# Слово в день тезоименитства Его Императорского Величества Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича и пред торжественным обетом сердобольных вдов

Аноним Филарет

## Слово в день тезоименитства Его Императорского Величества Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича и пред торжественным обетом сердобольных вдов


## (Говорено в церкви Святые Марии Магдалины, что во Вдовьем доме, декабря 6 дня; напечатано в Христианском Чтении 1834 года и в собраниях 1835, 1844 и 1848 гг.)


## 1834 год


Помаза Его Бог Духом Святым и силою,

иже пройде благодетельствуя и исцеляя.

(Деян. X. 38).


Ко дню, именем Благочестивейшего Императора украшенному, самое близкое слово было бы о нашем благополучии под охранительною сению могущественного имени "Народопобедителя", которое так счастливо всею полнотою своего знаменования встретилось с духом именуемаго, покаряющим себе народы троякою силою: мудрости, могущества и любви.

Но мановение самого Самодержца указует иное направление моим мыслям, назначает моему слову иной предмет -- бедствие и сострадание. Ибо тогда, как мы совершаем праздник верноподданнической любви, Благочестивейший Государь хощет, чтобы ныне же, именно здесь, был праздник Царского человеколюбия. Тогда, как мы приносим к сему Олтарю молитвы о Его бесценном для нас здравии, Он вносит сюда Свою сострадательную заботу о болящих, и поручает нам освятить живые орудия Его собственного сердоболия.

Последуем, братия, Христианскому движению сердца Царева, и помыслим о том особенном роде человеколюбия, который имеет предметом болящих.

И во-первых, потребуем сему роду человеколюбия столько внимания, сколько он заслуживает в разных отношениях.

Некоторые из дел человеколюбия, которыя, по Евангелию, дадут право на благословение на суде Христовом, и на призыв к блаженству, представляются вниманию, не быв искомы, и предлагают нам сами себя. Алчущий, жаждущий, странник, нуждающийся в одежде, являются, приходят, сказывают о своей нужде, показывают ее; в них добродетель человеколюбия ходит за нами, преследует нас, хочет втесниться в наши домы: только не убегай; только не запирай дверей. Но бедствующий болезнию лежит: кто его увидит? Если он просит помощи: кто его услышит? А не редко, чем более нужна ему помощь, тем менее он может изъяснить свою нужду, и даже понимать и чувствовать оную. Позаботьтесь же о сердоболии к болящим, которое менее других родов человеколюбия вам докучает; подите, поищите сей добродетели, потому что она за вами ходить не может.

Иногда причиною невнимательности благоденствующих к некоторым бедствиям полагать можно то, что их не испытывали; -- что не всегда верят виду бедствия; -- что почитают бедствующего виновным в его бедствии. Например, что значит быть алчущим, по недостатку хлеба, сего по опыту не знает большая часть из нас даже в то время, которое у других называется голодом. Сострадание к заключенным в темницу может охлаждаться мыслию, что они заключили туда сами себя, собственными делами. Не таково бедствие болезни. Если ты и довольно долго, беспорочно, безопасно шел путем жизни, не встречаясь с оным: впрочем больше, нежели вероятно, что оно встретит тебя далее, в старости, пред смертию. Итак, при одре болящего состражди ему, -- и себе; и, вспомнив закон Провидения, который так часто можно читать в происшествиях, если бы он и не был написан в Евангелии: "в нюже меру мерите, возмерится вам" (Матф. VII. 2), -- попекись утешить и облегчить болящего, чтобы некогда и тебе послано было Провидением потребное утешение и облегчение.

По великости бедствия велико должно быть сострадательное внимание к бедствующему. Хотя же трудно определять великость бедствия, потому что бедствие наше обыкновенно кажется нам больше чужаго, и действительно испытываемое больше слышимаго, или представляемаго в мыслях: но пример многострадального Иова дает нам разуметь, как велико может быть бедствие болезни в сравнении с другими несчастиями. Постигнутый нищетою и безчадием, он еще рассуждал великодушно и благословлял Бога: но пораженный болезнию, "отверзе Иов уста своя, и прокля день свой" (Иов. III. 1).

По сей-то великости бедствия некоторых болящих, благотворение болящим представляется в Евангелии не только похвальным делом добродетели человеческой, но и высоким делом человеколюбия Божественного, и между человеколюбивыми деяниями самого Иисуса Христа блистает особенною славою. И алчущих питал Он, как-то напитал в пустыне, однажды пять тысяч народа пятью хлебами, а в другом случае четыре тысячи семью хлебами; и болящих посещая или приемля приходящих, исцелял всяк недуг и всяку язю в людех. Чудесен был и тот и другой род благотворения: но когда надлежало Апостолу Петру, приготовляющему Корнилия и некоторых других язычников ко вступлению в Христианство, изобразить для них Божественность лица Иисус Христова, и высокую благотворность Его деяний, внимание проповедника особенно остановилось на втором роде благотворения. "Помаза, -- говорит, -- Его Бог Духом Святым и силою, Иже пройде благодетельствуя и исцеляя". Итак, исцелять есть дело Божественное: но посему и посещать болящих, утешать, облегчать, подкреплять в духе, есть такое благотворение человеческое, которое идет следом за Божественным.

