# Каменщик

Иван Яковлевич Франко

Перевод О. Рувимовой и Р. Ольгина.

## Ив. Франко.


## ВЪ ПОТѢ ЛИЦА.


ОЧЕРКИ ИЗЪ ЖИЗНИ РАБОЧАГО ЛЮДА.


ПЕРЕВОДЪ

О. Рувимовой и Р. Ольгина.


С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Изданіе М. Д. Орѣховъ.


## Каменщикъ.


Ахъ, этотъ стукъ, этотъ шумъ, эти крики на улицѣ, какъ разъ противъ моего окна, гонятъ всякую мысль изъ головы, не даютъ мнѣ ни минуты покоя, отрываютъ отъ работы!.. И некуда мнѣ дѣться, некуда спрятаться отъ этого неугомоннаго шума. Съ утра до вечера онъ не прекращается, а когда я, измученный дневнымъ зноемъ, лягу спать, то ясно слышу его даже во снѣ. Ужъ цѣлыхъ два мѣсяца! И подумайте такъ только! Съ тѣхъ поръ, какъ противъ моихъ оконъ начали строить это несчастное каменное зданіе, я не написалъ ни одной строчки, а стукъ и шумъ не переставали звучать въ моихъ ушахъ...

Не въ состояніи что-нибудь самъ дѣлать, сижу день деньской у окна и гляжу на работу другихъ. Отъ движенія, бѣготни, работы нѣсколькихъ десятковъ людей, суетящихся въ этомъ тѣсномъ мѣстѣ, словно муравьи въ кучѣ, нервное раздраженіе проходитъ. Я успокаиваюсь, глядя, какъ мало-по-малу подъ руками этой массы рабочаго люда растетъ громадное зданіе, какъ подымаются вверхъ его стѣны, какъ шипитъ и курится известь, которую гасятъ въ большихъ досчатыхъ ящикахъ, а оттуда спускаютъ въ ямы; какъ каменщики обтесываютъ кирпичи, приспособляя ихъ къ надлежащему мѣсту, какъ женщины и дѣвушки-носятъ цементъ въ бадьяхъ, черезъ ушки которыхъ пропущены палки; какъ помощники, согнувшись въ дугу, на деревянныхъ носилкахъ, ярмомъ наложенныхъ на плечи вокругъ шеи; тащатъ кирпичъ вверхъ по лѣсамъ. Ежедневная тяжелая работа этихъ людей проносится предо мною, словно туча, и, слыша ихъ крики, шутки и разговоры, я забываюсь, будто топу въ какомъ-то безбрежномъ, непроницаемомъ туманѣ, и быстро, неуловимо плыветъ часъ зачасомъ, день за днемъ.

Лишь надсмотрщики со своимъ крикомъ, со своей руганью, угрозами, бранью, да произволомъ надъ рабочими, отвлекаютъ меня отъ этого тумана, напоминаютъ о живой, скверной дѣйствительности. Надсмотрщиковъ всего двое, а, между тѣмъ, всюду ихъ видно и слышно. Гдѣ кто изъ нихъ пройдетъ, тамъ всѣ рабочіе нагибаются и умолкаютъ. Ничѣмъ имъ не угодишь, ничто имъ не нравится, на все у нихъ готова брань, готово сердитое, ругательное слово. А если какой-нибудь рабочій посмѣетъ отозваться, защищаться или вступиться за товарища, -- сейчасъ лицо пана надсмотрщика наливается кровью, изъ устъ брызжетъ пѣна, и достается же тогда отъ него виновнику!.. И то еще хорошо, если ему позволятъ остаться, если не прогонятъ въ ту-же минуту съ работы!... Но, вѣдь, они здѣсь полные хозяева, ихъ власть надъ рабочими безгранична, а прогнавши одного, они сейчасъ-же достанутъ четырехъ, которые еще и сами будутъ напрашиваться на мѣсто прогнаннаго. О, нынѣшнее лѣто для надсмотрщиковъ урожайное! Выбирай любого и урывай изъ платы, сколько хочешь,-- ничего не скажутъ рабочіе. А если кто-нибудь изъ нихъ вздумаетъ пожаловаться архитектору -- долой, пусть гибнетъ съ голоду, если не хотѣлъ быть покорнымъ!

