока он в руках испанцев и служит им вспомогательным портом, в который корабли постоянно доставляют все необходимое. Но перейдем к сути. Если я верно понял намек вашего превосходительства, вы согласны выдать мне тысячу долларов золотом за то, что я помогу вам овладеть крепостью?

Морелос на минуту задумался, но возможность взять так легко сильную крепость прельстила его, и он ответил:

-- Да, я согласен на эту сумму. Вы желаете получить ее целиком вперед? Так это...

-- Нет, ваше превосходительство, -- поспешил возразить предатель. -- Я понимаю, что вам нужна гарантия в верности моего предложения, и попрошу теперь только половину, а другую после занятия вами крепости.

-- Хорошо, я согласен на эти условия, -- сказал Морелос. -- Теперь, сеньор Таго, скажите, как вы думаете устроить сдачу мне крепости?

-- Сегодня ночью, от двух до пяти часов, я буду на дежурстве у решётки крепостных ворот. Помещенный на мосту фонарь послужит сигналом к вашему наступлению. Уговоримся теперь о пароле... Во главе наступления, конечно, вы будете сами, ваше превосходительство?

-- Разумеется. Вот пароль...

Морелос быстро написал на клочке бумаги два слова и вместе с пятьюстами долларов вручил предателю, который, раскланявшись, собрался было уходить. Вдруг к нему подошел Косталь, все время присутствовавший при переговорах в качестве телохранителя Морелоса. Остановившись перед предателем и пронизывая его насквозь своими черными глазами, индеец выразительно проговорил:

-- Теперь, сеньор, выслушайте меня. Клянусь духом тегуантепекских касиков, от которых я имею счастье происходить, что, если вы вздумаете нас предать, вам придется иметь дело со мной. И хотя бы вы, подобно акулам, нырнули на дно морское или, подобно ягуарам, укрылись в самых густых лесных зарослях, -- я всюду найду вас, и вы получите должное возмездие от моей руки. Запомните это, сеньор!

Предатель вздрогнул и смутился, но тут же оправился и воскликнул с искусственным смехом:

-- Не беспокойтесь, ни в акулы, ни в ягуары я не попаду!

Бросив эти слова, он поспешил удалиться.

-- Почему тебе вздумалось сказать ему это, Косталь? -- спросил Морелос, когда остался наедине с индейцем.

-- Я подозреваю в нем обманщика! -- тоном полной уверенности ответил последний.


* * *


Укрепленный замок Акапулько расположен на небольшом расстоянии от города и возвышается над ним. Сам замок возведен на вершине одного из утесов, окаймляющих Акапулькский залив, волны которого заполняют глубокие пропасти, зияющие с обеих сторон этого утеса, так что последний образует как бы мыс полуострова. Через пропасть с правой стороны переброшен высокий, узкий мост. Утес носит название Горное.

В указанную испанским офицером ночь, часа за два до рассвета, когда город и крепость были еще погружены в глубокий сон и царившее вокруг безмолвие нарушалось лишь плеском волн, разбивавшихся о подножия утесов вдоль берега, по направлению к крепости тихо скользили две мужские фигуры; это были капитан Лантехас и трубач Косталь. Добравшись до утеса, на котором высилась крепость, они по его скользким уступам стали карабкаться наверх, пока не достигли моста.

Очутившись на мосту, Косталь открыл дверцу в принесенном им фонаре, зажег при помощи огнива находившуюся в фонаре смоляную свечу и потом поместил фонарь на мосту так, чтобы свет падал на крепость. После этого офицер и трубач уселись в углу моста в ожидании появления Морелоса с войском.

-- Надвигается буря, -- заметил индеец, бросив взгляд на залив. -- Смотрите, как светятся акулы -- это всегда перед бурей. -- В заливе, почти у самого берега, действительно шныряло с десяток акул, -- в поисках добычи, освещая вокруг себя воду. -- Не дай Бог неопытному человеку попасть в эту прожорливую компанию! -- продолжал он после некоторого молчания. -- Не боюсь их только я, потому что знаю, как справляться с ними. Когда я был искателем жемчуга, мне не раз приходилось бывать в их компании... Что могут сделать акулы и тигры человеку, которому предназначено прожить век ворона!

-- Уж не в этом ли заключается тайна твоей удивительной храбрости, Косталь? -- полюбопытствовал Лантехас.

-- Может быть, -- ответил индеец с задумчивым видом. -- Всякая опасность так же сильно привлекает меня, как акул -- добыча. Это у меня врожденное. Но та храбрость, которую видели вы, капитан, происходит от моей неутомимой ненависти к испанцам, поработившим мою родную страну... Но теперь не время рассуждать об этом. Давайте лучше наблюдать за тем, что делается в воде. Вон, например, поглядите туда: не кажется ли вам, что к берегу подплывает человек?

Взглянув по указанному направлению, Лантехас действительно увидел рассекавшую руками волны фигуру с густой челкой низко нависших на лоб волос. Цепляясь обеими руками за неровности берега, фигура понемногу перебралась на берег и улеглась на нем, словно уставший пловец.

-- А разве это не человек? -- спросил Лантехас, с любопытством рассматривая очертания фигуры на песке. -- Это очень похоже на женщину... Погоди, она, кажется, плачет?

-- Нет, -- возразил индеец, -- это не человек. Но так как это существо действительно имеет женскую грудь, челку и почти человеческое лицо, остальные же части его тела -- рыбьи, то его называют "женщиной-рыбой", которая в самом деле издает звуки, похожие на плач.

Воспользовавшись случаем, индеец завел разговор о "сирене с распущенными волосами, указательнице сокровищ", и стал выведывать, как отнесся бы капитан к такому явлению, если бы увидел его. Лантехас откровенно сознался, что страшно бы испугался и поспешил бы скрыться.

-- Ну, значит, и с вами ничего не выйдет! -- с видом глубокого разочарования произнес индеец и замолк, погрузившись в свои думы.

Не решался продолжать беседу и офицер, смущенный последними словами индейца, и принялся молча следить за быстрыми движениями светившихся в воде чудовищ и за распростертой на прибрежном песке человеческой фигурой.

Штурм крепости должен был произойти со стороны, противоположной мосту, и оба наблюдателя напряженно прислушивались, не раздастся ли оттуда шум, похожий на наступление. Вдруг вся окрестность дрогнула от звука грянувшего пушечного выстрела, и женщина-рыба с громким визгом бросилась назад в воду.

-- Ого! -- радостно вскричал Лантехас, быстро вскакивая на ноги. -- Значит крепость уже взята?

-- Вовсе нет! -- возразил индеец.

-- Но этот выстрел?..

-- Этот выстрел означает, что тот предатель обманул генерала... Боюсь, как бы сам генерал не попал в ловушку!

Последовало еще несколько пушечных выстрелов, подтвердивших предположение индейца.

-- Что же нам теперь делать? -- растерянно спросил Лантехас.

-- Прежде всего уйти отсюда, -- ответил индеец.

Оба поспешно спустились с моста и укрылись в ущелье. Оттуда они увидели, как их солдаты в беспорядке бегут обратно в лагерь, и слышали, как Морелос, стоя с обнаженной саблей в руке посреди дороги, гремит во всю силу своего боевого голоса:

-- Назад, жалкие трусы!.. Вы хотите перейти через тело вашего генерала? Так вот он! Убейте его и идите!

Испугавшись и устыдившись голоса любимого командира, часть солдат вернулась и вновь бросилась на бастионы, охранявшие крепостные ворота, но картечный огонь, встретивший их со стен, часть уложил на месте, а остальных заставил обратиться в бегство.

Окончательно убедившись, что обманут, Морелос приказал трубить отбой. Эта была первая неудача, постигшая священника-воина в его многомесячной славной боевой деятельности.


## Глава XV. В ИСПАНСКОМ ЛАГЕРЕ


Было жаркое июньское утро, как раз перед началом периода дождей, когда в Южной Мексике особенно сильно печет солнце. Отвесные лучи его нагревали до степени тлеющей золы густую пыль Гуахапамской равнины, раскинувшейся в виде обширного амфитеатра среди обступающих ее гор.

В описываемое нами время эта равнина представляла безотрадную картину разрушения. Пылали дома, селения, и среди пожарища всюду лежали груды всякого имущества, наскоро вытащенного погорельцами из горевших жилищ. Там и сям валялись мертвые тела людей и лошадей, над которыми вились стаи прожорливых пернатых хищников. Из лесов выглядывали не менее жадные четвероногие, также привлекаемые надеждою на обильную добычу. Но те и другие, опасаясь близости людей, не отважились приступить к пиру.

В одной стороне равнины высоко развевался в воздухе испанский штандарт, указывая место расположения лагеря испанских войск. Далее, в том же направлении, за простым земляным валом, высились колокольни и купола нескольких церквей, испещренных пробоинами от пушечных ядер. Эти церкви находились в городе Гуапахаме, который уже четвертый месяц, с горстью защитников, стойко выдерживал осаду более многочисленного неприятеля. Осаждавших было полторы тысячи, а защитников -- не более трехсот. Но эти триста воодушевлялись героическим духом полковника Валерио Трухано.

Читатель, быть может, не забыл того честного и благочестивого погонщика мулов, который оказал дону Рафаэлю помощь, вылечив его лошадь, и который, в минуты опасности, всегда громогласно обращался за помощью к Богу. Такое же благочестие он сумел внушить и защитникам города, судя по тому, что из-за земляных укреплений до испанцев часто доносилось хоровое пение псалмов и гимнов.

На городских валах стояло несколько пушек с обращенными к испанскому лагерю жерлами. Все пространство между городом и лагерем было усеяно убитыми людьми и лошадьми, тела которых не успели еще убрать.

Заглянем сначала в испанский лагерь, где главнокомандующим был оахакский губернатор Бонавиа со своими помощниками, генералами Кальделасом и Регулесом.

Рано утром описываемого дня в лагерь возвратились из разведки двое верховых драгун. Они сопровождали третьего всадника в одежде вакеро. Последний вел на поводу великолепного коня.

Вакеро просил провести его к полковнику Трэс-Вилласу, к которому имел поручение. Драгуны привели его к одному из лучших шатров. Перед этим шатром стоял грум и усердно чистил верховую лошадь.

-- А как ваше имя? -- спросил грум у вакеро, когда тот попросил доложить о нем полковнику.

-- Хулиан, -- ответил тот. -- Я один из служащих в гасиенде Дель-Валле, и у меня есть важное поручение к полковнику Трэс-Вилласу.

-- Хорошо. Сейчас доложу полковнику, -- проговорил грум и исчез за пологом шатра.

В этот день испанское войско готовилось сделать пятнадцатый по счету приступ осажденного города, и полковник Трэс-Виллас собирался на военный совет по этому поводу. Когда грум доложил ему о прибытии посланного из гасиенды Дель-Валле, он приказал позвать его. Во все время своей разлуки с Гертрудой он питал тайную надежду на то, что девушка пришлет, наконец, ему весточку со словом любви и прощения. Поэтому прибытие человека с той стороны всегда сильно волновало его.

-- В чем дело, Хулиан? -- поспешно спросил он гонца. -- Надеюсь, в нашей гасиенде все благополучно?

-- Пока все слава Богу, сеньор, -- ответил вакеро. -- Только солдаты на гасиенде жалуются, что им нечего делать. Впрочем, известие, которое я привез вашей чести, быть может, даст им и дело...

-- Значит, ты привез мне известие о наших врагах?

Тон глубокого разочарования, звучавший в этом вопросе, произвел впечатление даже на грубоватую душу вакеро.

-- Да, есть и это, сеньор, -- поспешил сказать он. -- Но у меня имеется кое-что и другое. Наверное вам будет приятно узнать, что я привел с собой Ронкадора?..

-- Как... Ронкадора?!

-- Да, вашего любимого коня, сеньор. Вы сочли его убитым, но он оказался только раненым. Его выходили и вернули в нашу гасиенду.

-- Кто же сделал это?

-- Дон Мариано или, вернее, сеньорита Гертруда. Слуга дона Мариано, который привел Ронкадора, передал кстати и письмо вам...

-- Письмо?! Почему же ты молчал о нем до сих пор?

-- А потому, что до него дошла очередь только сейчас, -- пояснил вакеро. -- Вот оно, извольте получить, сеньор.

Достав из бокового кармана своей куртки небольшой пакетик, завернутый для сохранности в пальмовый лист, вакеро вручил его своему господину. Рука дона Рафаэля сильно дрожала, когда он принимал пакетик и нераспечатанным положил его на стол. Под напускным равнодушием молодой человек едва мог скрыть охватившую его радость. Сердце его замирало от блаженства. Он живо представлял себе, с каким наслаждением прочтет это дорогое письмо, когда останется один.

-- А о чем ты еще хотел сообщить мне, Хулиан? -- осведомился он. -- Говори скорее. Мне некогда.

-- Да вот насчет Аройо и Бокардо. Они со всей своей шайкой шныряют около нас, и сеньор Верегуи приказал мне передать вашей милости...

-- А, так эти бандиты еще целы и снова подбираются к нам! -- воскликнул дон Рафаэль. -- Передай поручику Верегуи, что я на днях приеду сам, и тогда мы займемся этими разбойниками. А теперь можешь уходить. Отдохни и отправляйся в обратный путь.

Лишь только посланный скрылся за пологом, дон Рафаэль с лихорадочной поспешностью схватил со стола письмо, но некоторое время продержал его в руке, не решаясь распечатать. Сердце молодого человека то усиленно билось, то замирало. Наконец он решился вскрыть пакетик. Из него выпал небольшой листок почтовой бумаги с несколькими строками, написанными тонким женским почерком. Строки эти содержали следующее:

"Обитатели гасиенды Лас-Пальмас не забыли любезности дона Рафаэля, оказанной им в весьма критических для них обстоятельствах, и надеются, что полковник Трэс-Виллас сочтет за знак их признательности восстановление здоровья благородного коня, который был любимцем капитана Трэс-Вилласа и которого они имеют удовольствие препроводить ему".

-- "Любезность!" -- с горечью воскликнул молодой человек, прочитав это коротенькое послание. -- Они называют это любезностью! Хороша любезность, которая основывалась на нарушении долга службы и клятвы, данной мною над оскверненным телом моего отца!.. Нет, нужно забыть этих людей! Они совершенно не понимают меня...

Однако, как ни был дон Рафаэль огорчен письмом, давшим ему совсем не то, чего он так страстно ожидал, он не разорвал и не бросил его, а положил в нагрудный карман мундира, как раз над сердцем. Может быть, это письмо писала и не сама Гертруда -- он не знал ее почерка, -- но все же оно написано, по всей вероятности, не без ее участия. Кроме того, кто, как не она, позаботился о Ронкадоре?..

Утешая себя такими приятными мыслями, дон Рафаэль поспешно направился в шатер главнокомандующего. По дороге молодой человек потрепал по крутой шее своего любимца, стоявшего около входа в шатер, и с удовольствием убедился, что конь, как и прежде, вполне здоров и крепок. В ответ на эту ласку Ронкадор весело заржал и потерся мордой о рукав мундира своего любимого хозяина.

Дон Рафаэль явился на военный совет последним. Там с нетерпением ожидали его и удивлялись, почему, всегда такой аккуратный, он так запоздал на этот раз.

-- А, вот и полковник! -- закричал Бонавиа, увидев входившего молодого человека. -- Я слышал, к вам прибыл откуда-то посланец. Он-то, вероятно, и задержал вас? Быть может, он привез вам вести, касающиеся нашего общего дела?

-- Да, генерал, -- ответил молодой человек, поздоровавшись с Бонавиа и с остальными. -- Поручик Верегуи, командующий в крепости Дель-Валле, сообщил мне, что те двое опаснейших бандитов Аройо и Бокардо, о которых я уже имел честь докладывать вашему превосходительству раньше, возвратились вместе со своей шайкой головорезов в Оахаку и производят там разные бесчинства. Ввиду этого я прошу вас разрешить мне, после окончания нашего здешнего дела, заняться уничтожением этих разбойников.