Нельзя наконец не упомянуть об особенной важности посещения болящих в том отношении, что состояние болезни не редко превращается в преддверие смерти. Важное поприще земной жизни -- последнее, где успешным окончательным подвигом довершаются предыдущие, и даже иногда, больше или меньше, восполняется недостаток оных, или напротив, не увенчанный конец больше или меньше затмевает все дело; -- где присутствие духа в решительном сражении выигрывает вечную победу, или напротив, малодушному и бесполезному усилию спастись бегством от смерти угрожает невозвратный плен; -- где немногими остальными шагами человек переступает в небо, или оступается в бездну! Неудобопонятная, и потому неудобоуправимая и небезопасная последняя брань тления с нетлением, ветшающего человека с обновляемым, связующего тела с освобождаемою душею, привычек и привязанностей земных с желаниями небесными, воспоминаний прошедшего с надеждами и страхами будущаго! Иногда упадающие силы телесные, не отрешившуюся от тела душу, так сказать, засыпают своими развалинами, и болящий не видит приближающейся смерти, не вспоминает своих, заранее на сие время восприятых, намерений, не примечает важности наступающего подвига, не ищет пособий. Приближься к сему колеблющемуся подвижнику, свежий, запасный воин; напомни ему о приготовлениях к решительной брани, поддержи его в подвиге, подай ему духовные оружия: щит веры, и шлем упования спасения; подкрепи его силою из сокровищ благодати; помоги духу его, сквозь развалины плоти, возвышаться к Отцу Духов; утешительным и животворным Божественным словом, и тихим дхновением молитвы, расправь и возвысь крила отлетающей душе. Кто знает? Может быть, непогрешительно совершив свой горний полет, она, по взаимности любви невременной, возвратится некогда к тебе, как голубица к Ною, с неувядающею ветвию мира, когда настанет и твоей душе время выйти из ковчега смертного тела на землю живых, бессмертных.

Если сии размышления дают вам, братия, некоторое понятие о том, сколь достойное внимания и упражнения дело есть человеколюбивое и Христианское посещение болящих: то мне остается, во-вторых, указать кратко на расположения, в каких должно быть при таковом посещении, дабы оно было истинно полезно.

Посещение болящих должно быть предприемлемо по чувству долга и вместе по свободному расположению. Один произвол не обесспечил бы постоянства в сем деле, не редко утомительном. При одном невольническом чувстве долга, дело сие было бы холодным и мертвым, безвкусным для посетителя, непитательным для посещаемаго. Посему-то в особенности вам, призванные сестры сердоболия, для испытания свободного расположения дается время приготовления; а потом чувство долга подкрепляется обетом.

При посещении больных неразлучною спутницею должна быть любовь Христианская. С любовию, как всякое, так и сие дело, легко делающему, и приятно тому, для кого делается. Наипаче же Христианская любовь, как во всех отношениях есть, по изречению Апостола, "исполнение закона" (Рим. XIII. 10), так и в отношении к болящим, одна может заменить все правила, или, если нужно, и дать оные, и принять, и исполнить. Она постарается доставить больному всякое возможное утешение, кроме вредного; и позлатить ему горькое, но спасительное врачевство.

Сия же любовь призовет к одру болящего кротость и терпение, на которые впрочем особенное обращать должно внимание, чтобы оне отсюда не отлучались. Как о действиях ветхаго человека сказал Апостол: "не аз сие творю, но живый во мне грех" (Рим. VII. 20): так о расположениях больного можно иногда сказать: это не он, а болезнь. Она бывает в нем необыкновенно раздражительна, нетерпелива, упорна: если в обращении с ним не сохраните с своей стороны кротости и терпения, то можете пролить масло на огонь, и притом на огонь истребительный.

Наконец приносите к одру болящего, -- непременно приносите, веру и молитву. Если уже находите его в чувствованиях веры и молитвы: прилагайте ваш фимиам к его фимиаму, и поддерживайте огнь кадила его дыханием вашей молитвы. Если же, к сожалению, не возжено его кадило, не приметно в нем ни теплоты веры, ни благоухания молитвы: тем не менее употребите и здесь вашу веру и молитву. Если мертвым горящим углем, чрез приближение, зажигается другой мертвый же холодный уголь: не паче ли сердце, одушевленное и воспламененное живою верою и молитвою, может возжечь тот же огнь в другом, даже и совсем хладном, даже в полумертвом сердце? Не усумнитесь приближить и к сему невозженному углю вашу горящую кадильницу; и тихим, но постоянным направлением воли, действующей с Богом, навевайте на него животворящий духовный огнь. Может быть, еще не поздно воздуть хотя малую искру жизни духовной, в угасающей жизни плотской: и тогда вы совершили не только величайшее благотворение человеку, но и Апостольское служение Богу.

Для употребления сих мыслей и советов случаи могут встречаться каждому; а для призываемых ныне в сердобольное служение болящим да будут оные напутствием к сему Богоугодному служению. Аминь.