Однажды, когда я, по обыкновенію, сидя у окна, посматривалъ на работу, поднялся вдругъ крикъ на самой передней стѣнѣ. Причины крика я не видѣлъ -- слышалъ только, какъ надсмотрщикъ набросился на одного рабочаго, высокаго, мрачнаго, среднихъ лѣтъ каменщика, и началъ ругать его послѣдними словами. А тотъ ничего: наклонился и продолжалъ работу. Но это упорное, угрюмое молчаніе еще болѣе разсердило надсмотрщика.

-- Ты, ворюга, голякъ, арестантъ, сейчасъ-же вонъ съ работы!-- съ пѣною у рта кричалъ мастеръ, все ближе подступая къ рабочему.

Я видѣлъ, какъ мрачное, склонившееся надъ кирпичомъ лицо каменщика все болѣе краснѣло, словно наполнялось жаромъ. Онъ стиснулъ зубы и молчалъ.

-- Что? мнѣ сто разъ тебѣ говорить, висѣльникъ, босякъ, разбойникъ, а?!.. Маршъ отсюда!.. Сейчасъ-же убирайся, а то прикажу сбросить!..

Работникъ, очевидно, боролся самъ съ собою; лицо его даже посинѣло. Наконецъ, не разгибаясь, онъ поднялъ голову и медленно, съ невыразимымъ презрѣніемъ въ каждомъ звукѣ процѣдилъ:

-- Мужикъ -- мужикомъ! Не дай, Боже, изъ мужика пана!..

При этихъ словахъ надсмотрщикъ остолбенѣлъ. Очевидно, слова каменщика поразили его въ самое больное мѣсто: онъ былъ изъ крестьянъ и теперь, ставъ "паномъ надсмотрщикомъ", очень стыдился своего происхожденія. Однако, минуту спустя, онъ оправился и крикнулъ:

-- Вотъ какъ?!.. такъ ты со мною разговариваешь?!.. Подожди же, я тебѣ покажу!.. Я тебя научу!.. Вонъ!..

Работникъ не трогался съ мѣста и продолжалъ работать.

-- Убирайся, разбойникъ!.. Ступай къ ста чертямъ, а то велю позвать полицейскаго!..

Работникъ упрямо стучалъ молоткомъ о кирпичъ. Тогда надсмотрщикъ подскочилъ къ нему, вырвалъ изъ рукъ молотокъ и швырнулъ на улицу. Разозленный каменщикъ заскрежеталъ зубами и выпрямился.

-- Хамъ,-- крикнулъ онъ,-- какого чорта ты пристаешь?.. Чего тебѣ отъ меня нужно?..

-- А!.. такъ ты угрожать?!-- рявкнулъ надсмотрщикъ,-- караулъ!.. караулъ!.. Разбойникъ!..

На этотъ крикъ прибѣжалъ другой надсмотрщикъ, и оба соединенными силами бросились на каменщика. Тотъ не защищался. Кулаки посыпались на его плечи; сопровождаемый пинками, нѣмой отъ гнѣва и отчаянія, онъ сошелъ съ лѣсовъ и взялъ на плечи свой мѣшокъ съ инструментами.

Остальные рабочіе, видѣвшіе эту сцену, работали молча, склонившись надъ кирпичомъ и стиснувъ зубы. Никто изъ нихъ не сказалъ ни слова.

-- Мужикъ всегда останется мужикомъ! крикнулъ каменщикъ уже на улицѣ. На его лицѣ еще разъ показалась натянутая насмѣшка, но въ то-же время въ глазахъ заблестѣли на солнцѣ слезы.

-- Пошелъ вонъ, пока голова цѣла, разбойникъ поганый!-- крикнулъ надсмотрщикъ со стѣны и погрозилъ уходящему кулакомъ.