-- Хорошо, полковник, я с удовольствием дам вам это разрешение и от души пожелаю вам полного успеха, -- любезно ответил Бонавиа.

Дон Рафаэль поблагодарил, после чего все приступили к обсуждению вопроса о Гуахапаме.

-- Господа, -- начал Бонавиа, -- наступил сто четырнадцатый день нашей осады этого жалкого городишки. Не считая мелких схваток во время неприятельских вылазок, мы, как вам известно, сделали четырнадцать попыток овладеть им. И, несмотря на это, мы так же далеки от нашей цели, как были в первый день...

-- Даже дальше! -- перебил генерал Регулес. -- Продолжительный успех упорного сопротивления осажденных укрепил их уверенность в своих силах. Кроме того, когда мы начали осаду, у них была только одна пушка, а теперь откуда-то появилось еще две...

-- Уж не хотите ли вы, генерал, сказать этим, что нам следует снять осаду и бежать отсюда?

Это замечание, брошенное генералом Кальделасом ироничным тоном, ясно указывало на неприязнь, существовавшую между ним и Регулесом. И действительно, оба генерала были между собою не в особенных ладах вследствие большой разницы в их характерах. Кальделас отличался энергией, прямотой и храбростью, а Регулес -- излишней требовательностью и строгостью к подчиненным при сомнительном мужестве.

-- Вот этот именно вопрос я и хочу обсудить, -- подхватил Бонавиа, не давая Регулесу ответить на замечание Кальделаса. -- Полковник Трэс-Виллас, предлагаю вам, как младшему, высказать свое мнение первым.

-- Мое мнение следующее, -- начал Трэс-Виллас. -- Когда полуторатысячная армия осаждает такой слабый, сравнительно, пункт, как город Гуахапама, защищаемый силою, в пять раз малочисленное нашей, то необходимо или взять этот пункт или же всем погибнуть на его валах. Поступить иначе -- значит не только запятнать свою честь, но и предать дело, которому мы служим.

-- А ваше мнение, генерал? -- обратился Бонавиа к Кальделасу.

-- Я вполне согласен с полковником! -- воскликнул тот. -- Снять осаду -- значит дать дурной пример нашему войску и ободрить неприятеля. И что бы сказал на это доблестный главнокомандующий нашей армии, дон Феликс Каллеха? Он тоже в течение целых ста дней осаждал Куаутлу-Амильпас, защищавшуюся человеком более искусным, чем какой-то Трухано, -- самим Морелосом, и все-таки в конце концов взял этот город.

-- Морелос сам очистил тот город, -- заметил Регулес.

-- Ну, что ж такое?-- возразил Кальделас. -- Этим самым он и признал себя побежденным.

Настала очередь высказываться и Регулесу. Он подробно изложил все перенесенные испанцами во время осады Гуахапамы лишения, затруднения и потери, и резюмировал свои доводы тем, что, по его мнению, не имеет никакого смысла держаться на мертвой точке понятия о чести и ради этого жертвовать жизнью тысячи человек в то время, как Морелос подступает к самой Оахаке.

В душе Бонавиа был согласен с некоторыми доводами Регулеса, но сочувствовал и мнению противников последнего. Поэтому он выбрал среднее между ними и предложил в следующее утро произвести последний усиленный приступ, в случае же новой неудачи -- снять осаду.

Пока Бонавия излагал это мнение, со стороны города стал доноситься какой-то особенный шум. Прислушавшись, все убедились, что хор многочисленных голосов поет что-то духовное под аккомпанемент военных труб и рожков. Ко всему этому присоединялся и треск ракет, высоко поднимавшихся вверх. Очевидно, осажденные праздновали какое-нибудь радостное для них событие.

-- Это ликование -- для нас плохой знак, -- поспешил сказать Регулес. -- Поэтому не завтра, а сейчас же нужно снять осаду и...

-- И бежать от страха перед простым фейерверком! -- с иронией договорил Кальделас.

-- Или, подобно стенам Иерихона, пасть от трубных звуков! -- воскликнул Трэс-Виллас.

-- Смейтесь, смейтесь, господа! Посмотрим, как вы будете смеяться, когда я окажусь прав! -- обидчиво произнес Регулес.

Наперекор ему совет большинством голосов решил на другой день рано утром приступить к штурму города. Обсудив план и способы штурма, Бонавиа закрыл заседание, и участвовавшие в совете разошлись по своим шатрам.

Дон Рафаэль особенно спешил остаться наедине, чтобы основательно обсудить скрытый смысл полученного из гасиенды Лас-Пальмас загадочного послания. Перечитав несколько раз это послание, молодой человек почувствовал, что в его истомленное сердце проник луч радости, который ему хотелось взлелеять и дополнить утешительными мечтами.


## Глава XVI. В ОСАЖДЕННОМ ГОРОДЕ


Заглянем теперь в самый город и посмотрим, что делается там.

Случайности партизанской войны сделали простого погонщика мулов распорядителем целого города. Когда Валерио Трухано, преследуемый по пятам испанцами, укрылся со своим отрядом в Гуахапаме, этот небольшой городок ничем не был защищен и не мог бы оказать ему никакого сопротивления, если бы даже и хотел. Но население городка сочувствовало партизанам и приняло их с распростертыми объятиями.

Вступив в Гуахапаму, Трухано тотчас же энергично приступил к делу. К счастью, город был обильно снабжен провиантом, но не имел никаких укреплений. Трухано прежде всего окружил его земляными валами, поставил на одном из них свою единственную пушку и позаботился присоединить к ней еще две, захватив их во время экскурсий по окрестным испанским гасиендам. В обывательскую жизнь города он внес образцовый порядок, за что население было ему очень признательно.

Желая во что бы то ни стало покончить с Трухано, сильно беспокоившим испанцев своими внезапными налетами, они решили взять его вместе с Гуахапамой, но все их усилиядо сих пор были тщетны. Трухано не только позаботился о практических мерах борьбы с неприятелем, но примером своего нелицемерного благочестия поднял дух населения. Ради этого он ежедневно устраивал на площади публичные молебствия с духовными песнопениями. В чрезвычайных случаях эти молебствия носили особенно торжественный характер.

Именно такой случай выпал в тот самый день, когда в испанском лагере происходил военный совет. Трухано какими-то путями узнал о намерении испанцев сделать решительный нажим на город. Опасаясь на этот раз не устоять, в виду малочисленности гарнизона, сильно поредевшего при последнем штурме, Трухано отправил к Морелосу гонца с просьбою о подкреплении. Морелос в это время находился довольно далеко от Гуахапамы, и добраться до него было не особенно легко: гонец, индеец Косталь, несмотря на всю его ловкость, ежеминутно мог быть захвачен испанцами, отряды которых сновали по всей стране. Гонец должен был бы уже вернуться, но его все еще не было: в городе стали уже сильно беспокоиться о нем.

После благополучного возвращения Косталя и успешно выполненного поручения, Трухано назначил торжественное молебствие, которое и совершалось вечером, на городской площади, среди развалин сгоревших при осаде домов и перед полуразрушенным старинным собором, в присутствии всех жителей. Вокруг площади пылали смоляные факелы, хотя на небе сияла полная луна. Молебствие, руководимое самим Трухано, отличалось особенной торжественностью, так как дело шло о спасении целого города от врагов, сила которых заметно возросла в последнее время.

В воздухе было совсем тихо, и не только звуки молитвенного пения гуахапамцев, но и самые слова его ясно доносились до часовых испанского лагеря.

Один из этих часовых ходил взад и вперед по участку лагерного вала, где еще лежали тела мексиканцев, павших в последней битве, когда Трухано сделал было ночную вылазку. Инсургенты, понесшие большой урон, были вынуждены поспешно отступить и не успели забрать своих убитых. Испанцы же не хотели заботиться о телах врагов, оставив их в добычу пернатым хищникам.

"Господи, помилуй нас! Господи, спаси нас!" -- неслось из города.

Часовой остановился и стал прислушиваться к знакомым уже ему словам.

"Падет от страны твоея тысяща, -- доносилось дальше -- и тьма одесную тебе, к тебе же не приближится... на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия... Яко на Мя упова, и избавлю и, и покрыю и, яко позна имя Мое..."

Пока часовой стоял и слушал, ему показалось, будто между мертвыми телами, на валу, что-то шевелится, но он не обращал на это особенного внимания. Движение вдруг усилилось, и часовой невольно оглянулся, однако ничего не заметил, кроме неподвижных тел, над которыми продолжали кружиться хищные птицы.

-- Ну, мне это только померещилось, будто между мертвецами что-то шевелится и сползает с вала! -- бормотал он про себя. -- А в городе-то, слышь, как завывают... поют что-то насчет нас... должно быть готовятся к чему-то важному. Пойте, пойте, голубчики! Недолго уж вам теперь петь! Вот утром будет новое наступление, тогда и конец вашему пению!

Пробормотав эти заключительные слова, солдат снова зашагал взад и вперед по своему участку. В то время, когда он повернул назад к тому месту, где лежала груда мертвых тел, он совсем уж ясно увидел, как внизу вала поднялась на ноги человеческая фигура и со всех ног пустилась бежать по направлению города.

-- Иезус Мария! -- в ужасе прошептал солдат, осеняя себя крестным знамением. -- Кто это, воскресший мертвец или привидение?.. Ох, Господи! Да уж не шпион ли это? -- вдруг спохватился он. -- Да, да, вернее всего шпион... Выстрелить разве в него?.. Да, нет, он уж далеко... не попадешь... зря только тревогу поднимешь. Мне же потом влетит от начальства за то, что прозевал. Нет, лучше уж молчать... будь что будет!

Придя к такому решению, солдат замолчал и принялся опять шагать по валу.

Готовясь к новому приступу осажденного города, испанцы не ожидали, что на них с тыла надвигается сам Морелос со всем своим штабом и с тысячью человек солдат. Оказалось, что посланный к нему гонец, несмотря на все препятствия, встреченные им на дороге, все-таки добрался до него и передал ему свое поручение, а на обратном пути, неся радостную для гуахапамцев весть о том, что за ним следует сам генерал с большим подкреплением, ухитрился пробраться в испанский лагерь и разузнать там кое-что очень важное для Трухано. Это он-то своими маневрами при удалении из испанского лагеря и взбудоражил так часового.


## Глава XVII. БИТВА ПОД ГУАХАПАМОЙ


В эту ночь дон Рафаэль, терзаемый своими сердечными сомнениями, спал очень плохо. Чтобы несколько развлечься, он приказал оседлать своего любимца Ронкадора и выехал из лагеря на равнину. Едва он успел отъехать с пол-лиги, как его привычное ухо уловило несшиеся навстречу звуки, по которым он сразу догадался о приближении конного войска. Войско это надвигалось на испанский лагерь с тыла. Так как не имелось никакого основания ожидать подкрепления со стороны своих, то полковнику Трэс-Вилласу осталось только заключить, что приближающееся войско неприятельское. С этой вестью он и поспешил обратно в свой лагерь.

Принесенная им весть произвела там ошеломляющее действие. Испанцы поняли, что вместо выполнения задуманного ими нового штурма Гуахапамы, на них самих готовится сильный нажим с двух сторон: со стороны приближавшегося подкрепления и из города. Сообразно с изменившимися обстоятельствами, Бонавиа принял другие меры. Сначала испанское войско было сильно напугано, узнав, что оно очутилось между двух огней, но увещевания начальства и привычка к военной дисциплине быстро его успокоили.

Поднявшееся на горизонте солнце раздвинуло туманную завесу, скрывавшую друг от друга неприятельские позиции. Мексиканские аванпосты оказались уже снятыми и возвращенными в город. Из города вновь слышался торжественный хор молившихся, а с противоположной стороны доносились крики: "Да здравствует непобедимый Морелос!" и резкий боевой клич инсургентского марша: "Вот Галеано!"

Вскоре городские ворота отворились и из них выступил в полном боевом порядке гарнизон, к которому присоединилось несколько сот вооруженных чем попало горожан. Одновременно с этим со стороны подступал и Морелос со своим войском.

Испанцы в обе стороны открыли беглый ружейный огонь; Трухано и Морелос стали отвечать им тем же.

Морелос поручил ведение боя маршалу Галеано, а сам с подзорной трубой в руках, окруженный свитой, поднялся на небольшую горную возвышенность, откуда свободно можно было наблюдать за боем.

Почти одновременно Трухано начал атаку на фронт испанского лагеря, защищаемый генералом Регулесом, а Галеано -- на тыл, где командовал генерал Кальделас. Перестрелка мало-помалу перешла в горячую рукопашную схватку, начатую мексиканцами. Они были гораздо малочисленное своего противника, но под предводительством Трухано произвели такую отчаянную атаку на отряды Регулеса, что последние дрогнули и смешались было, но тут же оправились и стали сами теснить мексиканцев, так что Трухано несколько времени находился в неопределенном положении.

Между тем к генералу Кальделасу примкнул сам Бонавиа с целью соединенными силами отразить стремительный натиск Галеано, и этот герой, несмотря на все свои усилия, не мог прорвать тесно сплоченных рядов более сильного неприятеля, чтобы соединиться с Трухано.

Последний ясно видел, что ему одному долго не удержаться. Стирая струившийся по его загорелому лицу пот, он сказал стоявшему возле него дону Корнелио:

-- Капитан, дела наши сейчас обстоят очень неважно. Одним нам ничего не сделать. Садитесь скорее на лошадь и скачите к генералу Морелосу... Он должен быть на каком-нибудь возвышенном месте... Дорогою спросите. Просите его немедленно поддержать меня несколькими батальонами. Скажите ему, что от этого будет зависеть весь успех нашего боя. Скачите во весь дух. А я пока постараюсь сдержать натиск противника. С Богом, капитан!

-- Слушаю, полковник! -- ответил бывший студент богословия с не свойственной ему готовностью к таким опасным поручениям.

Через минуту он был уже в седле и с копьем в руке вихрем несся в объезд испанского лагеря.

В то же самое время из этого лагеря мчался офицер к Бонавиа также с поручением просить у него подкрепления генералу Регулесу, сильно теснимому Галеано, хотя у первого было гораздо больше сил, чем у последнего. Бонавиа, невзирая на справедливые протесты Кальделаса, тотчас же двинул в подкрепление Регулеса довольно значительный отряд кавалерии.

-- Хорошо же! -- вскричал взбешенный Кальделас. -- Если Регулес окажется причиной нашего поражения, то я размозжу ему голову пулей, а потом и свою собственную.

И действительно, как бы в оправдание опасений Кальделаса, крыло его, сильно ослабленное посланным Регулесу подкреплением, оказалось не в состоянии противостоять отчаянному натиску Галеано. Это крыло вскоре же подалось назад, ряды его смешались и ударились в бегство.

Ослепленный яростью, Кальделас повернул своего коня и, предоставив полковнику Трэс-Вилласу собирать рассеявшихся в разные стороны солдат, сломя голову помчался туда, где шла борьба между Регулесом и Трухано.

В это время дон Корнелио, стараясь как можно дальше держаться от мест сражения, объезжал кругом большое маисовое поле, находившееся в одной стороне равнины и немного возвышавшееся над нею. Высокие стебли маиса совершенно загораживали ему вид на окрестности. Благодаря этому, офицер поневоле неожиданно очутился почти лицом к лицу с целым отрядом испанского войска.

Едва помня себя от испуга, храбрый по недоразумению воин поспешно повернул лошадь и бросился назад на перекресток, с которого попал к маисовому полю. Пока наш воин, стоя на этом перекрестке, раздумывал, какой из двух путей выбрать, он увидел несшегося прямо во весь опор испанского офицера, с сильно возбужденным видом и пистолетом в руке, изрыгавшего целый поток проклятий.

Наш храбрец, разумеется, вообразил, что офицер имел намерение напасть на него. Это следовало предупредить. Наэлектризованный отчаянием, храбрый воин ринулся навстречу неожиданному противнику и, очутившись с ним лицом к лицу, сильным ударом копья в грудь пронзил его насквозь. Испанский офицер свалился на землю и тут же испустил дух. Это был генерал Кальделас.

