# Летчик Тихон Жаров

Дмитрий Андреевич Фурманов

Фурманов Д. А. ЛЕТЧИК ТИХОН ЖАРОВ

onChange="document.bgColor=this.options[this.selectedIndex].value">

Цвет фона:

серебро

розовый

фуксия

фиолетовый

аква

голубой

оливковый

зеленый

известь

желтый


## Дмитрий Андреевич ФУРМАНОВ


## ЛЕТЧИК ТИХОН ЖАРОВ


## Рассказ


Тих, прозрачен и душист июньский вечер. По березовой роще из конца в

конец легким аукающим звоном плывут шорохи, высвисты, четкая дробная трель

вечерних птиц... На просторной круглой поляне, у самой опушки, будто картонные

белые домики, приникли в траву парусиновые палатки летчиков.


Там, в тени, спасаясь от туч комарья, с накрытыми лицами - расстегнутые,

раздетые, в одном белье, с цигарками в зубах, кто с книжкой, кто с газетой -

лежат они в сумерках, отдыхают. Или сбираются артелью - и через поляну, за рощу,

на Валку купаться. Валка - узкая, тихоструйная речонка с отлогими берегами,

глухо заросшими высокой травой. На Валке такая же тишь, даже тише, чем в роще.

Только в осоке кряхтят тяжело и мерно огромные жирные лягушки... Над водой, над

тихими, чуть слышными струями прозрачной газовой сетью поднялся вечерний

туман... Из-за реки глухо, невнятно откуда-то издалека слышны голоса - это в

деревне. Туда летчики ходят брать молоко, а иной раз по вечерам шатаются к

девушкам: песни петь, играть на гармонике или парами, ныряя во тьму, пропадают

за прудом, в лугах, в перелесках...


Сегодня вечером никто нейдет ни купаться, ни к девушкам на деревню.

Сегодня у всех на душе тяжело и мрачно, лица у всех угрюмы и строги: за рощей,

на пригорке, под свежим холмиком земли они зарыли сегодня лучшего и любимого

товарища - Никиту Зорина. Он погиб в воздушном бою, обуглился до костей в

пламени сгоревшего самолета. За три недели схоронили двоих, но особенно тяжела

была эта последняя утрата - и сегодня целый день ходят все с понурыми головами,

стараются реже встречаться, меньше говорить: каждому хочется выносить, изжить в

себе свое цельное, недробленое горе.


Из дивизии прилетел новый летчик, Тихон Жаров, - он работал на

московском аэродроме и, говорят, считался одним из лучших. Здесь его знает

Крючков, они в прошлом году вместе летали где-то под Киевом.


Каждое утро, на заре, из-за леса подымается неприятель, и нашим

стареньким, растрепанным самолетам не под силу справиться с ловким, быстрым

хищником. Завтра против него подымется Жаров, новый летчик - и будут снова в

напряжении, с тревогой ждать товарищи рокового исхода...


Жаров весь день кружится у машины - осматривает гайки и винты,

ощупывает, привертывает, смазывает, приглаживает ее, как любимого человека... Он

приходил сюда с техником, и целых полтора часа они простояли над машиной,

заглядывая и прощупывая со всех сторон, или, лежа на спине, подползали под

широко раскинутые крылья и снова высматривали, щупали, мазали холодные винтики,

гайки, болты. Жарову хорошо знакомо это тревожное состояние перед решительным

делом - не впервые вылетать ему в неравный бой, но сегодня тревога как-то

особенно свежа, а мысль по-особенному чутка, быстра и неспокойна. Что это:

неверие ли в свои силы, или опасение за испытанного, но усталого, растрепанного

друга - за свой аппарат? Или еще что?..


Может быть, скорбь товарищей о дорогом покойнике - не передалась ли она

и ему: круглый холмик влажной, свежей земли нейдет из головы.


Жаров мимо старта, где с распростертыми крыльями выстроились в ряд

самолеты, мимо крайней палатки поплелся тихо по узкой лесной тропе, сам не зная

куда и зачем идет...


У самой реки столкнулся с Крючковым - тот в жестяном измызганном чайнике

с веревочной ручкой тащил воду на вечерний чай.


- Ты что тут бродишь один? - окликнул он Жарова, улыбаясь бесцветными

водянистыми глазками. - Аль не привык к новому месту?..


- Да вот тут... - начал было Жаров, но понял, что отвечать собственно

нечего, - не кончил, спросил сам: - Заправиться?..