На другой день я всталъ рано и выглянулъ въ окно. На улицѣ было еще тихо. Рабочіе только что сходились "на фабрику". Я очень удивился, увидавъ между ними прогнаннаго вчера каменщика. Заинтересованный, я началъ смотрѣть, что изъ этого выйдетъ, когда придетъ надсмотрщикъ. Рабочіе мало бесѣдовали между собою, а къ прогнанному и совсѣмъ никто не подходилъ; онъ стоялъ сбоку, около забора.

Но вотъ и надсмотрщикъ подошелъ, пыхтя чего-то, словно мѣхъ кузнечный. Онъ быстро окинулъ взглядомъ рабочихъ; сердитый взоръ его остановился на прогнанномъ вчера каменщикѣ.

-- А ты, мерзавецъ, снова здѣсь?.. Чего ты здѣсь?.. Кто тебя звалъ?..

-- Панъ надсмотрщикъ,-- отзывается рабочій, приближаясь на два шага (среди общей тишины слышно, какъ дрожитъ его насилу сдерживаемый голосъ), панъ надсмотрщикъ, простите меня!.. Что я вамъ сдѣлалъ?.. За что вы лишаете меня хлѣба?.. Вы, вѣдь, знаете, что я теперь нигдѣ не найду работы, а дома...

-- Вонъ, арестантская рожа!-- рявкнулъ надсмотрщикъ, которому сегодня не по-нутру была покорность, какъ вчера упорное, мрачное молчаніе.

Каменщикъ свѣсилъ голову, взялъ подъ мышку мѣшокъ съ инструментами и пошелъ.

Цѣлую недѣлю потомъ видѣлъ я по утрамъ эту сцену на улицѣ. Прогнанный каменщикъ, очевидно, нигдѣ не могъ найти работы и каждое утро приходилъ просить надсмотрщика, чтобы тотъ его принялъ.-- Но надсмотрщикъ былъ твердъ, какъ камень. Никакія просьбы, никакія мольбы не трогали его, и чѣмъ больше каменщикъ гнулся и пресмыкался передъ нимъ, чѣмъ глубже впадали его потускнѣвшіе глаза, тѣмъ больше ломался надъ нимъ надсмотрщикъ, тѣмъ все болѣе непріятными и презрительными словами бранилъ онъ бѣднаго рабочаго.

А этотъ несчастный послѣ каждаго отказа стискивалъ зубы бралъ молча подъ мышку свой мѣшокъ и, не оглядываясь, уходилъ торопливо, словно боялся страшнаго искушенія, такъ и толкавшаго его на скверное дѣло.

Было это вечеромъ въ субботу. Неожиданный дождь захватилъ меня посреди улицы, и я принужденъ былъ спрятаться въ ближайшій шинокъ. Въ шинкѣ не было никого; грязная, сырая комната была слабо освѣщена одною лампою, которая печально раскачивалась на потолкѣ, а за прилавкомъ дремала старая, толстая еврейка. Осмотрѣлся я по сторонамъ, -- вотъ диво!-- за однимъ столомъ вижу знакомаго каменщика бокъ-о-бокъ со своимъ врагомъ -- надсмотрщикомъ. Передъ каждымъ изъ нихъ стоитъ стаканъ пива, до половины надпитый.

-- Ну, дай вамъ Богъ, кумъ!-- сказалъ каменщикъ, ударяя своимъ стаканомъ о стаканъ надсмотрщика.

-- Дай Богъ и вамъ!-- отвѣтилъ тотъ тономъ немного болѣе мягкимъ, нежели на улицѣ во время работы.

Меня заинтересовало это странное товарищество. Я велѣлъ подать себѣ бутылку пива и сѣлъ далеко, въ другомъ концѣ комнаты, въ углу.

-- Да что, кумъ,-- говорилъ каменщикъ развязно, но видимо черезъ силу,-- нехорошо, что ты такъ на меня взъѣлся, право, нехорошо!.. За это, кумъ, Господь гнѣвается.

Говоря это, онъ застучалъ стаканомъ о столъ и потребовалъ еще два стакана пива.