С другой стороны поля до ушей экс-студента вдруг донесся чей-то горестно-гневный возглас. Не останавливаясь, чтобы узнать, кто испустил этот возглас, храбрец поспешил дальше, вокруг линии расположения испанских войск.

Однако испытания воина поневоле этим не кончились. Он услышал за собой погоню и, оглянувшись, увидел другого неприятельского офицера, конь которого несся вихрем, едва касаясь копытами земли, словно крылатый. Бывшему богослову вдруг пришел на память апокалипсический зверь, и он был уверен, что этот зверь послан, чтобы наказать его за участие в богопротивном восстании против законной власти. В неописуемом ужасе он бросил стеснявшее его копье и стал понукать свою лошадь, которая и без того неслась во весь дух.

Но "апокалипсический зверь" настигал его. Вскоре голова этого страшного зверя очутилась на одном уровне с седельной лукой беглеца. В то же время он почувствовал себя схваченным за ворот сильною рукой, поднятым на воздух и переброшенным поперек седла его преследователя. Перед испуганными глазами беглеца сверкнул кинжал, принятый им за огненный меч карающего архангела. В паническом страхе несчастный зажмурил глаза, вполне уверенный, что пробил его последний час. Но вдруг рука, державшая кинжал, опустилась и чей-то очень знакомый голос воскликнул:

-- Ба! Да это дон Корнелио Лантехас?

Открыв глаза, изумленный экс-студент увидел над собою удивленное лицо дона Рафаэля Трэс-Вилласа.

С своего наблюдательного пункта Морелос видел стычку Лантехаса с испанским офицером, собственно, с совершенно случайно наткнувшимся на капитана генералом Кальделасом, спешившим, как мы знаем, по собственному делу и сослепу даже не обратившим внимания на Лантехаса.

-- Смотрите, смотрите, господа, -- говорил Морелос окружающим, -- стычка между нашим капитаном Лантехасом и испанским генералом Кальделасом!.. Какой великолепный удар! Одним движением руки он свалил с лошади самого храброго из наших противников!.. Ура! Мы победили! Испанцы остались без своего мужественного вождя, как овцы без пастыря, и бросились в бегство!.. Ну, милостивый государь, -- обратился он к одному из своих офицеров, -- неужели вы и теперь будете утверждать, что храбрость и доблесть капитана Лантехаса -- только кажущиеся? Надеюсь, что настоящий его подвиг, совершенный им на глазах у всех, заставит, наконец, вас сознаться в вашем ошибочном мнении относительно этого действительного храбреца, повинного лишь в излишней скромности.

Офицер что-то проворчал и отвернулся в сторону битвы. Морелос замолчал и тоже принялся вновь наблюдать за сражением, которое подходило к концу и, видимо, клонилось в пользу мексиканцев.

-- Ну, дело кончено! -- немного спустя воскликнул с торжеством Морелос. -- Неприятель в беспорядке отступает... Галеано и Трухано его преследуют... Победа наша полная, и ею мы обязаны, главным образом, доблестному капитану Лантехасу... Но где же он? Неужели, по свойственной ему скромности, куда-нибудь спрятался? Это с него станется... Ну, потом, когда он найдется, я поблагодарю его и постараюсь достойно вознаградить за совершенный им подвиг. А теперь мы можем удалиться отсюда туда, где наше присутствие еще нужнее, чем здесь. Трубить сбор всех частей!

Пока к Морелосу собирается рассеянное по равнине его войско, мы вернемся к мексиканскому капитану Лантехасу и испанскому полковнику Трэс-Вилласу.

Последний, как мы уже знаем, был поражен сильным изумлением, узнав в своем пленнике человека, с которым когда-то находился в дружеских отношениях, -- человека мирного, даже робкого, готовившегося к духовному сану, всего более подходившему к его натуре.

"Как мог этот бледный, слабый, нежный юноша одним ударом убить такого сильного и храброго человека, как Кальделас, перед взглядом которого он сам должен был бы умереть от страха? Уж не означает ли эта неестественность, что наше дело -- неправое?" -- думал он, глядя на пленника, и сказал ему вслух:

-- Благодарите Бога за то, что вы попали в руки человека, которому приятные воспоминания о былых встречах с вами не позволяют отомстить вам за смерть генерала Кальделаса, павшего от вашей руки.

-- Как... это был генерал Кальделас?! -- с искренним удивлением и сожалением вскричал экс-студент, не знавший в лицо нечаянно убитого им противника. -- О, как я сожалею!.. Но что же было мне делать? Ведь он летел прямо на меня с пистолетом в руке! Я думал только о том, чтобы защититься... Это вышло против моей воли.

Искренность тона, которым ответил пленник, вполне убедили Трэс-Вилласа, что экс-студент действительно нисколько не повинен в сознательном убийстве Кальделаса. Но его продолжало удивлять превращение богослова в военного.

-- Хорошо, я верю вам и отпускаю вас, -- сказал он, помогая пленнику спуститься с своего коня. -- Но мне очень хотелось бы узнать, как могло случиться, что вы из студента-богослова превратились в офицера инсургентской армии?

-- Тоже против своей воли, -- с такою же искренностью печально ответил Лантехас. -- Меня заставили...

Буря торжествующих криков, донесшаяся с поля битвы, прервала его. Очевидно, одна из сражавшихся сторон одержала победу, но какая именно, -- пока трудно было понять. В то же время из-за поворота дороги вдруг появилось несколько всадников, полувоенная экипировка которых указывала на принадлежность их к инсургентской армии.

-- Сеньор полковник, вот и капитан Лантехас! Он жив и невредим! -- крикнул один из всадников.

В следующий момент Лантехас и Трэс-Виллас оказались окруженными полдюжиной всадников.

Положение последнего теперь оказалось таким же критическим, каким за минуту перед тем было положение Лантехаса. Пистолеты его были разряжены, сабля сломана в бою и брошена; для защиты у него оставался только кинжал. Однако гордый и храбрый молодой офицер не растерялся; он решил действовать и этим неважным оружием, но не сдаваться добровольно в плен.

-- Капитан Лантехас! -- раздался из группы всадников другой голос, -- поезжайте скорее к генералу. Он желает публично поблагодарить вас за ваш подвиг, которым вы решили исход дела в нашу пользу.

В говорившем Трэс-Виллас не без удовольствия узнал Валерио Трухано, бывшего простого погонщика мулов, а теперь одного из прославленных вождей инсургентской армии. Стоять лицом к лицу с таким противником было неоскорбительно для чести и самолюбия испанского офицера.

Слишком гордый, чтобы напомнить Трухано о прежних взаимных услугах, он с обнаженным кинжалом в руке, направил своего коня во весь карьер навстречу инсургентскому полковнику, и притом, с такой стремительностью, что кони противников непременно столкнулись бы, если бы -- кто бы мог подумать? -- не Лантехас! Тронутый только что проявленным к нему великодушием дона Рафаэля, экс-студент, рискуя попасть под копыта обоих коней, бросился между ними и схватил Ронкадора под уздцы.

-- Полковник Трухано, -- крикнул он, -- я не понимаю, какой подвиг приписывает мне генерал! Но если я действительно поспособствовал чем-нибудь вашей победе, то не желал бы другой награды, кроме жизни и свободы полковника Трэс-Вилласа!

-- Я ни от кого не желаю никакой милости! -- гордо заявил дон Рафаэль.

-- Но, быть может, не откажете мне вот в этом? -- с искренней сердечностью проговорил Трухано, протягивая ему руку.

-- Побежденный не подает руки победителю! -- тем же тоном ответил Трэс-Виллас.

-- Здесь нет ни побежденного, ни победителя, -- продолжал Трухано с своей обаятельной улыбкой, привлекавшей к нему всех, кто имел с ним дело. -- Здесь есть только человек, который не забыл когда-то оказанной ему услуги, -- прибавил он.

Гордость молодого офицера была побеждена.

-- Если так, то здесь есть еще один человек, помнящий услуги, -- так что их двое, полковник, -- с такою же сердечностью произнес он, крепко пожимая протянутую ему благородным противником руку.

После этого оба всадника сблизили своих коней и обменялись изъявлениями доброго расположения друг к другу. Трухано воспользовался удобным моментом и шепнул дону Рафаэлю:

-- Идите с Богом, куда вам нужно, -- вы свободны. Идите! -- с доброй и вместе с тем с какою-то загадочной улыбкой повторил он, -- и сдайте себя в плен в гасиенде Лас-Пальмас. Дорога туда для вас широко открыта, поверьте мне.

Во взоре дона Рафаэля блеснул луч радостной надежды. Молодому человеку очень хотелось бы спросить у Трухано, на чем тот основывал такую уверенность, но инсургентский полковник вдруг принял официальный вид и крикнул своим солдатам:

-- Расступись! Дорогу полковнику Трэс-Вилласу! Он свободен!

Затем он форменно отсалютовал испанскому полковнику саблей, на что тот мог ответить лишь движением руки и взглядом глубокой признательности. После этого, пожав руку Лантехасу, дон Рафаэль повернул своего коня и пустился вслед за отступавшим испанским войском.


## Глава XVIII. РАЗБОЙНИЧЬИ ЗАМЫСЛЫ


Читатель, вероятно, еще не забыл, что личные враги дона Рафаэля, убийцы его отца, Аройо и Бокардо, оставили гасиенду Лас-Пальмас, обокрав ее владельца. Эти негодные люди, воспользовавшись патриотическим движением мексиканцев, желавших только освобождения своей родины от испанского владычества, принялись разбойничать и грабить всех без разбора, кто попадал им под руку. Как в каждом богатом мексиканском доме, у дона Мариано де Сильва, между прочим, было много старинной и очень ценной серебряной посуды. Всю эту посуду грабители и забрали с собой, прихватив кстати еще кое-что пришедшееся им по вкусу.

К счастью для обитателей гасиенды, разбойники ограничились только этим, хотя имели гораздо более злостные намерения. Остановила их боязнь окончательно скомпрометировать себя в глазах честных повстанцев и дождаться, наконец, от них заслуженной кары. Дон Мариано был известен как приверженец делу освобождения Мексики; если он и не выступал активно сам, оберегая дочерей, зато щедро помогал повстанцам, чем мог. К тому же разбойники побаивались и полковника Трэс-Вилласа, который с удвоенной настойчивостью стал бы их преследовать, если бы они, убив его отца, причинили какое-либо зло и любимой им девушке.

Поделив богатую добычу между собою и своими соучастниками -- всяким сбродом, состоявшим из беглых воров и разных прожигателей жизни, -- Аройо и Бокардо, -- некоторое время пировали в городских трущобах, а потом снова стали готовиться к набегам на богатых гасиендаторов.

В это время Марианита де Сильва вышла замуж за своего жениха, которого так нетерпеливо ожидала в день наводнения, но, из-за начавшегося восстания, дождалась гораздо позже. Звали ее мужа дон Фернандо де Лакарра. Его гасиенда, Сан-Карлос, находилась неподалеку от гасиенды Лас-Пальмас, на берегу реки Остуты, разделявшей оба владения, близ озера, носившего такое же название, как и река. Хотя дон Фернандо по крови и был испанцем, но искренно любил свою родину Мексику и горячо желал ее освобождения, поэтому у него с доном Мариано не было никаких политических недоразумений.

По мере того как восстание распространилось по провинции Оахаке, испанцы усиливали свою бдительность в ее столице, и в один прекрасный день дон Мариано, тайно способствовавший этому восстанию, получил приказ губернатора немедленно выехать в поместье из столицы, в которую старый гасиендатор переселился было вместе со старшей дочерью. Перед тем как исполнить этот приказ, дон Мариано, по просьбе Гертруды, отправил к дону Рафаэлю гонца с извещением о своем переселении из столицы опять в Лас-Пальмас и кое с чем уже от самой девушки. После этого он с дочерью выехал. Девушку несли на носилках, так как она, терзаясь тайным сердечным недугом, очень ослабела и не могла держаться в седле. Отца и дочь сопровождал конный отряд, состоявший из пяти хорошо вооруженных слуг и четырех носильщиков.

В тот же день из лагеря генерала Морелоса выезжал дон Корнелио Лантехас. Вместо военного мундира на нем была обыкновенная штатская одежда простого путешественника. Его сопровождали индеец Косталь и негр Клара. Дону Корнелио генералом Морелосом было дано важное секретное поручение, очень почетное, в смысле доверия к "храброму" офицеру, но вместе с тем и очень опасное.

Поручение это было следующее. Морелос задумал овладеть Оахакой, столичным городом одноименной с ним провинции. Это сделало бы инсургентского генерала обладателем не только самой провинции, но и всей южной части Мексики, от Атлантического океана вплоть до Тихого. Морелосу очень хотелось завершить таким подвигом кампанию текущего года, перед роспуском войска на зимние квартиры.

Но прежде чем предпринять такое дело, как взятие многолюдного города с сильным гарнизоном, Морелос счел нужным сначала собрать точные, по возможности, сведения относительно ресуров Оахаки. Сбор этих сведений он возложил на своего адъютанта, капитана Лантехаса.

Кроме того, Морелос поручил ему постараться повидать гверильясских вождей, Аройо и Бокардо, которые своими разбойничьими действиями, участившимися за последнее время, сильно компрометировали в глазах населения дело освобождения, и внушить им, что если они не прекратят своих бесчинств, то будут схвачены и казнены, как обыкновенные разбойники.

Хорошо понимая опасность данного ему поручения по отношению к таким людям, как Аройо и его неразлучный сподвижник Бокардо, воин поневоле находился в самом угнетенном настроении, когда подъезжал к реке Остуте, на обоих берегах которой был расположен лагерь этих "освободителей". В своем обычном малодушии экс-студент совершенно забывал о собственном авторитете как офицера мексиканской армии и адъютанта самого Морелоса.

Поясним, почему Аройо выбрал для своей стоянки именно это место. Дороги из городов Гуахапамы и Оахаки, в самом начале находящиеся далеко одна от другой, постепенно сближаются и встречаются на берегу Остуты, около переправы через эту реку. Гасиенда Дель-Валле была расположена на левом берегу реки, а гасиенда Сан-Карлос -- на правом, -- обе близ переправы.

Аройо задался целью разгромить и ограбить обе эти гасиенды, вот почему он и устроил здесь свою стоянку. Ему удалось значительно увеличить свою шайку, и в ней теперь было гораздо больше разбойников, чем в начале его "освободительной" деятельности. Он раскинул свою стоянку на обоих берегах реки Остуты, так что господствовал и над переправой и над дорогами в гасиенде Дель-Валле и Сан-Карлос.

День вступал в свои права. Проснулся и разбойничий лагерь. Но прежде чем побывать в этом лагере, заглянем немного в сторону. На некотором расстоянии от переправы, близ дороги, ведшей от Гуахапамы к гасиенде Дель-Валле, посреди лесной поляны, происходило какое-то совещание восьми всадников, а шагах в пятистах от них, по едва заметной тропинке, вившейся между роскошными вековыми деревьями, осторожно пробирались два пешехода, каждый с мешком на спине. Кроме того, в равном расстоянии от всадников и пешеходов, на толстых ветвях одного из густолиственных деревьев, футах в десяти от земли, спокойно спал человек, крепко привязанный длинным шелковым шарфом к ветвям дерева. Спящий был не кто иной, как дон Рафаэль Трэс-Виллас. Измученный трехдневной верховой ездою под знойным солнцем и двумя бессонными ночами, он, по пути в свою гасиенду, не нашел другого места для отдыха.

Между тем к Аройо и Бокардо явился гонец с весьма для них неприятным известием.