- Идем вместе, - ответил тот, подходя к Жарову и подхватив его под

руку.


Повернули, пошли по тропинке обратно и мало-помалу разговорились, ушли в

воспоминания о прошлом, о работе под Киевом, о живых и погибших товарищах...

Чайник с водой уж давно подвесили у придорожной березы и ходили взад-вперед,

увлеченные разговорами.


Худенький, узколицый Крючков, с рыбьими глазами, мочальными припущенными

волосами, одетый в несуразно растопыренные галифе, юркий и франтоватый недалекий

человечек - никогда по-настоящему не был близким товарищем Жарову, но теперь они

разговорились, как близкие друзья, и Крючков совершенно не испытывал той обычной

робости и чувства неравенства, той неловкости, с которою прежде подходил он к

Жарову. Его не давила грузная, широкая фигура товарища, не смущали пристальные,

тяжелые взгляды черных глаз, и вся речь Жарова, прежде казавшаяся такой

пренебрежительной и высокомерной, показалась ему теперь простой, откровенной и

задушевной... Он задорно, торопясь и сбиваясь, польщенный в глубине души такою

переменой, высказывал Жарову свои мысли:


- Наше дело воевать, - горячился он, - воевать, и больше ничего... Все

разговоры о мирном применении авиации, по-моему, одна только чушь. За ширму

прячутся, очки втирают, а на самом деле одно у всех идет приготовление - к

войне... И кто больше приготовится - тот наверху. Далеко нам еще до того, чтобы

дамочек по воздуху катать...


Крючков не имел никаких специальных познаний в авиации, он был летчик -

и только, да и среди летчиков никогда не считался особенно примечательным. Он

был неглуп, но как-то легковесен и крайне неубедителен. Учился когда-то в

гимназии и сохранил от той поры дурную привычку ввязываться в спор на любую

тему, со значительным видом сообщая разные услышанные новости или мысли и факты

из последней прочитанной брошюрки; все это, разумеется, выдавалось за

собственное достояние, но чуткий собеседник уже с первого слова умел раскусить

незамысловатую личность Крючкова... Тихон Жаров, наоборот, дело понимал и

интересовался им серьезно, и тех, которые с ним сталкивались, всегда приятно

волновало его отчетливое, твердое знание и глубокая уверенность в том, что

говорит. Таких "фендриков", как Крючков, эта серьезность Жарова отпугивала от

"ученых" разговоров, и сам Крючков, встречаясь с Тихоном под Киевом, постоянно

чувствовал себя перед ним на положении ученика. Но сегодня все обстояло

по-иному... Когда он высказался горячо и торопливо, Жаров, посмотрев ему

спокойно в глаза, сказал:


- Так я тебе не про завтрашний день и говорю, я на будущее...


Горячка Крючкова, видимо, нисколько его не задевала, не передавалась: он

говорил тихо и спокойно, как всегда.


- Ты о настоящем, а я про будущее, - гудел он угрюмым, мрачным басом. -

Война... Что такое война? Война только средство... Придет время, когда ее не

будет, - и тогда...


- Дамочек катать! - хихикнул Крючков.


Ввернуть "словечко" доставляло ему всегда величайшее удовольствие.


- Да што ты, в самом деле, - посмотрел на него укоризненно Жаров, - у

тебя только дамочки одни перед глазами - неужто больше и делать нечего?.. Ты,

братец, очень, как бы это сказать?..


Жаров пальцем пошарил лоб, улыбнулся и, не желая обидеть собеседника,

подыскал с трудом подходящее слово: - Ты очень... забавно представляешь себе это

будущее... На наших птицах быстрей, чем поездом, - и легче, и безопасней, и

удобней, да и дешевле - на них проделаешь что угодно: и груз вези, и пассажиров,

почту, и в земельном деле пригодится, в охоте ли, в научной ли какой экспедиции,

в работах астрономических, в изыскательных работах - на наших птицах, так рванем

вперед, как ни в какой другой области... Это теперь еще не всеми понято, многие

думают, что птица стальная только для войны... Большая, брат, ошибка. Это значит

- из-за дров не видеть лесу...


Жаров снял пилотскую шапочку, чуть державшуюся на лохматой, кудрявой

голове, и всей пятерней провел ото лба к затылку...


Крючков уж давно опустил его руку и жестикулировал, поспевая за Тихоном

со стороны, и, как бы не надеясь на силу одних своих слов, размахивал перед

носом Тихона кулаками, выводил каракули по воздуху или отчаянно тыкал в пустоту

указательным пальцем, словно старался что-то нащупать, во что-то долбануть.