-- Ты, вѣдь, знаешь, кумъ, какая у меня въ домѣ нужда!.. И говорить не стоитъ!.. Жена больна, работать не можетъ, а тутъ я, по твоей милости, уже цѣлую недѣлю ни вотъ столечки не заработалъ!.. Да еще если-бы я одинъ былъ, то какъ-нибудь терпѣлъ-бы. А то, видишь, больная жена да и бѣдные птенчики уже едва ползаютъ, хлѣба просятъ!.. Сердце разрывается, кумъ,-- право!.. Отецъ, вѣдь, я имъ!..

Надсмотрщикъ слушалъ эти слова, понуривъ голову и качая ею, словно дремалъ. А когда еврейка принесла пива, онъ первый взялъ стаканъ, стукнулъ о стаканъ каменщика и сказалъ:

-- За здоровье твоей жены!..

-- Дай, Боже, чтобы и ты не болѣлъ!-- промолвилъ каменщикъ и отпилъ немного изъ своего стакана. Видно было по его лицу, какъ неохотно его уста касались напитка. Ахъ, можетъ, на него пошли послѣдніе гроши изъ одолженнаго четырьмя днями раньше гульдена {Гульденъ -- около 80 коп.}, который долженъ былъ прокормить всю его несчастную семью до лучшихъ дней, ибо другой -- Богъ вѣсть -- удастся-ли одолжить!.. А теперь онъ за послѣдній грошъ рѣшился угостить своего врага, чтобы хоть этимъ его задобрить.

-- И что-же ты, кумъ милый, думаешь?.. Что я тебѣ такого сдѣлалъ? Что въ сердцахъ сказалъ тебѣ грубое слово?.. А сколько ты мнѣ наговорилъ? Право, кумъ, не хорошо такъ обижать бѣднаго человѣка.

Кумъ, выпивъ пиво, снова склонилъ голову и качалъ ею, словно дремалъ.

-- Да полно,-- заговорилъ несмѣло каменщикъ,-- будь ласковъ, въ понедѣльникъ... того... Самъ видишь,-- некуда бѣдному человѣку дѣться! На улицѣ съ женою и дѣтьми пропадать остается!

-- А что?.. Прикажешь подать еще стаканъ пива?-- прервалъ его слова надсмотрщикъ.

-- А, конечно, конечно!.. Эй!.. еще кружку пива!..

Еврейка принесла пива; надсмотрщикъ выпилъ его и обтеръ губы.

-- Ну, такъ какъ-же будетъ?-- спросилъ тревожно каменщикъ, стараясь взять надсмотрщика за руку и глядя ему въ лицо.

-- А?.. какъ будетъ?-- отвѣтилъ тотъ холодно, вставая и собираясь уходить.-- Благодарствую тебѣ за пиво, а на работу въ понедѣльникъ нечего тебѣ приходить,-- я уже другого принялъ. И вообще (эти слова онъ сказалъ уже около самыхъ дверей шинка), такихъ разбойниковъ, такихъ висѣльниковъ, какъ ты, мнѣ не нужно!..

И въ одинъ прыжокъ надсмотрщикъ выбѣжалъ на улицу и захлопнулъ за собою дверь шинка.

Какъ громъ поразили эти слова несчастнаго каменщика.

Долгое время стоялъ онъ неподвижно, не зная, навѣрно, что и думать. Потомъ очнулся. Какая-то дикая мысль блеснула въ его головѣ. Одною рукою онъ рванулъ столъ, за которымъ сидѣлъ, оторвавъ отъ него одну ножку, а потомъ отломанною ножкою замахнулся по стойкѣ. Брязгъ, звонъ, шумъ, крикъ еврейки, гомонъ набѣжавшихъ людей, крикъ полицейскаго -- все слилось въ дикую, оглушительную гармонію. Минута -- и несчастный каменщикъ очутился среди кричащей и визжащей толпы евреевъ, которые съ большимъ шумомъ отдали "сбѣсившагося разбойника" въ руки полицейскаго. Грозный стражъ общественной тишины схватилъ его за плечи и толкнулъ впередъ. Рядомъ съ полицейскимъ поволоклась перепуганная до полусмерти шинкарка, оставивъ, вмѣсто себя, въ шинкѣ какую-то другую еврейку, а вмѣстѣ съ ними, голося и шумя, цѣлая толпа евреевъ и всякой уличной голытьбы повалила къ полиціи.

1878.