Из слов этого человека оказалось, что из пятидесяти гверильясов, посланных Аройо для взятия гасиенды Дель-Валле, погибла пятая часть вместе с их начальником Лантехасом (дальним родственником нашего героя, которого последний никогда не видел). Далее Аройо и Бокардо узнали от гонца, что накануне, вечером, возле гасиенды Дель-Валле показался было ее владелец полковник Трэс-Виллас. Его хотели схватить, но он уложил троих гверильясов саблей, а четвертого опрокинул его конь, такой же бешеный, как сам полковник. После этого конь и всадник исчезли, "словно сам черт унес их", как выразился Гаспачо. В заключение гонец сказал, что он послан осаждающими просить у капитана Аройо подкрепления, так как с оставшейся горстью людей невозможно овладеть гасиендой Дель-Валле, которая упорно защищается. Да и из этой горсти пришлось отделить десять человек для поимки бешеного полковника, так что под стенами гасиенды осталось не более тридцати человек.

Выслушав объяснения гонца, Аройо приказал ему подкрепить силы и отдохнуть, а сам вместе со своим помощником принялся обсуждать план поимки полковника и разгрома его гасиенды, затем было решено подвергнуть той же участи и гасиенду Сан-Карлос, захватить жену владельца этой гасиенды, а его самого, если он будет сопротивляться, отправить на тот свет, предварительно выпытав у него, все что нужно.

Совещание бандитов еще не вполне было окончено, как в палатку вбежала жена Аройо и громко крикнула:

-- Клетка опустела! Птичка улетела вместе со своим караульщиком Цапотэ!

-- Негодяи! Тысячу чертей им вдогонку! -- взревел Аройо, вскакивая с своего места.

-- Значит, и мои планы насчет поимки бешеного полковника ухнули! -- воскликнул, в свою очередь, Бокардо.

-- А вот мы увидим! -- проговорил Аройо и выскочил из палатки. -- Эй, вы, разини! -- крикнул он толпившимся неподалеку нескольким разбойникам. -- Если прозевали этих мерзавцев, Гаспара и Цапотэ, то сию же минуту отправляйтесь за ними в погоню и доставьте их сюда живыми, непременно живыми, слышите!

Состязаясь в усердии, разбойники тут же сформировали отряд в десять человек, который поскакал в погоню за беглецами.


## Глава XIX. ПОДНЕВОЛЬНЫЙ ПОСЛАНЕЦ


В тот же день, под вечер, бывший студент-богослов, а ныне капитан инсургентской армии, дон Корнелио Лантехас, в сопровождении своих проводников, индейца Косталя и негра Клара, подъезжал к реке Остуте. Не доезжая до переправы, они сделали остановку. Пока лошади щипали сочную траву, Лантехас растянулся на ней, чтобы дать отдохнуть отекшим от сиденья в седле членам, а негр занялся приготовлением ужина. Ужин состоял из вяленого мяса и нескольких горстей маисовых зерен, которые негр поджарил на огне разведенного им костра.

После ужина индеец и негр растянулись в тени деревьев и вскоре крепко заснули. Их примеру последовал и дон Корнелио, несмотря на досаждавшие ему мрачные мысли.

Когда солнце сменила луна, индеец проснулся по обыкновению первый и разбудил остальных. Взнуздав лошадей, тоже хорошо отдохнувших, путники направились не спеша к переправе.

Добравшись до переправы, они не нашли около нее ни одной палатки и ни одного человека: только кое-где догоравшие костры и груды разного брошенного хлама свидетельствовали, что тут недавно кипела жизнь множества людей.

-- Значит, тот, которого мы видели в лесу, сказал правду, что Аройо мог покинуть здешнее место и отправиться в гасиенду Сан-Карлос. Придется и нам ехать туда, -- заметил индеец.

-- А если эта гасиенда занята испанцами? -- предположил Лантехас.

-- В таком случае я сначала схожу на разведку. А вы с Кларой обождите моего возвращения, -- предложил индеец.

Дон Корнелио одобрил это предложение, и индеец отправился вперед, а его спутники, сойдя с лошадей, расположились около одного из догоравших костров.

Прошло более двух часов. До гасиенды было только полчаса езды, но Косталь не возвращался. Негр вызвался отправиться по его следам и разузнать, что с ним случилось. Лантехас отпустил негра, но с тем, чтобы тот через полчаса вернулся назад, если даже не встретит индейца и ничего не узнает о нем.

Прошел еще час, но ни индеец, ни негр не возвращались. Это показалось дону Корнелио очень подозрительным.

Обождав еще с полчаса, он решил сам отправиться вслед разведчикам.

Дорога шла в гору. Через некоторое время перед глазами молодого человека обрисовались очертания большой гасиенды, все окна которой были так ярко освещены, точно внутри пылало пламя. Вглядевшись, дон Корнелио заметил, что огни в доме то и дело меняют цвет, переходя из красного в фиолетовый, из фиолетового -- в синий. Это показалось экс-студенту такой странностью, даже неестественностью, что он с суеверным ужасом перекрестился и не решился двинуться дальше. Он вспомнил слова оахакского епископа о превращении инсургентов в демонов и готов был поверить, что находившаяся перед ним гасиенда занята такими демонами и что его разведчики попали к ним в лапы.

Раздумывая, что предпринять, он не заметил, как из-за деревьев, с трех сторон окружавших гасиенду, вдруг выскочило четверо всадников, которые тут же набросились на него. Подневольный воин так растерялся, что даже не сделал попытки к сопротивлению. В одно мгновение на его шею было накинуто лассо, и он был стащен на землю, потом, с петлей на шее, поставлен на ноги.

-- Испания или Мексика?! -- крикнул один из всадников, имевший особенно зверский вид.

Не зная, с кем имеет дело -- с испанцами или гверильясами, -- дон Корнелио колебался сразу ответить.

-- Ну, если вы не желаете отвечать нам, то идем к капитану, -- продолжал всадник. -- Марш за нами!

Всадники сошли с лошадей и вошли в открытые ворота гасиенды.

Проходя мимо дома, из окон которого лились потоки света, один из всадников, разглядев пленника, со смехом воскликнул:

-- Ба! Да это белый! Вот смешно-то, красный, черный и белый! Недостает только метиса для полного комплекта.

Из этих слов дон Корнелио понял, что его разведчики тоже попали в плен.

-- Что вам нужно от меня? -- догадался, наконец, он спросить.

-- Пустяк: повесить вашу голову на то место, где висит голова нашего поручика Лантехаса! -- со смехом ответил один из провожатых.

-- Лантехаса?! -- с недоумением и ужасом повторил дон Корнелио, не знавший, как мы уже говорили, ни о существовании этого своего дальнего родственника, ни о том, что он был убит во время приступа гверильясов к гасиенде Дель-Валле и что его голову испанцы повесили на воротах гасиенды. -- Да ведь это моя фамилия, -- продолжал он. -- Я -- капитан Лантехас, посланный сюда с поручением от генерала Морелоса к вашему...

Громкий хохот конвоиров прервал его объяснение.

-- Постойте! Да ведь это тот самый милашка, у которого на плечах мой камзол!

С этим радостным возгласом один из негодяев сорвал с него камзол, потом с самого себя свои грязные лохмотья и нарядился в приличный камзол пленника. К этому он присоединил и его мягкую поярковую шляпу, швырнув ему взамен свою истрепанную.

-- Вот я теперь какой молодец! -- воскликнул негодяй. -- Этот камзольчик как раз по мне, -- прибавил он, любуясь отнятым камзолом, сидевшим на его длинной и тощей фигуре, как мешок, и с рукавами, далеко не доходившими до кистей рук. -- А вы, сеньор "капитан", -- обратился он к дону Корнелио, -- наряжайтесь в мой... Он тоже вполне подходит вам. Не стесняйтесь, пожалуйста! Позвольте помочь вам.

И негодяй, при громком хохоте товарищей, стал напяливать на пленника свои грязные и вонючие лохмотья, которые тот, скрепя сердце, должен был надеть.

После этого пленника ввели на обширный внутренний двор. Посредине двора горели костры, вокруг которых во всевозможных позах было сгруппировано человек полтораста. Вдоль стен стояло столько же оседланных лошадей, перед которыми лежали кучи маиса; животные с видимым наслаждением пережевывали спелые зерна. Там и сям сверкали в пламени составленные в козлы пики, сабли, ружья и другое холодное и огнестрельное оружие.

Со страхом и трепетом смотрел дон Корнелио на этот разбойничий сброд. На него же самого никто не обратил никакого внимания: пленники здесь были самым заурядным явлением.

Один из сидевших около костра встал, подошел к Гаспачо и спросил у него:

-- Что же это ты вернулся? Ведь тебя, кажется, капитан послал к...

-- Да, -- прервал гонец. -- Но сначала он велел мне вместе с другими поймать здешнюю хозяйку. Она куда-то скрылась. Одни из здешних челядинцев говорят, что она удрала из гасиенды, другие уверяют, что муж спрятал ее где-то тут. Капитан, как я слышал, хочет сделать ему допрос... знаешь, с пристрастием. Когда капитан сам устанет, ему будет помогать супруга... Ведь она насчет таких допросов еще способнее... Капитан хлопочет для Бокардо, которому очень хочется заполучить эту красотку... А, может быть, и для самого себя, -- кто знает? Ну, да это дело не наше...

-- Ну и что же, вы так и не нашли ее? -- полюбопытствовал бандит.

-- Нет, хотя обрыскали весь лес около гасиенды. Беглянка не могла далеко уйти, но мы не нашли даже ее следов. Вот почему капитан думает, что ее скрыл где-нибудь здесь муж, и будет допрашивать его. Он уже знает, что нам не удалось найти ее. Мы так с пустыми руками и вернулись бы, если бы не подвернулся вот этот молодчик. Мне сдается, что это испанский шпион. Он так заврался, что даже назвался именем нашего славного поручика Лантехаса, который был убит испанцами в то время, когда мы под его началом штурмовали гасиенду бешеного полковника.

-- Вот как! Ну, разумеется, шпион! -- согласился собеседник Гаспачо и вернулся к своим товарищам.

Пока Гаспачо ходил узнавать, куда Аройо прикажет привести пленника, последний, находясь все еще на дворе, имел возможность слышать, как похвалялись разбойники, что они проникли в эту гасиенду обманом, впущенные туда самим ее владельцем, который теперь сам, его имущество и жена, когда отыщется, -- все в их власти.

И действительно, дон Фернандо, сочувствовавший делу освобождения родины, не раз укрывал у себя инсургентов, снабжая их провиантом и деньгами. Так и в этот раз. Когда хорошо знакомый ему Аройо явился вечером в этот день в гасиенду Сан-Карлос, дон Фернандо, не подозревая злого умысла бандита, впустил его к себе со всей его шайкой. Сам хозяин и вся его гасиенда тотчас же оказались в полной власти разбойников, которые и принялись там хозяйничать по-своему. Когда дон Фернандо понял свою ошибку, было уже поздно исправить ее. Хотя у него немало было разных слуг, но все же далеко не достаточно против полутораста хорошо вооруженных отчаянных головорезов. И он поневоле должен был покориться своей участи.

-- Капитан приказал привести шпиона прямо к нему, а вам пока оставаться здесь, -- объявил возвратившийся Гаспачо своим товарищам, ожидавшим вместе с пленником его возвращения.

Дона Корнелио ввели в обширную комнату нижнего этажа с мозаичным полом. Посредине комнаты стояла большая металлическая бадья, наполненная горевшим в ней спиртом. Постоянно менявшее окраску пламя спирта и производило то странное разноцветное освещение, которое так напугало дона Корнелио, когда он смотрел на дом снаружи. Окна в комнате не были открыты, поэтому в ней царила опьяняющая удушливая атмосфера, трудно переносимая для непривычного человека.

У одной из стен столпилась группа разбойников, видимо наслаждавшихся каким-то зрелищем. Зрелище это состояло в том, что на полу лицом к нему лежал совершенно обнаженный человек со связанными руками и ногами, а над ним стоял другой и изо всех сил хлестал его длинным кожаным жгутом, проводя по спине истязаемого кровавые полосы. Брызги крови, усеивавшие весь пол вокруг жертвы, доказывали, что истязание длилось уже довольно долго.

Тот, который производил истязание, озаренный фантастическим пламенем пылавшего спирта, показался дону Корнелио настоящим демоном, -- до такой степени была дика и свирепа его физиономия. Рядом с ним стояла огромного роста женщина, чернолицая, безобразная, еще более дикого вида, чем мужчина, и хриплым голосом поощряла истязателя "хорошенько прохватить этого упрямого испанца, который не хочет добровольно сказать, где его сокровища, долженствующие идти на общее благо, и куда он спрятал свою жену, за которую можно получить хороший выкуп с ее отца".

-- Капитан, вот пленник, которого вы приказали привести сюда, -- доложил Гаспачо истязателю, к сильному смущению дона Корнелио, никак не ожидавшего увидеть Аройо в такой позорной роли.

-- Хорошо! -- прорычал, не оборачиваясь, палач. -- Я займусь им, как только добьюсь от этого упрямца, где у него спрятаны деньги и жена.

И снова бич, прорезав со свистом воздух, обрушился на спину злополучной жертвы, вздрагивавшей и стонавшей от боли.

Оставленный один среди этих людей после того как Гаспачо, бросив равнодушный взгляд на картину истязания, снова вышел во двор, дон Корнелио стоял в полном оцепенении, пораженный ужасом. Помимо глубокого сострадания к истязаемому, он мучился мыслью о том, что его спутники, наверно, уже погибли здесь и что теперь наступает очередь его самого.

Нанеся еще несколько ударов своей жертве, Аройо, вероятно, устал. Он бросил бич жене, нетерпеливо ожидавшей этого момента, и, тяжело отдуваясь, подошел к пленнику. Дон Корнелио совсем обмер от ужаса, когда увидел вблизи зверское лицо этого человека, но из чувства собственного достоинства старался подбодрить себя.

-- Почему вы в таком неприличном виде явились ко мне? -- набросился он на пленника, окидывая взглядом его лохмотья.

-- Потому что ваши же люди сняли с меня приличную одежду, -- резко ответил дон Корнелио, сам не ожидавший от себя такой храбрости. -- Я ехал сюда с важным поручением к вам в сопровождении двух слуг и в приличном платье. Слуги мои, вероятно, захвачены вашими людьми, а я обкраден ими.

-- Гм?.. Вы говорите, что вы ехали ко мне? -- посбавив несколько тон, спросил Аройо.

-- Да, -- продолжал дон Корнелио, -- с поручением от генерала Морелоса. Я его личный адъютант. Мое имя -- Лантехас...

-- Лантехас?! -- с изумлением вскричал разбойничий атаман. -- Как вы смеете так лгать! Поручик Лантехас на днях погиб под стенами Дель-Валле от руки бешеного полковника Трэс-Вилласа, и его голова висит на воротах гасиенды. Мы собираемся снять ее оттуда и заменить какою-нибудь другою... например, головою его убийцы. А вы, по всей вероятности, испанский шпион и, чтобы прикрыть себя, назвались славным именем Лантехаса! Да, вы несомненно шпион и вдобавок самозванец...

-- Я не шпион и не самозванец! -- возразил пленник с не свойственной ему резкостью. -- Мое полное имя -- Корнелио Лантехас. Я -- капитан армии освобождения и личный адъютант генерала Морелоса. Он послал меня к вам, и я от его имени протестую против насилия, которому подвергся со стороны ваших людей.

-- А где доказательства, что вы не лжете? -- продолжал Аройо, опять несколько сбавляя тон.

-- Письменные доказательства находятся в кармане моего камзола, снятого с меня одним из ваших людей. Кроме того, мою личность могут удостоверить мои провожатые, индеец и негр. Я их отправил вперед. Они, повторяю, должно быть, также захвачены вашими людьми. Прикажите позвать их, если они еще целы. При этом я должен еще сказать вам, что генерал Морелос крайне недоволен вашими... действиями, и если вы не прекратите...

-- Ну, об этом мы потолкуем потом, когда я узнаю наверняка, кто вы! -- грубо прервал Аройо и, обернувшись к своим людям, крикнул им: -- Позвать сюда провожатых этого человека!

Через несколько минут двое гверильясов привели Клару. Взглянув на него, Лантехас с удовольствием убедился, что хотя одежда негра сильно потрепана, но он сам цел и невредим.