Тихон шел и смотрел перед собою, редко поворачиваясь в сторону и как бы

совершенно не замечая Крючкова. Но он не пропускал ни одного слова, на все

отвечал и спорил с явным удовольствием... Хотя он и понимал, что от Крючкова

мало что можно услышать толкового, но ему самому хотелось высказать и даже

выслушать собственные свои мысли... Поэтому, нисколько не обижаясь на

легкомысленные возражения товарища, он отвечал сам себе на те вопросы, которые

роились в голове и которые только отдаленно связаны были с теми вопросами, что

задавал Крючков.


- Да... из-за дров не видеть лесу, - повторил он еще раз последние свои

слова. - С годом год конструкция аппарата становится все проще, все

совершенней... И все большая емкость, все больше удобств. Вон на виккерсе на

английском - знаешь? Там, братец мой, шестнадцать спальных комнатушек, там тебе

и столовая, и уборная, и читальная комната, тридцать с лишком человек прет - это

не фунт изюму... А быстрота, слыхал: французик один триста верст в час отмахал

на ньюпоре... Да што: кругом, брат, вперед идет... И все меньше жертв, с годом

год все меньше - теперь одни чудаки думают, что по воздуху летать опасно, - да

што я тебе об этом буду говорить - сам знаешь. В Англии за прошлый год, за

девятнадцатый, перелетело пятьдесят две тысячи человек, - то есть по делам

невоенным... а что думаешь: ни одного убитого и только десяток какой-то раненых

- разве это процент? Ерунда, на пятьдесят две тысячи - ерунда... Да, пожалуй, и

тут вина не от аппарата, а от нашего брата была. Летчиков, правда, парочку

убило, шесть поранило, но это опять-таки не резон - так ли?


Крючков слушал с затаенным дыханием. Он несколько раз порывался было

перебить Жарова, но тот молча отводил рукой его начинавшую жестикулировать руку,

и Крючков замолкал... А к тому же, откуда ему было еще узнать эти сведения: он

как учителя слушал теперь "знающего" Тихона. И хотелось ему поспорить, и

послушать было интересно... Внутренний бес не давал покою; он к тому же недавно

прочитал какую-то маленькую книжонку, и теперь хотелось блеснуть перед Жаровым

своими знаньями.


- Так-то так... все это хорошо, - изловчился Крючков вставить первые

слова.


Жаров оборвал речь и стал вертеть цигарку, склоняясь к белой жестяной

баночке, откуда вытряхивал махорку.


- Ты говори, я слушаю, - сказал он приостановившемуся Крючкову.


- ...Так вот я-то и говорю, - продолжал Крючков, - что тут целый круг

создается... Выходу нет, если по-твоему предположить: война только средство...

Хорошо... Ее не будет... А мы в то же время знаем, что именно война и помогает

росту авиации, что именно в военное время так быстро авиация совершенствуется, -

следовательно, рост ее, как выходит, - от военного искусства идет, им

вызывается, развивается и толкается... Вне войны, может быть, даже и не будет

нужды в авиации - со старыми средствами управятся... Вон, как броневики: их

родила и совершенствует только война, а потом - потом в хлам, - куда они?


- Эка хватил, - не утерпел Жаров, - броневики... Да тут никакой и

параллели-то нет... Или ты в самом деле не понимаешь, - не знаю я, - или

поспорить тебе охота, но скажу откровенно, - прибавил он, - удивляет, смешит

меня эта ваша новая модная теория, что мы с машинами только на войну пригодны...

Эта задача преходящая - и даже очень... Главное не в том... Погоди-ка, техника

еще какие чудеса создаст, только ахнешь! Теперь у нас не прочь все дело и на

спорт свести... Эти трюки мне не по душе... Пока война - воюем, а там на другой

путь... Уж непременно так...


- А по-моему, - начал снова Крючков, - по-моему, и здесь у нас дорога не

ахти какая широкая, то есть на войне... Я вот летаю...


- Знаю, что летаешь, - улыбнулся Жаров.


- Да... Так и то - разве што на перепуг, а результатов больших - нет их

вовсе. Ну, какие результаты... Разведка? Да, разведка кой-што дает... Но ведь

такую разведку и конница заменит с успехом... Сигнализация? Бой корректировать?

