# Письмо Р. Фраерману

Аркадий Петрович Гайдар

Минувшее: Исторический альманах. 3.

М., "Прогресс": Феникс, 1991.


## А. Гайдар


## ПИСЬМО Р.ФРАЕРМАНУ


Публикация Н.Стахова


Печатаемое ниже письмо Аркадия Петровича Гайдара (наст. фамилия Голиков; 1904-1941) к Рувиму Исаевичу Фраерману (1891-1972) представляется нам ценным для характеристики психологической атмосферы в стране конца 1930-х годов. Установившийся стереотип рисует нам суть этого времени как картину ужасов Большого Террора ("Наши речи за десять шагов не слышны..."), а его пропагандистское оформление как нескончаемую фанфаронаду победных маршей ("Мы с железным конем все поля обойдем..."). Такое представление в целом справедливо.

Эта правда, что в Советском Союзе в конце 1930-х годов неслыханными темпами росла производительность труда, собирались невиданные урожаи, а подвиги полярников вызывали небывалый энтузиазм у масс; правда и то, что в те же годы совершались массовые бессудные казни, а число арестованных насчитывало не один миллион. Но между этими двумя правдами простирается довольно обширная область, мало затронутая усилиями историков.

В самом деле: чем "дышал" в это время советский человек? Что теснилось в его груди, кроме страха и воодушевления? Приблизиться к пониманию этого помогает, как нам кажется, приводимый ниже текст.

Любимый писатель многих поколений советских детей, талантливый создатель мифа об "огромной счастливой земле", идеальном мире незыблемой справедливости и бескомпромиссной честности, признается своему другу в том, что... всю жизнь лжет. Головокружительно, виртуозно, ослепительно, изощренно -- лжет.

Для того чтобы в полной мере оценить это признание, следует поставить его в контекст биографии писателя.

Весной 1938 Гайдар жил в Одессе и писал киносценарий СУДЬБА БАРАБАНЩИКА. Одноименная повесть была уже закончена, но еще не двинулась в печать. Творческая история этих связанных между собой произведений восстанавливается обрывочно, по воспоминаниям современников, т.к. "рукопись разыскать не удалось". Их тема -- судьба мальчика, отец которого арестован. В первоначальном варианте повести отец Сережи был арестован по ложному политическому доносу. В окончательной редакции -- за растрату государственных средств. В дошедшем до читателя (с 1956 -- и до зрителя) варианте киносценария -- за утрату секретного пакета {В советской критике существуют два мнения о причинах этих сюжетных перемен. Первое просто: став в 1937-38 свидетелем арестов и гибели близких ему людей, в невиновности которых он не сомневался, Гайдар почувствовал нравственную потребность написать о судьбе их детей -- главных адресатов его творчества. Однако, по цензурным условиям эпохи, "прямо и честно" он этого сделать не сумел, хотя и попытался. Другая точка зрения более романтична (ее автор -- Б.М. Сарнов). Она опирается на особенности психологии жителей "страны Гайдара", "советских по национальности", "потомков и наследников людей, навсегда порвавших со своим прошлым". В такой стране "отца Сережи не могли арестовать несправедливо, по клеветническому доносу. Этого не могло случиться /.../".}.

Известно также, что всю весну 1938 Гайдар непрерывно вносил изменения в уже готовый сценарий по требованию Одесской киностудии, которая собиралась ставить фильм. К концу июня киностудия выдвинула ряд новых требований, которые автор принять уже не смог, и к этой работе он больше не возвращался. К этому же моменту, по всей видимости, относится и следующее стихотворение Гайдара:

Не хочу писать сценарий,

А хочу я в колумбарий,

В колумбарий, в порошок,

В позолоченный горшок.

Ах, в горшке лежать приятно --

Все удобно, все понятно.

Червь сомнения не гложет,

Он золу глодать не может,

Я желаю быть золой,

А сценарии -- долой!

Осенью 1938 писатель предложил отрывок из повести СУДЬБА БАРАБАНЩИКА журналу "Колхозные ребята". По мнению биографов Гайдара, первоначальной причиной задержки с печатанием было то, что редакция прежде, чем пускать отрывок в набор, желала ознакомиться с полным текстом повести. А затем, якобы, эта небольшая заминка вызвала лавину слухов о том, что Гайдар -- "непечатаемый автор", "написал крамольное произведение" и т.п. По утверждению тех же биографов, дело дошло чуть ли не до изъятия гайдаровских книг из библиотек.