-- Кто этот человек? -- спросил у него Аройо, указывая на Лантехаса. -- Только смотри, черномазый пес, говори правду, а не то я вырву у тебя язык!

-- Дон Лукас Алакуэста, -- ответил негр, ощерив свои белые как слоновая кость зубы.

-- Вот видите! -- вскричал торжествующим тоном Аройо. -- А вы осмелились...

Но дон Корнелио не дал ему окончить и в свою очередь спросил негра:

-- А как мое настоящее имя и кто я?

-- Сеньор дон Корнелио Лантехас, капитан мексиканской армии и личный адъютант сеньора Морелоса, -- поспешил ответить негр, поняв, что он сначала ответил не так, как было нужно.

-- Доказательства! Доказательства! -- снова крикнул Аройо. -- Одним словом, я не верю, в особенности в таких людей, как этот черномазый пес. Мне нужны письменные доказательства.

В этот момент за дверями послышался крик нескольких голосов, среди которых особенно выделялся голос Косталя. Вслед за тем в комнату вбежал сам индеец, одною рукой размахивая окровавленным кинжалом, а другою, обернутою во что-то суконное, обороняясь от толпы преследовавших его гверильясов.

-- Этот краснокожий индейский пес ударил кинжалом Гаспачо! -- крикнул один из преследователей индейца, указывая на него Аройо.

-- Да, я ударил его, чтобы вернуть одежду, которую он снял с капитана Лантехаса и не хотел отдать добровольно! -- сознался индеец. -- Извольте получить, сеньор капитан, -- прибавил он, снимая с руки камзол и передавая его дону Корнелио.

Последний поспешно схватил свой камзол, порылся в одном из его карманов и вытащил оттуда пакет с бумагами.

-- Вот требуемые вами доказательства! -- воскликнул он, бросая пакет к ногам Аройо.

Тот машинально нагнулся и поднял пакет, который оказался открытым. Вынув из пакета бумаги и пробежав глазами текст документов, удостоверяющих личность и звание дона Корнелио Лантехаса, а также его чин и состояние в качестве адъютанта при генерале Морелосе, разбойничий атаман сильно смутился. Однако, не желая показать этого, он с прежним нахальством сказал:

-- Да, подпись и печать генерала Морелоса, кажется, подлинные и подтверждают, что вы действительно тот, кем называете себя. Я готов верить этому. Что же касается внушений, сделанных вами мне от имени генерала Морелоса, то прошу передать ему в ответ от меня, что каждый действует по-своему, и я намерен продолжать так, как начал, а угроз никаких не боюсь... Ну, теперь вам здесь больше нечего делать, поэтому можете отправляться назад вместе с вашими провожатыми. Возвратить этим людям оружие, лошадей и все, что у них отобрано, как у подозрительных лиц, и проводить их до переправы! -- распорядился он.

Можно себе представить, с какою радостью услышал это распоряжение дон Корнелио. Опасность, которая угрожала ему и его спутникам здесь, была одна из самых страшных, когда-либо испытанных им.


## Глава XX. НЕУЛОВИМЫЙ


Вернемся теперь к полковнику Трэс-Вилласу, которого мы оставили спящим в лесу.

Из донесения Гаспачо своему начальнику Аройо мы уже знаем, что полковник накануне вечером подъезжал к своей гасиенде, около которой ему пришлось схватиться с осаждавшими ее гверильясами. Нескольких из них он уложил на месте, а от остальных благополучно ускользнул на своем верном Ронкадоре.

Очутившись в лесной глуши, он привязал своего коня к дереву, вокруг которого росло много сочной травы, а сам забрался на соседнее, и там, прикрепив себя длинным шарфом к ветвям, чтобы не свалиться на землю, устроился на ночь. Сильно утомленный трехдневным путешествием от Гуахапамы до своей гасиенды, он тут же крепко заснул и спокойно проспал до самого утра.

Посланные гверильясами ловить "бешеного полковника" десять человек до такой степени боялись этого храброго человека, считая его в родстве с демонами, что решили ночью не гоняться за ним, а переночевать где-нибудь поблизости и приняться за погоню на рассвете, "когда вся нечистая сила прячется".

Часть ночи гверильясы провели в карточной игре, во время которой так перессорились между собою, что дело дошло до драки, причем двое оказались избитыми почти до смерти, и утром, когда нужно было начать погоню за бешеным полковником, они были вынуждены остаться на месте. Таким образом, в погоне участвовало только восемь человек, которых мы и видели совещавшимися на лесной поляне. Они даже и не подозревали, что тот, кто им нужен, находится у них под боком.

С целью обследовать лес с двух сторон, гверильясы разделились на две части. Одна из них вскоре же столкнулась с отрядом, посланным в погоню за слугою дона Мариано де Сильвы и его караульным, бежавшим из лагеря Аройо. Оба отряда, обменявшись паролем, столковались насчет обоюдной поддержки и разъехались в разные стороны, условившись, однако, не терять связи между собою. В это время проснулся и дон Рафаэль. Со свойственной ему быстрой сообразительностью он сразу понял, что гверильясы, наверное, будут разыскивать его по следам, чтобы захватить в плен, и решил поскорее убраться с этого опасного места.

Дон Рафаэль направился к своему коню, которого вечером оставил привязанным к одному из соседних деревьев. Ронкадор оказался цел и невредим, но, видимо, сильно страдал от жажды, которая мучила и его хозяина. Точно понимая угрожавшую хозяину опасность, умное животное за все время ни разу не заржало, чтобы не выдать его. И теперь, когда дон Рафаэль подходил к нему, оно от радости только задрожало и повернуло к любимому хозяину свою благородную голову, но опять-таки молча.

-- Бедный мой! -- проговорил дон Рафаэль, трепля его по крутой шее и отвязывая от дерева. -- Измучился ты и хочешь пить. Я тоже испытываю жажду. Пойдем искать воду. Только тише, как можно тише! -- прибавил он, прислушиваясь, к голосам, которые стали раздаваться в лесу.

Пока дон Рафаэль, стараясь определить, с какой стороны доносятся эти голоса, принадлежавшие, без сомнения, его преследователям, осторожно пробирался к бамбуковым зарослям, ведя под уздцы Ронкадора, Цапотэ и Гаспар также спешили спастись от своих преследователей. Им было легче делать это, чем дону Рафаэлю, потому что Цапотэ знал такие глухие тропинки и обходы, куда не мог проникнуть ни один всадник.

Беглецы долго шли молча. Наконец Гаспар первый прервал молчание.

-- Эх, как досадно, что мы не узнали имени этого сеньора! -- начал он. -- По всей видимости, это какой-нибудь важный человек.

Он и не подозревал, что встретил именно того, к кому был послан и кого все время искал.

-- На что нам нужно было знать его имя? -- возразил Цапотэ. -- Он мог бы подумать, что мы хотим выдать его, если бы стали допытываться, как его зовут и кто он. Мне очень жаль, что я не мог проводить его, и опасаюсь, как бы он не попал в руки наших.

Вскоре беглецы вышли на большую дорогу, ведшую в Гуахапаму и пролегавшую около лесной опушки.

-- Стой! Кто идет? -- вдруг раздался грозный окрик, и им преградил дорогу вооруженный всадник, вынырнувший точно из-под земли. -- Ба! Да это ты, Цапотэ? -- совсем другим тоном продолжал он, узнав в беглеце своего товарища.

-- Я самый! -- отозвался Цапотэ. -- Здравствуй, друг Перико! Как ты попал сюда!

-- Я тут не один. Нас целый отряд. Мы посланы ловить одного испанского офицера. А ты как очутился здесь и кто это с тобой?

-- Товарищ, недавно поступивший к нам на службу, -- солгал без запинки Цапотэ. -- Мы очень спешим по одному важному делу, которое поручил нам капитан.

-- А куда и зачем вы посланы? -- полюбопытствовал Перико.

-- Ну, ты об этом лучше спроси у самого капитана, если тебе так хочется знать! -- проговорил с улыбкой Цапотэ. -- Видишь, как мы одеты, и идем с секретным поручением. Если мы откроем тебе секрет и капитан узнает об этом, то знаешь, что он способен сделать с нами?

-- Знаю, знаю... Ну, идите. Счастливый путь... Ах, да, кстати! Не встретился ли вам тут, в лесу, бешеный полковник Трэс-Виллас? Мы осаждаем его гасиенду, которую он превратил в настоящую крепость. Недавно он сам появился около нее, и мы напали на него. Но он уложил четверых из наших и улизнул.

-- А какой он из себя? -- осведомился Цапотэ.

-- Молодой еще, рослый, смазливый, с черными волосами и усами. За его поимку капитан назначил пятьсот долларов. Если вы видели его, скажите где. Мы поймаем его, доставим к капитану, получим награду и поделимся с вами.

-- Пятьсот долларов! -- воскликнул Цапотэ и на мгновение задумался, но потом решительно проговорил: -- Нет, такого мы не встречали.

-- Жаль! Ну, до свидания!

С этими словами Перико повернул лошадь и через минуту скрылся в лесной заросли.

-- Ну, так и есть! Это и был сам дон Рафаэль Трэс-Виллас, которого я везде ищу, чтобы передать ему посылку. Как это я, дурак, не догадался спросить его имя? -- сокрушался Гаспар, смотря вслед удалившемуся всаднику.

-- Пятьсот долларов! -- снова повторил Цапотэ, устремив задумчивый взгляд туда же. -- Впрочем, много ли бы нам досталось из этой суммы? Да притом нам теперь нельзя и показаться капитану, -- прибавил он, махнув рукой.

-- Это верно, друг! -- подтвердил его спутник. -- Только знаешь что? Нам теперь тоже следует идти в Дель-Валле. Ведь туда направляется дон Рафаэль.

-- Разумеется! Только сначала мы пройдем к бамбуковой заросли, куда я направил от своего дома дона Рафаэля. Может быть, там мы и найдем его.

-- А разъезды, в особенности те, которые посланы за нами самим капитаном? -- тревожно возразил Гаспар.

-- Ничего, мы отделаемся и от них. Я уже кое-что придумал, сумею заговорить зубы и им. Идем к зарослям!

-- Ну, как знаешь, -- проговорил Гаспар и последовал за своим проводником, повернувшим назад, к бамбуковым зарослям.

Дон Рафаэль стал осторожно пробираться вместе с Ронкадором по лесной пуще. Ему то и дело приходилось прибегать к помощи сабли, чтобы продолжить путь среди сплошной сети лиан и других перепутавшихся растений. К счастью, те, которые гонялись за ним, так громко перекликались между собою, что дон Рафаэль в любую минуту мог знать, в какой они стороне и даже приблизительно, сколько их. Очевидно, это были люди совершенно неопытные в порученном им деле, иначе они не стали бы так открыто выдавать себя. Это-то и благоприятствовало преследуемому.

Но иногда он попадал в критическое положение. Временами обе группы, преследовавшие его, а также двух других беглецов, Гаспара и Цапотэ, напав на чей-либо след, сзывали одна другую свистками и старались со всех сторон окружить подозрительное место. Была минута, когда они совсем было напали на следы дона Рафаэля возле того места, где он ночевал и откуда они без особого труда могли выследить его по пятам. Приготовившись вскочить на своего коня, дон Рафаэль достал из кобуры пистолеты и стал выжидать.

Вдруг ему пришла на ум одна хитрость, применяемая в подобных случаях индейцами. Он поднял с земли сухой сук, придал ему вид молотка и стал им стучать о ствол дерева, искусно подражая дятлу, когда тот долбит клювом дерево. Известно, что эта птица всегда выбирает самые укромные места в лесной глуши, как можно дальше от людей: откуда слышатся ее удары, там не может быть человека.

Уловка эта удалась. Слышно было, как один из преследователей крикнул другим:

-- Стой, братцы! Слышите, как долбит дятел? Значит, там никого нет. Бешеный полковник, должно быть, уже успел улизнуть куда-нибудь. Его надо искать в других местах.

Разъезд направился в другую сторону. Дон Рафаэль облегченно вздохнул. Опасность пока миновала. Можно было снова двинуться вперед, в противоположную сторону от преследователей.

Через некоторое время путнику попались на глаза спелые, сочные плоды пав-пав, которыми он мог хоть отчасти утолить томившие его голод и жажду. Вскоре встретился и горный ручеек. Изнывавший от зноя и жажды Ронкадор также был, наконец, напоен и освежен.

Время перешло за полдень, и косые солнечные лучи стали проникать сквозь зеленую листву, когда дон Рафаэль добрался до берега реки Остуты и увидел невдалеке высокую и густую бамбуковую заросль, о которой говорил ему Цапотэ. Лес почти вплотную подступал к этой заросли.

Укрыв там своего коня, дон Рафаэль взобрался на высокое дерево, росшее на самой опушке, и принялся обозревать окрестности. Убедившись, что вокруг все тихо и безлюдно, он спустился на землю и, в ожидании вечера, прилег возле Ронкадора в заросли исполинских бамбуков, как раз против того места, где на противоположном берегу громоздилась грубая палатка Аройо, возле которой взад и вперед шныряли пешие и конные гверильясы.

Наконец наступил и вечер. Вдруг дон Рафаэль заметил человека, переправлявшегося вброд через реку, тревожно осматривавшегося по сторонам и, видимо, куда-то очень спешившего. Когда он вышел на берег, дон Рафаэль, с целью получить от него какие-нибудь сведения, выскочил из своего убежища, направился незнакомцу навстречу и с обнаженной саблей в руке преградил ему путь.

-- О, Господи! Как вы меня испугали, сеньор! -- вскричал незнакомец, молодой парень добродушного вида, по-видимому, из простонародья.

-- А кто ты и куда так спешишь? -- осведомился дон Рафаэль.

-- Я -- слуга и спешу за помощью своему господину.

-- А кто твой господин?

-- Дон Фернандо Лаккара.

-- Разве он в опасности?

-- Да, в большой... А вы знаете его, сеньор?

-- Знаю. Ему принадлежит гасиенда Сан-Карлос, и он женат на младшей дочери дона Мариано де Сильвы.

-- Верно. Но вам, может быть, неизвестно, что часа два назад в гасиенду забрался этот разбойник Аройо вместе со своим помощником Бокардо, с ведьмой женой и со всей своей шайкой. Они теперь хозяйничают там. Схватили дона Фернандо и стали требовать от него, чтобы он дал им свою супругу "напрокат", все деньги и драгоценности. А так как дон Фернандо не соглашается, то они его раздели донага, связали и стали бичевать...

-- Какие мерзавцы! -- закричал возмущенный полковник. -- Расправлюсь же я с ними! -- прибавил он, потрясая саблей. -- Ну а что с сеньорой Марианитой? Где она?

-- Я и ее горничная помогли ей выбраться из дома в окно и посоветовали спрятаться где-нибудь в лесу, пока не явится помощь.

-- А откуда ты рассчитываешь получить эту помощь?

-- Из гасиенды Дель-Валле. Я туда и спешу.

-- Да ведь эта гасиенда окружена разбойниками из шайки Аройо?

-- Нет, он их отозвал оттуда, чтобы сначала покончить с гасиендой Сан-Карлос, а уж потом сделать нападение на Дель-Валле со всеми силами.

-- Ага! Это хорошо! -- обрадованно воскликнул дон Рафаэль. -- Следовательно, теперь около Дель-Валле никого нет. Мне самому нужно как раз туда же. Садись и ты сзади, -- продолжал он, выводя из-за дерева Ронкадора и вскакивая в седло. -- Держись крепче за меня. Мы поедем быстро и скоро будем на месте. Командующий в Дель-Валле поручик Верегуи мой хороший знакомый. Он даст мне людей, и мы вот так расправимся с разбойниками! Не замучили бы только злодеи до смерти дона Фернандо да не разыскали бы в лесу сеньору Марианиту!

-- Да, и я страшно боюсь этого! -- ответил парень, взбираясь при помощи дона Рафаэля на коня и усаживаясь позади седла. -- Бедная сеньора! Как она радовалась сегодня утром, когда узнала, что к вечеру приедут дон Мариано и сеньорита Гертруда. Ведь она так давно не видала их.