Ну, брат, это все больше из области философии - тут результаты совсем не

проверенные. А что касается уничтожений, разрушения - ты сам отлично знаешь, что

из сотни сброшенных бомб дай бог, чтобы две-три штуки с результатом... Перепуг

один, паника - вот тут уж, конечно, результаты есть... Этого не отрицаю...


- Даже если так, - увесисто и внушительно перебил его Жаров, - если

только твое подсчитать, - и это результат немалый... Но имей в виду, смешной ты

человек, - разве можно брать нашу убогую, да к тому же и растрепанную авиацию...

Ты не у нас смотри... Мы што - мы только в будущем, нам пока остается одним

своим мужеством покорять чужую технику... Ты возьми американский, английский

флот, покойной памяти германскую авиацию... Да если они, черти полосатые, двинут

на нас свои эскадрильи - што ты со своим гнилым фарманишком сделаешь? Помяни мое

слово, Крючков: если будет большая война - победит в этой войне воздушная

эскадрилья... Против нее ни море, ни суша, ни конница, ни пехота - не выстоит

ничто. Да и на самом деле - как ей не победить, когда она одна совместит в себе

все виды оружия. Конница? Быстрая разведка? Хоть ты и сомневаешься, а, по-моему,

вернее нас с тобой никто этого не сделает... Особенно если еще фотографирование

и способы передачи вперед шагнут... Пехота? Но что у пехоты за цель, какие

задачи? Деморализовать врага, расколошматить его, отнять территорию... А ты

знаешь, что в Америке на самолетах Ларсена по тридцать пулеметов устанавливают!

Знаешь, что авиабомбы в две тонны весом есть, что есть в той же Америке какой-то

новый, необычайной силы удушливый газ, заключаемый в стальные гостинцы? А

"пожарные" бомбы, чиненные фосфором, а пушки на самолетах!.. Трехдюймовка-то уж

бьет там без отдачи, - теперь шестидюймовую прилаживают... Тут тебе и всей

артиллерии замена. Што ты берешь наш русский флот? Разве это тебе пример? Ты

через переносицу глянь...


Крючков и на самом деле дальше собственного носа не видел ничего. Все

его рассуждения и возраженья никого ни в чем не могли убедить, потому что и

сам-то он не был в них убежден. Тем менее могли они убедить Жарова. Тихон

понимал его отлично и, надо сказать, если бы не это особенное его сегодняшнее

настроение, - вряд ли стал бы он разговаривать и спорить с Крючковым о таких

высоких материях. Но он чувствовал органическую потребность высказаться и что-то

уяснить себе самому. И говорил, спорил, отвечал, часто, может быть, невпопад,

возражая не по существу, а продолжая какую-то нить собственных внутренних

рассуждений... Теперь он этой потребности больше не чувствовал, и как только

Крючков стал дальше разводить "турусы на колесах", он остановил его на

полуслове, взял за плечо:


- А уж совсем, брат, стемнело. Пойдем-ка чай пить... Мне ведь на заре

подыматься...


Они повернули к палаткам, сняли чайник с березки и скоро, разведя

костер, уселись на траве, разговаривая о чем придется и не возвращаясь больше к

старым темам.


- А кто с тобой летит? - спросил Крючков, когда вошли они укладываться в

палатку.


- Не знаю... Какого-то Ферапонтова хотели дать - я же тут никого не

знаю...


- А вот што: я сам полечу с тобой - хочешь? - посмотрел ему Крючков

вопросительно в лицо.


- Чего же, давай, - согласился Жаров.


Они раскинулись на траве, подбросив кожаные тужурки под головы. Скоро

Крючков уснул, и Тихон долго слушал его ровное, безмятежное дыханье. Но самому

не спалось... Он ворочался с боку на бок, зарывался в тужурку с головой, но и

это не помогало... Тихо поднялся, вышел на волю...


Голубыми отливами блестели на старте стальные птицы.


Он подошел к своему аппарату и начал снова осматривать его, ощупывать,

заглядывать с разных сторон.


Вынырнул из тьмы дежурный часовой, окрикнул, но, узнав своего, прошел

мимо.


Разговор с Крючковым не рассеял его смутную тревогу - он чувствовал в

себе по-прежнему глубокое, необъяснимое беспокойство... Приходили и уходили

мысли, вставали и пропадали воспоминанья, а тревога все оставалась

неизменной.


Так, блуждая по опушке, он незаметно пришел к тому месту, где круглым

желтым холмиком отмечена была свежая могила. Остановился над ней, минуту постоял

в раздумье и поплелся снова к палатке...