В эту гладкую версию "гонения по недоразумению" не укладывается тот факт, что 2 ноября 1938 "Пионерская правда" напечатала-таки начало повести (объявленному продолжению пока не суждено было появиться). Последнее и осталось единственным реальным свидетельством кратковременной опалы. 1 февраля 1939 Гайдар уже был награжден орденом "Знак почета".

Перенесенные потрясения и последовавшая за ними разрядка вызвали у писателя обострение тяжелого нервного расстройства, которым он страдал еще с Гражданской войны, и привели его в Сокольническую лечебницу. Оттуда (не позднее 6 апреля 1939) было написано печатаемое нами письмо. Тогда же появилась следующая запись в гайдаровском дневнике: "29 марта [1939]. Очень тепло. Работать нельзя никак: мешают. Прошлый год в это время я уезжал в Одессу и пробыл на юге до 21 июня. С этого дня и начались все мои несчастья. Проклятая "Судьба барабанщика" крепко по мне ударила".

По выходе из лечебницы дела Гайдара наладились, и неизвестно, вспоминал ли он в оставшиеся два года жизни, как едва не пал жертвой собственного правдолюбия и какие тяжкие раздумья о своей лживости сопутствовали этому.

Упоминаемый в письме замысел книги-полусна, вероятно, не был осуществлен.


Здравствуй Рува!


Я живу в лечебнице Сокольники. Здоровье мое -- хорошее. Ни о чем плохом не думаю. Одна беда -- тревожит меня мысль -- зачем я очень изоврался. Я не преступник, не искатель материального счастья, я не ношу тайной и злорадной мысли сделать людям зло и казалось нет никаких причин оправдывающих и объясняющих это постоянное и мучительное вранье, с которым я разговариваю с людьми. Оно мне не нужно, оно меня тяготит. Я хочу людям в глаза смотреть прямо и открыто, но образовалась (когда?) привычка врать от начала до конца и борьба с этой привычкой у меня идет упорная и тяжелая и победить ее я не могу. Часто, набравшись мужества и решимости, начинаешь говорить с человеком прямо, и на душе тогда хорошо и сам себя ценишь, сам радуешься -- расстанешься довольный. Все хорошо. Вдруг -- стоп! И тебе становится совершенно очевидным, что и этого собеседника ты хитро обманул и особенно горько, если это не прожженный жулик, а человек простой, честный как большинство простых людей, по-настоящему, т.е. по-своему, трудящийся, и как умеет, -- добывающий свой кусок хлеба, кружку пива, билет в кино и право на спокойный, человеческий сон.

Иногда я хожу совсем близко около правды, иногда -- вот-вот -- и веселая простая она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня -- берегись! Не говори! А то пропадешь! И сразу незаметно, сверкнешь, закружишь, сверкнешь, рассыплешься и долго потом рябит у самого в глазах -- эк, мол, ты куда, подлец, заехал! Химик!

Нет у меня ничего плохого -- в том смысле, чтобы это шло против людей. И какой бы мне суд не был я буду отпираться -- верней отказываться и защищаться, но знаю, что это все бесполезно, потому что тогда подумают -- раз человек что-то скрывает -- значит что-нибудь у него совесть не чиста, и что-то на уме плохое.

А это не то! Похожее, но не то! Рувок! Я задумал одну вещь -- а я упрямый человек -- сделаю! Выйду из больницы и напишу небольшую книгу. Это будет полусон -- но без всяких ерундовских аллегорий и ложных значительностей. Это будет очень теплый, очень далекий от небес и близкий к грешной милой земле сон немножко расстроенного, чуточку усталого, но очень крепкого веселого и здорового человека.

Крепко жму твою руку. Верь, что в этом я не вру, и что я тебя глубоко ценю, люблю и уважаю. И желаю тебе здоровья сердцу и ясности голове -- без которой трудно прожить в наши сложные и опасные для всей земли времена. Твой Гайдар!