-- Сегодня вечером они должны были приехать? -- тревожно переспросил дон Рафаэль, пуская крупной рысью Ронкадора.

-- Точно так, сеньор. Утром приезжал от них гонец с письмом. Упаси Боже и этих господ попасть в руки разбойников!..

-- Ну, Бог даст, не попадут! -- как бы в утешение самому себе проговорил дон Рафаэль.

-- Дай-то Бог! -- с искренним вздохом ответил парень и, немного помолчав, продолжал: -- Слышно, сеньорита Гертруда не совсем здорова. Быть может, это и задержит их в пути.

-- Не совсем здорова? Что же с ней? -- слегка дрожавшим голосом спросил молодой человек, и парень почувствовал, как сидевший впереди всадник вздрогнул.

-- Говорят, у нее какое-то тайное горе. Оно-то вот и точит ее.

-- Влюблена, что ли, в кого? -- внешне равнодушным тоном выпытывал дон Рафаэль, хотя у самого сердце от волнения готово было выскочить из груди.

-- Да, в какого-то испанского офицера, -- продолжал парень. -- Говорят, сеньорита так любила его, что по случаю какой-то угрожавшей ему смертельной опасности она даже не пожалела своих пышных волос, чтобы принести их в жертву Пресвятой Деве... Должно быть, этот офицер забыл про нее, а она все еще любит его, вот и сохнет, как былинка в поле под солнцем... Но что это вы так трясетесь, сеньор? Уж не лихорадка ли у вас? -- с участием осведомился парень, чувствуя как всадник, за которого он крепко держался, чтобы не свалиться с лошади, дрожит с головы до ног.

-- Да, у меня в это время иногда бывает лихорадка, -- пробормотал дон Рафаэль, довольный, что под этим предлогом он может скрыть волновавшие его чувства.

Он замолчал и стал понукать Ронкадора, и без того достаточно быстро бежавшего под двойной тяжестью. Словоохотливый парень пробовал было, немного погодя, снова заговорить. Но молодой человек, погруженный в свои мысли, не слышал его, так что в конце концов замолчал и тот.

Через полчаса показалась и гасиенда Дель-Валле, со стены которой раздался оклик часового, когда всадники подъехали к воротам.

-- Доложить поручику Верегуи, что приехал полковник Трэс-Виллас! -- крикнул дон Рафаэль.

Почти вслед за тем со двора гасиенды стали доноситься веселые звуки военных труб и рожков, заигравших радостную "встречу" любимому командиру, которого уже считали погибшим или захваченным в плен. Увидев и услышав это, спутник дона Рафаэля поспешил соскользнуть с лошади на землю и всячески принялся извиняться, что не узнал высокого звания сеньора кабальеро и был к нему недостаточно почтителен.

-- Ничего, ничего, друг! -- успокоил его дон Рафаэль. -- Ты ни в чем не виноват передо мною. Входи смело в мою гасиенду. Я прикажу накормить тебя, пока сам буду делать нужные приготовления, чтобы помочь твоим господам и раз и навсегда положить конец разбойничьим подвигам Аройо и его шайки.

Ворота гасиенды широко распахнулись, и из них выступило целое шествие с факелами. Во главе шел поручик Верегуи, временный комендант крепости Дель-Валле.

-- Добро пожаловать, полковник! -- приветствовал он дона Рафаэля, идя рядом с его конем, радостно заржавшим при виде родных конюшен. -- Вы приехали как раз вовремя. Разбойничий атаман Аройо...

-- Знаю, знаю, поручик, и, быть может, даже больше вас! -- прервал его Рафаэль. -- Аройо хозяйничает в Сан-Карлосе, и я немедленно отправлюсь туда на выручку дона Фернандо... Сколько у нас людей?

-- Сотни полторы вместе со слугами наберется. По вашему приказанию я подготовил и ваших слуг, так что они теперь не уступят солдатам...

-- Отлично! Благодарю. Отделите мне сотню самых отборных и приготовьте одну из мортир. Чтобы через полчаса отряд был готов выступить со мною.

-- Слушаю, полковник. К назначенному вами времени все будет готово, -- ответил бравый служака и поспешно удалился, чтобы исполнить полученное приказание.

Дон Рафаэль пока прошел в сад, на могилу отца. Там молодой человек повторил свою клятву отомстить убийцам отца. В то же время его сердце рвалось навстречу любимой девушке. Он думал, что она все еще находится в Оахаке и забыла его. Но теперь, благодаря встреченному им слуге из гасиенды Сан-Карлос, он узнал, что девушка едет туда и мучается каким-то тайным недугом. Он чувствовал причину этого недуга и, как все искренне любящие люди, сам страдал, но вместе с тем и радовался этой причине. Ему страстно хотелось опять увидеть Гертруду и уверить ее в своей преданности ей. Он надеялся, что она, услышав это, вновь оживет и расцветет в лучах счастья.

Но он не чувствовал, что здесь, в гасиенде, его ожидает человек, принесший ему прядь волос любимой девушки, которую она обещала прислать ему, когда найдет это нужным. Дело в том, что Гаспар и Цапотэ попали в гасиенду Дель-Валле раньше ее владельца. Когда они объявили часовому о цели своего прихода, их впустили в гасиенду и оставили до прибытия дона Рафаэля.

После сытного ужина утомленные беглецы крепко заснули и проспали приезд и отъезд дона Рафаэля, а разбудить их никто второпях не догадался. Таким образом, Гаспару и на этот раз не удалось исполнить возложенного на него поручения. Тот, кого он искал, был так же неуловим для него, как и для тех, которые гонялись за ним по другой причине.


## Глава XXI. ЗАКОЛДОВАННОЕ ОЗЕРО


Поздний вечер. Высоко раскинулось звездное небо над обширным плоскогорьем, где бесплодные саванны сменяются девственными лесами и болотами с тростниковыми зарослями. Посреди этого пейзажа находится большое озеро мрачного вида. Воды озера так мутны и темны, что самые яркие звезды еле отражаются в них бледными, расплывчатыми точками. Даже прибой волн о берега, окаймленные густым, непроницаемым камышом, звучит как-то особенно печально и зловеще.

Почти на самой середине озера высится странной формы утес темно-зеленого цвета, напоминающий те исполинские каменные нагромождения над могилами, которыми в глубокой древности дикие племена чтили память своих вождей. Конусообразная вершина этого утеса постоянно покрыта белою пеленою тумана, образующегося из водяных испарений, между тем как сам утес издали кажется скелетом какого-то исполинского допотопного чудовища. У ног этого чудовища в лунные ночи копошились современные чудища-аллигаторы.

Мрачный вид этого озера и его неприветливых берегов, странные очертания выдвинувшегося из его кедр утеса, постоянное безмолвие, царящее в нем и вокруг него, -- все это производило на случайного зрителя крайне удручающее впечатление. Поэтому нисколько не удивительно, что суеверные люди считали это озеро обиталищем разных духов и уверяли, что древние ацтеки имели на вершине утеса алтарь для кровавых жертвоприношений.

В нескольких лигах от гасиенды Сан-Карлос ехавший туда дон Мариано де Сильва узнал, что по окрестностям рыщут разбойничьи шайки Аройо. Опасаясь столкнуться с ними ночью, дон Мариано решил лучше остановиться до утра в перелеске, на одном из берегов заколдованного озера. Он знал, что это озеро считается нечистым, а потому сюда ночью никто не заберется. Хотя он сам и его десять слуг и были хорошо вооружены, но что значила эта горсть против "целых полчищ", которые стоустая народная молва приписывала состоявшими под началом Аройо и его помощника Бокардо? Дон Мариано имел основание тем более бояться, что с ним была больная дочь.

Местом стоянки он выбрал небольшую поляну, со всех сторон укрытую густолиственными деревьями. Земля была покрыта пышным зеленым ковром сочной травы, а цветущие вьющиеся растения, обвивавшие деревья, насыщали воздух приятным ароматом. Над этой природной беседкой раскидывался темно-синий бархатный балдахин, унизанный сверкающими золотыми звездочками.

Убаюканная мерным движением носилок, Гертруда заснула в них, и отец не велел ее будить. Сквозь раздвинутую немного занавеску можно было видеть прекрасное, но страшно исхудавшее и побледневшее лицо девушки с темными кругами под глазами.

Носилки были поставлены на землю. Рядом с ними, на подостланных одеялах, расположился и дон Мариано, намеревавшийся не спать, пока будет отдыхать его дочь. Четверо слуг уселись в стороне, на опушке перелеска, почти на самом берегу озера, и, чтобы тоже не задремать, занимали друг друга разговорами, а остальные пятеро отправились в разные стороны на разведку. Тут же, невдалеке, с наслаждением жевали сочную траву шесть лошадей.

С того места, где сидели слуги, вполне ясно был виден таинственный утес, тянувшийся из озера к небу.

-- Я слышал от стариков, -- начал один из слуг, -- что в очень давние времена это озеро было чистое и прозрачное, как хрусталь, а мутным и темным оно сделалось с тех пор, когда кем-то было посвящено дьяволу, который поселился на утесе посреди озера...

-- Трудно поверить, чтобы тут решился поселиться даже дьявол, -- прервал другой слуга. -- Ведь и он мог бы найти себе более приятное местечко.

-- Ну, если он там и не живет, -- продолжал первый, -- все же на этом утесе до сих пор творится что-то страшное. Для того чтобы скрыть это от людей, верхушка утеса всегда находится в тумане. Один старый индеец рассказал мне любопытную историю об этом утесе. Если хотите, я передам вам ее?

-- Говори, говори, друг Зефирино! -- разом закричали заинтересованные слушатели.

Рассказчик откашлялся и начал:

-- В давние времена на этом утесе был устроен индейскими жрецами алтарь для человеческих жертвоприношений... Говорят, они резали там людей целыми сотнями, так что кровь по глубоким трещинам скалы лилась настоящими потоками. Положив связанного по рукам и ногам человека на жертвенник, жрецы прежде всего вскрывали у него грудь и вырывали сердце.

-- Вот зверство-то! -- закричал один из слушателей. -- Ну и мерзавцы же были эти индейцы!

-- И теперь есть люди, не только среди индейцев, способные на то же самое, если не на худшее, -- заметил рассказчик и продолжал: -- Так вот, лет пятьсот назад случилось чудо. Лишь только жрец вынул было из груди одного обреченного трепетавшее еще сердце, как вдруг тот протянул руку, вырвал у жреца свое сердце и хотел было вложить его обратно на место в груди, но в это время сердце выскользнуло у него из руки и скатилось со скалы в озеро. Обреченный -- он тоже был индеец -- с громким воплем бросился вслед за ним в воду. Надо полагать, что этот индеец не нашел тогда своего сердца и продолжает искать его до сих пор, потому что его часто видят в озере и около него. Те, кто видел его, говорят, что как пятьсот лет назад жрец вскрыл ему грудь, так она и осталась открытой до сих пор. Я знаю одного человека, который сам видел его здесь в прошлом году, -- заключил рассказчик.

Когда он закончил, все слушатели с невольным любопытством и страхом посмотрели на озеро, не бродит ли там и сейчас легендарный индеец. Как раз в этот момент возле них послышался какой-то шорох. Бледные, дрожащие, растерянные, они все четверо вскочили на ноги. Оказалось, что к ним подходит один из разведчиков, их же товарищ.

-- Как ты напугал нас, Кастрильо! -- воскликнул Зефирино. -- Я только что рассказывал тут одну страшную историю, вдруг слышим, кто-то подбирается к нам... Впрочем, ты и сам выглядишь так, словно тоже чего-то испугался. Что ты видел?

-- Кое-что неладное... Но сначала я должен обо всем доложить сеньору Мариано, -- проговорил разведчик и поспешно направился к хозяину.

-- Говори потише, Кастрильо, -- шепотом предупредил его дон Мариано, кивнув на носилки со спавшей в них дочерью. -- Где был и что видел?

-- Доходил до самой гасиенды Сан-Карлос, -- шепотом рапортовал разведчик. -- Дорога туда чиста, и я вошел бы в самую гасиенду, если бы не зрелище, которое поразило меня...

-- Что же это за зрелище?

-- Очень странное, сеньор... Не знаю, как и объяснить, чтобы вы поверили?.. Все окна в господском доме гасиенды так и пылают, словно там пожар, но пожара нет, а только какое-то удивительно яркое пламя, которое кажется то синим, то фиолетовым, то красным и как будто перебегает с места на место. Пока я соображал, стараясь понять, что бы это могло значит, вблизи меня, между деревьев, быстро промелькнула какая-то белая фигура, словно привидение...

-- Ну, все это тебе действительно только привиделось, Кастрильо, -- возразил дон Мариано. -- Ничего подобного и быть не может.

-- Клянусь вам, сеньор, что все, о чем я докладываю вам, я видел совсем ясно!

Вид и тон Кастрильо, которого дон Мариано знал уже давно, как честного, правдивого и всегда трезвого человека, были так серьезны и убедительны, что дон Мариано поневоле поверил ему. Должно быть, в Сан-Карлос действительно происходило что-то особенное, но что именно, -- было невозможно понять по тому, что рассказал разведчик.

Дон Мариано долго сидел в глубокой задумчивости. Он еще дольше просидел бы в таком положении, если бы не голос дочери, вдруг раздавшийся из носилок.

-- Ах, как я хорошо выспалась! -- проговорила девушка, и ее тонкая белая рука раздвинула занавеску. -- Должно быть, скоро утро, папа?

-- Даже и полночи еще нет, дорогая. Спи с Богом! -- мягко ответил дон Мариано, подходя к носилкам.

-- А почему же ты сам не спишь, папа? Мы здесь, кажется, в полной безопасности. Наши люди могут караулить посменно, и ты мог бы...

-- Нет, моя дорогая, мне не заснуть, пока мы не будем под кровом Марианиты, -- возразил дон Мариано.

-- Марианита... Ах, как она должна быть счастлива! -- со вздохом промолвила девушка. -- Ее жизнь так же цветет, как те луга, по которым мы так любили с ней гулять.

-- Скоро и ты будешь так же счастлива, Гертруда, -- утешал ее отец. -- Вот явится дон Рафаэль и успокоит тебя.

Напуганный болезнью старшей дочери, причина которой крылась в тоске по любимому человеку, дон Мариано давно уже мысленно примирился с политической изменой этого человека и с радостью отдал бы за него дочь, лишь бы сохранить ее жизнь и видеть ее счастливой. Но дон Рафаэль уже почти два года ничем не напоминал о себе и не делал никаких попыток хотя бы на минуту увидеть ту, которую называл своей невестой, даже ни слова не написал ей. Поэтому и отец и дочь были уверены, что молодой человек оказался изменником не только в политике, но и в любви. Однако, желая поддержать в дочери хотя бы луч надежды, дон Мариано старался всячески утешить страдавшую девушку, говоря ей, что ее жених, вероятно, выжидает окончания войны или, по крайней мере, чего-либо такого, что заставило бы его вернуться к невесте.

-- О да, -- с внезапно разгоревшимися щеками и взором подхватила девушка, -- да, он должен сделать это! Он дал мне клятву, что явится, когда я пошлю ему то, что уже послала... Впрочем, может быть, и из этого ничего не выйдет! -- с грустью прибавила она.

-- Выйдет, выйдет, моя дорогая, -- продолжал успокаивать девушку отец. -- Имей еще немножко терпения. Вероятно, он еще не получил твоей посылки, но как только получит, непременно явится и уверит тебя в своей неизменной любви, докажет тебе, что вас разлучили только неблагоприятно сложившиеся обстоятельства и какое-то тяжелое недоразумение.

-- Недоразумение, из-за которого можно умереть! -- произнесла со стоном девушка, вновь опускаясь на подушки и пряча в них лицо, судорожно подергивавшееся от приступа слез.

Между отцом и дочерью наступило тягостное молчание. Но через некоторое время дочь снова прервала его.

-- Как ты полагаешь, папа, за сколько дней наш посыльный может дойти до места назначения? -- спросила она, очевидно, под влиянием какой-то вдруг вспыхнувшей в ней надежды.