Там все по-прежнему ровным безмятежным сапом посвистывал Крючков...

Тихон опустился, снова хотел заснуть, но сон не приходил, была только одна

беспокойная дремота... Так пролежал он часа три, а когда засерела поляна и в

открытый треугольник завешенной палатки пробилась бледная предрассветная муть, -

он разбудил Крючкова и быстро зашагал умываться к реке.


Проснулись все и высыпали из палаток, полураздетые, в накинутых на

плечи тужурках, ежась в утреннем холоду; окружили улетавших, гуторили,

спрашивали, давали советы...


Тихон с Крючковым забрались в машину, уложили бомбы, приставили кольт.

Крючков зачем-то открыл и снова закрыл футляр с биноклем, посмотрел в сумку,

пошуршал бумагой...


- Ну, счастливо, товарищи!


- Айда!.. Айда!..


Тихон улыбнулся, взялся за руль, дал мотору полный газ, взял разбег - и

медленно, грузно, словно не желая отрываться от земли, аппарат приподнялся над

травой и вдруг рванулся быстро, словно озлясь, нырнул в пространство и начал

забирать высоту...


Разведчик темной ночью, пробираясь через глухие заросли, не

всматривается так пристально в тьму, не вслушивается так чутко в шорохи

затаившейся ночи, как насторожился теперь Тихон Жаров.


Четко и бурно ревел пропеллер, но из этого рева привычный слух его

отчетливо выделял и слышал, как терлись и шаркались в воздухе крылья, как

звенела каждая пластинка, визжали слабые тросы, шумели, скрежетали, стонали и

пели сложную удивительную песню все кончики стальной быстролетной птицы...


Крючков сидел в глубине и зорко всматривался в прозрачную голубую

пустыню, смотрел туда, где каждое утро сверкала в ранних лучах чужая птица, на

которую мчались они охотой. Но нет ничего...


Свежий воздух щекочет ноздри; чем выше, тем легче и глубже вздыхает

грудь; все шире, все необъятней перед глазами раскидываются голубые бездонные

просторы... На светлые - черные полосы, на черные - светлые пятна поделилась

земля: там гомон, грохот, шум, движенье... А здесь, когда б не пропеллерный вой

- такая безграничная тишина, такая чистая, светлая пустота, ненарушимый покой...

Словно со дна встревоженного океана, где кипит-суетится беспокойная жизнь,

подымались все выше, все выше и легче они к прекрасному тихому лону. Какой

простор! Какая воля! Теперь бы лететь все выше и выше в зенит, лететь за

планетой, минуя планеты, лететь по миру... Велика твоя воля, человек,

пронзительна мысль, в восхищенье приводит, восторги родит твое мастерство, твой

труд, твои победы, но ты победил миллионы тайн, а миллионов миллионы все еще

стоят перед тобой роковой загадкой. Но нет той тайны, которую не переборет

человеческий труд... Пройдут века, и меж планетами будут люди носиться так же

легко и свободно, как носятся ныне они меж горами, по морям и океанам...


Не мысли, а их подобие, какие-то краткие обрывки, захватывающие образы,

отдельные прекрасные слова кружились перед Тихоном в ураганной пляске. Он не

знал, о чем теперь думает, но сердце дрожало в экстазе, из груди были готовы

прорваться торжественные гимны... От ночной тревоги не осталось и малейшего

следа, - он на земле чувствовал себя не так покойно, как здесь, в воздушном

океане. Сами собою срывались с губ отдельные, себе непонятные слова - и он не

старался их понимать, не удивлялся им: в этих случайных умчавшихся звуках, как в

образах, печатлелись его восторги, распиравшие грудь.


Крючков по-прежнему неотрывно и пристально глядел в одну точку: над этой

вот черной каймой, над лесом, из-за дальней горы, должен подняться неприятель...