-- Если он не найдет дона Рафаэля в Дель-Валле и должен будет оттуда пройти в Гуахапаму, куда, по слухам, отправился твой жених, то несколько дней тебе придется еще подождать свидания с ним, -- ответил дон Мариано.

-- Несколько дней? -- тоскливо повторила девушка. -- О, как это долго!.. Доживу ли еще я?.. А если и доживу, то все равно должна буду умереть, когда он скажет мне: "Вот я явился. Что же вам угодно от меня?" О, милый папа, я непременно умру тогда от стыда и горя!.. Потом я так страшно изменилась... Вся моя прежняя красота пропала. Взглянет он на меня и, увидев перед собою лишь слабую тень былого, быть может, из жалости и будет уверять... Нет, нет, мне не нужно его жалости, если не будет любви!

-- А я уверен, что он еще больше полюбит тебя, когда увидит и поймет, как ты страдаешь по нему. Что же касается твоей красоты, то она опять вернется, когда ты будешь счастлива, -- возражал дон Мариано, хотя и сам не верил в то, что говорил в утешение дочери, страдания которой надрывали его любящее сердце.

-- Ну, тогда я умру от... радости, -- промолвила девушка. -- Во всяком случае, милый папа, тебе надо быть готовым остаться только с одною дочерью.

С этими пророческими словами дочь потянулась к отцу, обвила его шею обеими руками, прижалась к его груди и заплакала навзрыд. Не мог удержаться от слез и отец. В последние дни его томили предчувствия какого-то тяжелого горя, готового обрушиться на его семью, и он все время с душевным трепетом ожидал, что его мрачные предчувствия оправдаются.

В это время луна, скрывавшаяся до сих пор за темными облаками, наконец освободилась от них и засияла во всей своей красоте; местность, залитая ее серебристым светом, приняла менее зловещий вид. Зато на поверхности озера, возле утеса, казавшегося теперь точно покрытым блестящей серебристо-зеленой слюдяной массой, появилась целая стая аллигаторов. Шурша прибрежным тростником, чудовища стремились в лунную полосу, испуская странные, воющие звуки.

Сбившись в тесную кучу, слуги дона Мариано тщетно боролись с охватившей их жутью.

-- Скорее бы уж проходила эта ночь! -- сказал один из них. -- Не к добру ты, Кастрильо, видел адские огни в гасиенде и белое привидение. Как бы не пришлось нам...

Донесшиеся вдруг как бы из глубины вод какие-то зловещие звуки, походившие на похоронное пение, прервали его и заставили остаться с открытым ртом. Казалось, там, в таинственных недрах озера, кто-то поет древний индейский гимн.

-- Пресвятая Дева! -- закричал Зефирино, -- уж не поет ли это тот индеец, который ищет свое сердце?

Его товарищи, пораженные ужасом, только молча кивали головами в знак того, что и они думают то же самое.

Шелест и треск раздвигаемого вблизи тростника заставили всех замереть от страха. Но любопытство все-таки взяло верх над страхом. Они взглянули на озеро и увидели, как кто-то быстро пробирался среди густых камышей. Вскоре оттуда в озаренное луной свободное пространство озера выступил совершенно нагой человек, по медно-красной коже которого нетрудно было узнать в нем индейца. Очутившись перед открытым озером, этот человек бросился в воду и поплыл к страшному утесу; при этом он пел что-то на своем родном языке. Испуганные появлением пловца, все аллигаторы моментально попрятались в воду.

-- Господи! Так и есть: это тот самый индеец, который ищет свое сердце! -- шепотом произнес Зефирино, весь трясясь от страха. -- Видите, грудь у него раскрыта... видны даже внутренности, кроме сердца... Смотрите, подплыл к утесу и как легко взбирается на него, словно по отлогому месту!.. Впрочем, это неудивительно: ведь он живет уж целых пятьсот лет, значит, совсем не похож на обыкновенных людей... Отцы мои! Это еще что такое...

Благополучно добравшись до вершины утеса, индеец исчез в тумане, окутывавшем эту вершину. Вскоре оттуда стали раздаваться следовавшие один за другим в правильные промежутки, громкие, отрывистые, звенящие удары. Эти удары походили на бой башенных часов, но вместе с тем в них было что-то жуткое и зловещее; кроме того, к ним время от времени присоединялся чей-то вой. От всего этого слушателей продрал мороз по коже.

Вне себя от ужаса, слуги бросились к хозяевам, которые также с испугом прислушивались к загадочным звукам.

-- Что там такое? -- спросил дон Мариано подбежавших людей. -- Уж не ягуары ли вблизи? Но они, кажется, не так ревут... Потом, что это за звон?

-- Нет, сеньор, это похуже ягуаров! -- ответил Кастрильо, весь трясясь, как в злейшей лихорадке. -- Нам следовало бы скорее уйти отсюда... Здесь нечисто... Слышите, что творится на этом проклятом утесе? Настоящий, не к ночи будет сказано, чертов шабаш!

И действительно, с озера, вперемежку с пением и глухим звоном, неслись еще более раздирающие душу вопли, стоны, рев и вой.

-- Да, папа, здесь в самом деле становится очень жутко, -- поддержала слугу Гертруда. -- Пожалуйста, уйдем отсюда.

-- Да, теперь ясно слышно, что в лесу ревут звери, а в камышах воют аллигаторы. А что за звуки слышатся с утеса -- не могу понять, -- сказал, прислушавшись, дон Мариано. -- Хорошо, -- забирайте все наши вещи и осмотрите оружие, в порядке ли оно, -- приказал он слугам, с радостью бросившимся исполнять это приказание, и, обратившись к дочери, прибавил: -- Успокойся, моя дорогая, сейчас мы двинемся отсюда!

Через четверть часа дон Мариано и пятеро слуг были уже на лошадях, а четверо остальных подняли носилки с больной, и все двинулись в путь.

Объясним теперь то, что происходило на озере и на утесе. Читатель помнит, как Косталь, попросив у дона Корнелио позволения поспать немного, выразил вместе с тем и просьбу отпустить его и негра Клару на ночь. В обнаженном человеке, выпрыгнувшем из камышей в озеро и принятом слугами дона Мариано за "индейца, идущего свое сердце", читатель, конечно, узнал Косталя, неотступно преследовавшего свою цель. А цель его, как мы знаем, состояла в том, чтобы вызвать одного из божеств своих предков: бога гор, Тлалока, или его супругу, богиню вод, Матлакуэцк, от которых он надеялся получить указания насчет сокровищ, таившихся в недрах гор и на дне морей.

Но Косталь был не один. Так как все внимание слуг дона Мариано было устремлено на "пятисотлетнего индейца с распоротой грудью", то они и не заметили, что вслед за ним темной тенью скользил и негр Клара, а может быть, они спутали черную фигуру негра с аллигаторами, которые, как мы сказали, поспешили уйти от людей. Это произошло от того, что Косталь натер себя и своего товарища соком одного растения, запах которого отпугивает крокодилов.

Подплыв к утесу, Косталь велел своему товарищу обплыть утес кругом и подняться на него с противоположной стороны, а сам забрался на него с этой. Вероятно, у индейца были на то какие-нибудь особенные причины. Благодаря этому, наблюдавшие с берега и не могли видеть, как негр карабкался на утес. Да это, пожалуй, было и лучше для них, потому что, увидев рядом со взбиравшимся на утес индейцем еще и негра, они наверное приняли бы последнего за самого дьявола и могли бы умереть от страха.

-- Слушай, Клара, -- серьезным тоном заговорил Косталь, когда негр взобрался к нему и они оба, как встарь олимпийские боги, уселись в облаках, окутывавших вершину утеса, -- слушай как можно внимательнее все, что я скажу тебе.

-- Говори, говори, Косталь... Уши мои открыты, -- ответил негр, тяжело отдуваясь после быстрого плаванья и взбирания на гору.

-- Сейчас я буду кое-что делать, и раздастся звон. Когда боги моих предков услышат этот звон, производимый потомком тегуантепекских касиков, который видел пятьдесят дождливых времен, то кто-нибудь из них непременно явится передо мной. Триста лет они не слыхали этого призывного звона. Не устоять им против него, как ты полагаешь, Клара?

-- Разумеется, Косталь. По крайней мере, я бы на их месте...

-- Но кто именно из них явится, -- продолжал индеец, -- сам Тлалок или его супруга Матлакуэцк?..

-- А не все ли равно, Косталь? -- заметил негр. -- Лишь бы только они указали нам...

-- Чаще является супруга, -- продолжал индеец, не обратив внимания на замечание товарища. -- Ее сразу можно узнать по длинному белому одеянию и распущенным волосам... Впрочем, говорят, у нее волосы иногда бывают обвиты вокруг головы и унизаны жемчугом. Глаза ее -- как звезды, так и горят, а голос -- слаще птичьего. Но взгляд ее так убийствен, что редкий человек может вынести...

-- Ну, я вынесу, если только она может сделать меня богатым! -- воскликнул негр. -- А как выглядит сам Тлалок?

-- Он очень высокий... настоящий исполин. Голова его обвита змеями, которые все время извиваются и шипят. Глаза у него огненные, как у ягуара, а голос ревущий, как у быка... Вынесешь ли ты его вид, Клара? Обдумай сперва, пока не поздно.

-- Вынесу, вынесу, друг Косталь, не беспокойся! Меня не испугает и сам дьявол, если я буду знать, что разбогатею! -- уверял негр. -- Ведь ты знаешь, что я боюсь только ягуаров да аллигаторов, а твоих богов...

-- Ну вот и отлично, дружище! Если ты так расхрабрился, я радуюсь за тебя, и теперь начну вызывать своих богов.

С этими словами индеец поднял один из стекловидных обломков, которыми была усеяна вершина утеса, и стал с силою ударять им об утес, соблюдая известные промежутки между отдельными ударами. Это и производило тот таинственный звон, который, в соединении с другими описанными явлениями, так напугал наших наблюдателей. Одновременно с этим Косталь затянул заунывный гимн, восхваляющий индейские божества.

Вслед за тем из леса поднялся звериный вой и рев. Негр вообразил, что это уже ответ богов, и струсил было, но, под воздействием мечты о будущем богатстве, тут же оправился и радостно сказал товарищу:

-- Как скоро ответили тебе, друг Косталь, твои боги! Должно быть, у тебя и вправду большая сила.

-- Эх ты, младенец! -- с усмешкою возразил индеец. -- Голоса обыкновенных зверей принимаешь за голоса цапотекских богов. Да разве у богов могут быть такие слабые голоса?

-- Какие тут слабые! Даже слушать страшно!.. Неужели у ваших богов они еще страшнее, Косталь?

-- Не страшнее, а гораздо сильнее! -- с важностью проговорил индеец. -- Потом боги не ревут, не воют и не рычат. Их голоса подобны раскатам грома... Ах, Клара, смотри, смотри! -- вдруг вскричал он, указывая сквозь прорвавшуюся завесу тумана на тот берег, с которого они явились сюда. -- Видишь, там движется что-то белое?

-- Вижу, вижу! -- ответил негр, взглянув по указанному направлению. -- Словно как бы женщина с распущенными волосами...

-- Женщина? Нет, это не обыкновенная смертная женщина, а сама Матлакуэцк, богиня моих предков! -- дрожавшим от торжества голосом воскликнул индеец. -- Да, друг Клара, -- восторженно продолжал он, схватив руку негра, -- наконец-то настал час восстановления прежней славы и прежнего могущества тегуантепекских касиков!.. Плывем навстречу богине, поклонимся ей и будем умолять ее. Скорее, скорее, чтобы она не оскорбилась нашей медленностью!..

Торопливо сбежав с шероховатого утеса, товарищи бросились в воду и поплыли обратно к берегу, где среди камышей действительно пробиралась белая женская фигура.

Косталь, плывший впереди и напевавший свои заклинания, скорее негра приблизился к тростниковой заросли. Когда вода достигала индейцу только по пояс, он быстро пошел по дну озера, прямо наперерез белой фигуре, простирая к ней руки, точно с намерением схватить ее. Плывший позади негр в точности подражал всем его действиям и движениям. Белая фигура испуганно подалась назад и стала поспешно пробираться дальше, в другую сторону.

Не успел индеец принять соответствующих мер, как из ближайшей лесной опушки раздался грубый мужской голос:

-- А, краснорожий индейский пес, попался-таки! Вот тебе за Гаспачо!

Грянул ружейный выстрел, далеко раскатившийся по безмолвной окрестности. Очевидно, пуля была предназначена Косталю, но попала не в него, а в белую фигуру предполагаемой им богини. Фигура, испустив слабый крик, вдруг осела среди камышей.


## Глава XXII. ВЗЯТИЕ ГАСИЕНДЫ САН-КАРЛОС


Побывав на могиле отца, дон Рафаэль принялся обдумывать план предстоящей экспедиции. Предполагая, что борьба с разбойничьей шайкой Аройо будет трудная, ввиду довольно внушительной численности этой шайки, полковник решил взять с собой и поручика Верегуи, а командование крепостью Дель-Валле сдать надежному старшему сержанту. Когда это было сделано, он вместе со своим помощником во главе конного отряда двинулся к гасиенде Сан-Карлос. Отряд состоял из сотни самых храбрых и испытанных солдат. За ним следовал небольшой обоз с мортирой и боевыми припасами. Вперед было отправлено десяток разведчиков.

Дорогою поручик делал своему командиру подробный доклад обо всем, что происходило в Дель-Валле во время продолжительного отсутствия полковника. Занятый собственными мыслями, дон Рафаэль слушал этот доклад, как говорится, только вполслуха. Лишь когда отряд подъехал к реке Остуте, полковник встряхнулся, отстраняя личные интересы.

Подозвав к себе слугу из гасиенды Сан-Карлос, следовавшего непосредственно за ним на муле, дон Рафаэль спросил его:

-- Не знаешь ли ты, друг, дороги, по которой можно было бы подойти к гасиенде с задней стороны?

-- Знаю, сеньор полковник, -- ответил слуга. -- Когда мы переправимся на ту сторону реки, я укажу тропинку, ведущую к задним воротам гасиенды.

-- Отлично! По этой тропинке мы потихоньку и подъедем, чтобы захватить врасплох всю разбойничью шайку, -- проговорил полковник и приказал отряду направиться к переправе.

Указанная слугою тропинка шла по лесу и огибала пригорок, на котором находилась гасиенда. Осторожно подвигаясь по этой тропинке и опасаясь засады, отряд чутко прислушивался к малейшему шороху и держал наготове ружья. В одном месте тропинка разветвлялась, и слуга сказал, что если отряд разделится на партии, каждая из которых направится по отдельной тропинке, то можно будет окружить гасиенду сразу со всех сторон.

Дон Рафаэль воспользовался этим дельным советом и разделил отряд на четыре группы, из которых три под командой поручика Верегуи и двух старших сержантов должны были идти к задним воротам гасиенды и к ее боковым сторонам, а с четвертой, главной, он хотел лично напасть с фронта. Мортиру он оставил при себе, солдатам же раздал ручные гранаты.

Заметив приближение к гасиенде неприятельской конницы, расставленные на стенах часовые забили тревогу. Раздалась чья-то команда, вслед за которой со стен и вышки гасиенды началась беспорядочная ружейная стрельба. В ответ на это осаждающие стали бросать гранаты, а дон Рафаэль, приблизившись к главным воротам, открыл огонь из мортиры. Первым же выстрелом одно крыло ворот было разбито в щепы.

В то же время с трех других сторон во двор гасиенды полетели гранаты, которые при ударе о землю тут же с треском взрывались. Испуганные лошади осажденных стали срываться с привязей и метаться по двору, производя страшную сумятицу среди совершенно растерявшихся разбойников.

Следующим выстрелом из мортиры было разбито другое крыло ворот, а третьим они были разрушены полностью и с треском рухнули. Через их обломки первым перескочил с обнаженной саблей в руке полковник Трэс-Виллас, а за ним и его отряд.