И вдруг он услышал где-то в стороне чужие непрерывные рокочущие звуки - будто их

ветром донесло сюда из воздушной пустыни. Тихо дотронулся он до плеча товарища и

замер с приоткрытым ртом, перевел на него свой немигающий, напряженный взор,

давая понять, что свершилось что-то важное. А Тихон, словно прикованный, уже

давно сидел с высоко вздернутой головой и смотрел в ту сторону, откуда неслись

эти новые, неожиданные волны звуков. Он услышал их прежде Крючкова и понял, что

неприятель, обогнув линию леса, поднялся с другой стороны и теперь держался

значительно выше... Он перегнулся через борт и вдруг увидел, что тот, близкий и

страшный, стремится к нему. Тихон круто повернул и повел в сторону накрененную

машину... Крючков наготове держал пулемет, прильнув к нему и будто опасаясь, что

кто-то сильно и неожиданно рванет и выхватит его из рук... Тихон хотел закружить

по спирали и подняться врагу наперерез, но тот неотступно следил за полетом,

ускорил ход и быстро завернул навстречу подымавшемуся Тихону. Потом опустился

камнем и мчался прямо на него, словно собственной силой хотел столкнуть с

пути... Крючков заработал пулеметом. Тихон впился костенеющими пальцами в

холодную гладкую округлость руля - еще быстрей и круче хотел скользнуть с

пути... В это мгновенье зазвенели какие-то новые быстрые жалобные звуки -

неприятель бил из пулемета, и пули со стонущим писком проносились мимо... Вдруг

совершилось что-то изумительное - чуть блеснул в стороне и вспыхнул полымем

неприятельский аэроплан - Крючков пробил ему бензиновый бак...


Во мгновение ока пилот выскочил на нижнюю левую поверхность и продолжал

управлять, не давая пламени охватить весь аппарат, - круто скользя на крыло,

отгоняя в сторону огненные языки...


Поглощенный этим страшным зрелищем, Тихон как-то машинально сделал

крутой переворот через крыло, и в этот миг обе правые несущие поверхности

отскочили моментально, взвились и умчались куда-то вверх... Он быстро выключил

мотор, закрыл сектора, рванул рулями, поставив их в штопорное положение, -

самолет пошел быстро книзу сжатой вертикальной спиралью - все быстрей, быстрей,

быстрей...


Вот закружились в дикой пляске небо, земля, постройки, лес... Помутнело

в глазах. Где-то далеко слева сверкнул золотым шаром с такой же быстротой

летевший книзу, полыхавший в пламени неприятельский аппарат... Раздирающим

сердце свистом свистели отчаянно тросы, адское задувание выло и хрипело со всех

сторон, словно били и резали где-то огромное живое стадо, и страшный

предсмертный вой его доносился и стыл в ушах... Вдруг раздался треск, - что-то

грузно дернулось, лопнуло, заскрипело, заухало... Тихон потерял сознание...


Аппарат упал на берегу тихоструйной Валки, шаркнув по вершинам

соседних берез. Неприятельский аппарат унесло куда-то далеко за реку. Когда

товарищи подскакали к берегу и извлекли из-под обломков Тихона с Крючковым,

первое, что бросилось всем в глаза, - это бледное, чудом сохранившееся лицо

Крючкова: неприятельская пуля пробила ему сердце, грудь была пробита в трех

местах. Когда они мчались с Тихоном стремительно вниз - уже бездыханным трупом

застыл в те мгновенья Крючков и не пережил ужаса, который белым серебром обелил

кудрявые черные волосы его товарища.


Тихон навзничь, весь облитый кровью, лежал под обломками своего

испытанного, но усталого друга. Череп раскололся на две части, и оттуда, словно

из гнойной раны, сочились и стекали длинные скользкие полоски окровавленного

мозга... Слиплись и примокли его прекрасные черные волосы - они блестели теперь

серебром нечеловеческого ужаса, разбросались на две половинки, и отдельные

длинные волоски над расколотым черепом тянулись друг к другу, словно тоскуя и

жалуясь, что их разлучили...


Теперь на зеленой поляне, близко от берега тихоструйной Валки, стоят

одиноко, безмолвно три холмика: три дорогие могилы.


17 мая 1923 г.


С 56. Советский военный рассказ. / Вступ. ст. Е. А. Глущенко. -

М.: Правда, 1988. - 576 с.


Сборник составили военные произведения советских писателей Вс.

Иванова, К. Симонова, А. Платонова и др.


ИБ 1646

Тираж 300 000 экз. Цена 2 р. 70 к.


Редактор  И. А. Б а х м е т ь е в а


Оформление художника  П. С. С а д к о г о


Художественный редактор  В. В. М а с л е н н и к о в


Технический редактор  Е. Н. Щ у к и н а


Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 02.08.2002


О найденных в тексте ошибках сообщать почтой: vgershov_@mail.ru


Новые редакции текста можно получить на:

href="http://publ.lib.ru/ARCHIVES/F/FURMANOV_Dmitriy_Andreevich/_Furmanov_D._A..html">http://publ.lib.ru