-- Где Аройо и Бокардо?! -- крикнул полковник, врезываясь в толпу разбойников и рубя их направо и налево. -- За мной, друзья! Пленных не брать! Бейте всех без пощады, -- скомандовал он своим солдатам.

В это время с тыловой стороны ворвался Верегуи со своим отрядом, что произвело еще большую сумятицу среди осажденных.

-- Где же Аройо и Бокардо?! -- продолжал кричать полковник Трэс-Виллас, тщетно отыскивавший глазами разбойничьего вождя и его помощника.

Между тем, они оба еще раньше незаметно скрылись из гасиенды в поисках бежавшей Марианиты.

-- Полковник, -- сказал поручик Верегуи, подскакав к своему командиру после того, как все находившиеся на дворе разбойники были перебиты, -- главари этих трусов, не сумевших без них даже и защищаться, наверное засели в доме. Не выкурить ли их оттуда дымком?

-- Значит, вы предлагаете поджечь дом? -- спросил дон Рафаэль.

-- Да, это был бы самый лучший способ... -- продолжал было поручик, но слуга, который из этой гасиенды бегал за помощью к дону Рафаэлю и находившийся в эту минуту здесь, услышал предложение поручика и закричал умоляющим голосом:

-- Ради Самого Господа Бога, не позволяйте делать этого, сеньор полковник! Ведь там находится наш бедный хозяин и, быть может, несколько слуг.

-- Этот человек прав, -- поспешил сказать дон Рафаэль. -- Хорошо, что он напомнил то, о чем мы сгоряча совершенно забыли. Прошу вас, поручик, прекратить дальнейшие наступательные действия и заняться охраною гасиенды... Затем поищите дона Фернандо и окажите ему помощь. Он, вероятно, нуждается в ней.

-- А вы сами опять покидаете нас, полковник? -- спросил Верегуи.

-- Ненадолго. Я отправляюсь на поиски доньи Марианиты и главных злодеев.

Взяв с собою пяток людей, дон Рафаэль поспешно выехал из гасиенды по направлению к лесу.

Едва он успел скрыться из виду, как один из часовых, расставленных поручиком Верегуи вокруг гасиенды, доложил ему о приходе к гасиенде двух людей, желавших видеть полковника. Поручик велел их впустить и вскоре увидел перед собою Гаспара и Цапотэ. Они так запыхались от поспешной ходьбы, что едва были в состоянии говорить.

-- А, это опять вы! -- воскликнул Верегуи, сразу узнав их. -- С какой стати вас принесло еще сюда?

-- Простите, сеньор, но ведь я уже докладывал вам, что у меня есть важное поручение к сеньору дону Рафаэлю, -- взволнованно ответил Гаспар. -- Я никак не могу увидеть его. В гасиенде Дель-Валле мы заснули, и нас не разбудили, когда туда приезжал сеньор дон Рафаэль. А потом, когда мы проснулись, оказалось, что он уже отправился сюда. Ну, и мы за ним... Ведь у меня спешное поручение... Приказано как можно скорее...

-- Ну, ты и здесь не найдешь полковника! -- прервал поручик. -- Он только что уехал.

-- Ах ты, Господи! -- чуть не со слезами воскликнул Гаспар. -- Никак я не могу поймать!.. А не можете ли вы, сеньор, сказать мне, куда отправился сеньор полковник?

Верегуи сообщил, куда направился дон Рафаэль, и гонцы бегом пустились по его следам.

Таинственные события, разыгравшиеся в заколдованном озере, имели, между тем, продолжение. Косталь, опомнившись от испуга и удивления, вызванных неожиданным выстрелом по нему, разглядел на берегу нескольких гверильясов. Очевидно, они находились в разъезде и, увидев в озере индейца, опасно ранившего их товарища, захотели отомстить ему.

Косталь понял, что спасся только чудом, и, следуя примеру негра, присел в густом камыше. Но гверильясы догадались, куда он вдруг скрылся, и направили своих лошадей тоже в камыши. Но тут случилась новая неожиданность: откуда-то сверху, точно из облаков, вдруг раздался новый выстрел, и один из преследователей замертво свалился с лошади. Трое его товарищей с громкими проклятиями повернули назад и рассыпались по лесу, в поисках нового врага, оказавшегося у них в тылу.

-- Ага, удрали, проклятые! -- прошептал Косталь и, обратившись к дрожавшему возле него от страха негру, сказал ему: -- Пойдем теперь на берег к нашей одежде и лошадям.

Одежда приятелей была спрятана на одном из густолиственных деревьев, около которых находились и лошади; среди них оказалась и лошадь дона Корнелио.

-- А, вот оно что! -- проговорил индеец, одеваясь, -- значит наш добрый капитан не исполнил своей угрозы -- покинуть нас, чтобы не впутываться в нашу "чертовщину", как он называет наше общение с богами моих предков. Наверное он где-нибудь здесь, на дереве. Это он-то и пугнул разбойников, которые хотели убить меня.

-- Ты угадал, Косталь! -- послышался голос Лантехаса, поспешно спускавшегося с одного из соседних деревьев. -- Мне не хотелось бросать вас тут одних. Я хоть и сделал вид, что уезжаю, но через некоторое время, когда вы уже были в воде, опять вернулся сюда. С дерева, на которое я забрался, мне было отлично видно, как вы в лунном сиянии плыли среди почему-то почтительно расступавшихся перед вами чудовищ, а потом взбирались на утес. Слышал я твое пение и стук, Косталь, и молил Бога вразумить...

-- Вот поэтому-то у меня ничего и не вышло, -- тоном глубокого сожаления перебил индеец. -- Боги моих предков не любят, когда во время наших общений с ними подсматривают и подслушивают белые... Положим, здесь, в камышах, показалась было богиня Матлакуэцк, но при звуке выстрела, направленного в меня разбойником, она поспешила скрыться. И вот эта единственная в году ночь для меня пропала!..

-- А также и для меня! -- подхватил негр. -- Ведь и я надеялся в эту ночь...

-- Увидеть наших богов, -- досказал по своему индеец, не желавший, чтобы болтливый негр проговорился о том, чего не следовало знать ни одному белому.

При этом он бросил товарищу такой выразительный взгляд, что бедный негр сразу съежился и прикусил язык.

-- Эх вы, закоснелые, неисправимые язычники! -- с искренним сокрушением воскликнул дон Корнелио, богословское сердце которого сильно страдало. -- Если я когда-нибудь все-таки буду священником, которым давно уж и был бы, не попади я в военный круговорот, то долго мне придется отмаливать ваши грешные души...

-- Ну, тогда видно будет, сеньор капитан! -- со скрытою насмешкой перебил индеец. -- А пока скажите, пожалуйста: это ведь вы уложили одного из тех разбойников, который целился в меня, но промахнулся, благодаря заступничеству богов моих предков, охраняющих последнего потомка тегуантепекских касиков?

-- Увы, да, мне пришлось взять на душу этот грех! -- со вздохом ответил Лантехас. -- Я видел, как они здесь рыскали, и опасался за наших лошадей да и за самого себя. Но вдруг они увидели тебя и стали переговариваться, а потом один из них выстрелил. Не мог же я допустить, чтобы они убили тебя? Поэтому, скрепя сердце, должен был выстрелить в них и я.

-- И хорошо сделали, сеньор капитан! -- с чувством произнес индеец.

-- Не знаю, хорошо ли: ведь, кажется, я убил человека?.. Но, повторяю, у меня не было другого выхода, -- с новым вздохом проговорил Лантехас. -- Ну, да сделанного не воротишь! Теперь нам нужно подумать о том, как бы выбраться отсюда. Я опасаюсь нового появления этих людей.

Но капризу судьбы угодно было, чтобы как раз в это время к тому месту, где Лантехас беседовал с индейцем и негром, подходил караван дона Мариано. Остановившись на некотором расстоянии от разговаривавших, путники стали прислушиваться к их голосам, казавшимся им знакомыми, и с радостью узнали "своих".

-- Ба! -- воскликнул дон Мариано, без всякого уж опасения приближаясь к беседовавшим, -- да никак это дон Корнелио Лантехас, наш добрый молодой друг, два года тому назад гостивший у нас, в Лас-Пальмасе? Вот приятная встреча!.. А! Косталь и Клара тоже здесь!

Пока индеец почтительно, но с достоинством кланялся бывшему хозяину, негр в широкой улыбке показывал ему свои белоснежные зубы, а дон Корнелио сердечно пожимал дружески протянутую ему руку старика и обменивался с ним обычными в таких случаях вопросами, новый инцидент прервал и эту интересную для обеих сторон беседу. Вблизи под копытами быстро скакавших лошадей застонала земля и, немного спустя, мимо изумленных собеседников пронеслось шестеро всадников, вдогонку за которыми мчалось столько же других.

Выехав на поляну, передовые всадники, очевидно, "аройцы", одно мгновение находились в нерешительности, куда направиться дальше, но затем пустились вдоль озера. Думая лишь о том, как бы спастись от преследователей, беглецы совсем не заметили дона Мариано и дона Корнелио с их людьми. Зато, несмотря на стремительность их бега, зоркие глаза индейца успели различить среди них самого Аройо и его помощника Бокардо.

-- Ну, попали мы в ловушку, -- шепнул Косталь товарищу. -- Сейчас произойдет схватка гверильясов с испанцами, и кто бы из них ни остался победителем, нам все равно несдобровать: от гверильясов достанется за то, что я смертельно ранил их товарища, а от испанцев -- за то, что мы служим инсургентам.

Едва индеец успел договорить последние слова, как мимо бешеным галопом пронеслась и погоня. Во главе погони на великолепном коне скакал всадник благородной наружности.

-- Рафаэль! -- послышался из носилок слабый крик Гертруды.

Да, это был действительно Рафаэль Трэс-Виллас. Занятый преследованием врагов, он не слыхал этого крика и пронесся мимо.

Посоветовавшись между собою, дон Мариано и Лантехас решили переждать на месте, чем кончится дело между преследуемыми и преследователями. Громкие крики доказывали, что последние нагоняют первых.

В действительности так и было. Горя жаждою мести за убитого отца, дон Рафаэль дал себе слово, что на этот раз убийца не уйдет из его рук. Он надеялся на своего Ронкадора. Не плох был скакун и у Аройо, но не ему было состязаться с Ронкадором! В то время, когда бандит хотел броситься назад, под защиту леса, Ронкадор вдруг преградил ему путь.

-- А, черт тебя возьми! -- скрипнув зубами, прохрипел Аройо. -- Погоди же!..

И, выхватив из-за пояса пистолет, он выстрелил в коня. Но последний с изумительной ловкостью отскочил в сторону, и пуля просвистала мимо. В то же мгновение Ронкадор сильным наскоком свалил на землю лошадь противника вместе с всадником.

На помощь товарищу бросился было Бокардо, стараясь схватить под уздцы уклонявшегося Ронкадора.

-- Прочь, негодяй! -- крикнул дон Рафаэль и ударом своей страшной сабли выбил бандита из седла.

Полуоглушенный падением с лошади, вне себя от страха и бессильной злобы, Аройо, зацепившись шпорами за стремена, тщетно старался подняться на ноги. Но лишь только ему удалось было высвободить ноги из стремян, как он уже лежал на спине и грудь его сдавливало колено победителя.

-- Заарканить этого злодея и привязать его к хвосту Ронкадора! -- приказал полковник Трэс-Виллас своим людям.

Пока они исполняли это приказание, остальные гверильясы в паническом ужасе бросились в бегство, оставив своего вождя на произвол судьбы.

Когда связанный бандит был прикреплен к хвосту Ронкадора, дон Рафаэль снова уселся на своего коня. Лишь только он хотел пустить его вскачь, как вдруг увидел, что к нему со всех ног бегут двое людей. Это были Гаспар и Цапотэ. Второй остановился вдали, а первый, подбегая, громко кричал:

-- Ради Бога, сеньор полковник, обождите минуту! У меня к вам важное поручение!..

-- Поручение? От кого? -- спросил дон Рафаэль, приостанавливая коня.

-- От доньи... Впрочем, виноват, мне велено передать вам тайно...

Дон Рафаэль вздрогнул и сделал знак своим людям. Те поспешили отъехать в сторону.

-- Ну, теперь говори скорее, от кого и какое у тебя поручение? -- с нетерпением снова обратился он к посланному.

-- От доньи Гертруды де Сильва, -- ответил тот. -- Вот, извольте получить. Да она и сама недалеко отсюда, -- прибавил он и вручил полковнику небольшой пакетик, старательно завернутый в пальмовый лист.

Дон Рафаэль поспешно схватил посылку и, слегка ощупав ее, сунул в нагрудной карман своего мундира. Он понял, что заключалось в этой посылке, и вспомнил, какое она имела значение. Затем, объявив гонцу о сумме вознаграждения и заставив его обомлеть от радости, молодой человек громко произнес:

-- Всемогущему Богу угодно, чтобы захваченный мною человек остался жив... быть может, для того, чтобы он имел возможность раскаяться в своих злодеяниях. Нарушая клятву, данную мною отцу земному, преклоняюсь перед волею Отца Небесного.

С этими словами он перегнулся через седло назад и перерезал кинжалом оба лассо, которыми Аройо был привязан к хвосту Ронкадора. Потом, не слушая благодарностей пощаженного разбойника, он сказал гонцу:

-- Теперь веди меня скорее к той, которая послала тебя!


## ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Повествование наше окончено, и нам остается лишь сказать несколько слов о дальнейшей судьбе всех действовавших в нем лиц.

Встреча дона Рафаэля с Гертрудой де Сильва была очень трогательной. Молодые люди, наконец, вполне объяснились, все бывшие между ними недоразумения выяснены и преданы забвению. Счастливая девушка быстро поправилась, расцвела и похорошела. С ее отцом молодой человек также объяснился и помирился, причем дону Мариано и Гертруде удалось убедить его перейти на сторону освободительного движения. Дон Рафаэль, сам всегда сочувствовавший в душе этому движению, послушал будущего тестя и невесту: перешел в инсургентскую армию и сделался одним из самых энергичных ее вождей. Свадьба молодых людей сначала была отложена до окончания борьбы за независимость. Но так как борьба затянулась, то свадьба состоялась раньше.

Дон Корнелио Лантехас оставался адъютантом Морелоса до самой кончины последнего, последовавшей вскоре после окончания освободительной войны. Похоронив своего начальника и друга, подневольный воин последовал, наконец, своему призванию: оставил военную службу и переменил мундир капитана на рясу священника, и, чтобы покончить навсегда с прошлым, даже изменил свое имя.

Марианита де Сильва, по мужу де Лакарра, была найдена в камышах мертвой от угодившей в нее пули, предназначавшейся для индейца Косталя. Муж молодой женщины, дон Фернандо, полузамученный бандитом Аройо, не вынес смерти любимой жены и тоже вскоре последовал за ней. Смерть младшей дочери и зятя сильно потрясла дона Мариано; старик сразу сдал и также недолго прожил. Кончина любимой сестры, ее мужа, а затем и отца сильно повлияла и на Гертруду. Но любовь к мужу утешала молодую девушку, и она всецело отдалась этому властному чувству.

Доблестные вожди освободительной армии, Галеано и Трухано, пали смертью храбрых во время кровопролитных боев с испанцами.

Атаман разбойничьей шайки, Аройо, пощаженный полковником Трэс-Вилласом, бесследно исчез; его помощник, Бокардо, сраженный саблей полковника, был найден мертвым, а их шайка, большая часть которой была уничтожена при взятии Трэс-Вилласом гасиенды Сан-Карлос, больше не напоминала о себе.

Знаменитый охотник на тигров, индеец Косталь и его чернокожий приятель, негр Клара, продолжая службу в инсургентской армии, все еще не переставали мечтать о "морской сирене с распущенными волосами".

Что же касается самого освободительного движения, то оно хотя и закончилось победой, но неурядицы в стране продолжались очень долго. Интересующиеся освободительным движением и дальнейшей судьбою Мексики могут найти все подробности в истории этой многострадальной страны.


К О Н Е Ц


Набрано: Friday, August 10, 2001 9:16