# Немальцев

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский


## Немальцев


## I


Глухая полночь. Спит в сугробах снега барская усадьба. Точно бунты какого-нибудь сложенного товара под этими сугробами лежат, и караулит их ночной сторож; старый лет восьмидесяти, высокий отставной солдат, Немальцев. Проснётся в своей каморке в барском доме старая Анна, слушает и смотрит на дочку свою, красавицу, спящую Лизу: играет лампадка на молодом лице; сны, как думы, пробегают по нем -- спокойные, тихие...

-- Спи, Царица Небесная с тобой, насыпай силушку, -- думает Анна, -- спи, пока молода, пока старость не нагрянула: скучная, пустая с длинными да бессонными ночами...

И опять бьёт Немальцев в чугунную доску, и замирают тоскливо удары в усадьбе, в поле, в тёмном просвете, откуда выглядывает заречный лес. Чёрные тучи спустились к земле, ещё белее кажется снег и далеко видно от него в насторожившейся тишине.

У чугунной доски скамья, -- присел на неё Немальцев и мурлычет что-то. Маленький кудластый пёсик плетётся к нему, виляя хвостом. Положил мордочку на колени старику и смотрит ему в глаза: точно вспоминает что-то или жалеет, что уходят годы хозяина и его, кудластого пёсика, годы... так и пройдут они все -- тени земли -- и бесследно исчезнут где-то там, в тёмной ночи.

-- Пса... пса... -- тихо, ласково шепчет старик и внимательно смотрит в глаза пёсика, словно вот-вот заговорит с ним пёсик.


## II


Вся жизнь назади, вся, как на ладони, и всю помнит её старик.

Помнит, как рос он вон в той деревушке, что приютилась там, у горы, и спит теперь в ворохах соломы, занесённая снегом.

Те же лачужки, то же житьё, а может и хуже... Так же, как и теперешние, и он, парнишкой, околачивался, бывало, в тятькином картузе: пачкался в лужах, сушился на привольном солнышке, шарил по задам дворов и бегал в заречный лес по ягоды, да по грибы. Отец за вихры драл, мать подзатыльниками угощала, -- ревел тогда он, а потом с горя уплетал краюху чёрного хлеба.

Мать умерла. Мачеха уже не матерью была, и плакал, бывало, Лукашка, забившись где нибудь на задах, мать родную вспоминая.

Подрос -- работа пошла: летом отцу помогал в пашне да бороньбе, хлеб жал, а зимой из заречного леса дрова возил в город. Теперь какой это лес? Пеньки одни. Помнит он тогдашний лес. Стояли зелёные ели до неба, опушённые снегом, а между ними берёзки нежные дрогнули от лютого холода. И казался не лес то, а какое-то царство заколдованное или город, слышался временами точно звон колокольный оттуда, из волшебной пустоты зелёного бора.

Вырос Лукьян. Откуда взялся рост высокий, ширина в плечах, смотрит голубыми глазами и точно сам стыдится, что такой молодой и статный он.

Кто крепостным родился, а он из вольной семьи.

Пришло время по ревизским сказкам солдатчину отбывать Лукьяну, повёз отец парня в город. Представил зачётную квитанцию за сына и освободили его, было, от солдатчины.

Этого только и ждали в семье: тут же, как вернулись домой, ещё до заговенья, и свадьбу сыграли. Крестьянскую свадьбу не долго сыграть: съездил Лукьян в соседнюю деревню, поглядел раз на вольную солдатскую дочку, молодую Ирину, а во второй раз увидел её уже в церкви, когда под венцом обоих поставили.

Только приехали из-под венца домой, только сели, было, за гарной стол, как входит в избу старшина:

-- Скорее одевайся: ошибка вышла... Тебя в солдаты...

Так из-за гарного стола и ушёл Лукьян на двадцатипятилетнюю службу, ушёл от молодой жены, от родных полей, от заречного леса.

Сперва в Саратов угнали. Выломали там из него николаевского солдата и отправили в Бутырский полк на Кавказ, вместе с другом его, Степаном Петровичем.

На Кавказе Степан Петрович в фельдфебеля выскочил, а Лукьян Васильевич дослужился до нашивок.

Усядутся они, бывало, со Степаном Петровичем, оба тихие, степенные, по службе исправные, где-нибудь на бережку синего моря и разговаривают друг с другом.

Степан Петрович бобыль и рассказывает ему Лукьян Васильевич о своей стороне, о братьях, отце, о молодой жене Ирине.

-- Вот, Лукьян Васильевич, доживём свой срок, -- жить к тебе приду, -- скажет Степан Петрович.

-- Что ж, милости просим, Степан Петрович, рады будем... во как примем.


## III


Крымская война началась.

Бутырский полк отправился в Севастополь. По камням вёрст по восьмидесяти уходили в день.

В Севастополь пришли поздно вечером и прямо на южную сторону. Тогда только начинали укреплять город.

Ведёт их провожатый казак: идут за ним солдаты и смотрят, всё мешки да мешки.

-- Это, видно, овёс для конницы, что ли, припасён, -- толкуют между собой солдаты.

Кончились мешки, а казак провожатый скачет, догоняет батальонного и кричит ему:

-- Ваше высокородие, за крепость ушли.

Смотрят солдатики: какая же такая крепость, где она.

-- Да вот эти самые мешки и крепость, -- говорит казак.

Смешно всем: ну, и крепость!

Тут и на ночёвку устроились: так без хлеба и легли.

Утром проснулись: нет хлеба. Солнце уж высоко поднялось, -- нет хлеба. Скучно без хлеба.

Заглянул, наконец, каптенармус в палатку, -- важный, форменный.

-- Хлеб получать!

Повеселели сразу солдатики.

Повёл Немальцев своих с мешками за каптенармусом.

Вдруг с моря, -- жи-и, -- чёрное что-то в крышу влетело.

-- Это что? галки, что ль? -- спрашивает Немальцев.

А каптенармус идёт впереди, -- жирный живот вперёд, в одной руке карандаш, в другой бумага, и говорит:

-- Будет тебе галка, как хватит... бомба это.

"Вот она какая бомба", -- думает Немальцев.

Ещё одна пролетела, другая, третья.

Вдруг как щёлкнет где-то близко, близко...

Смотрит Немальцев: лежит уже каптенармус на земле, -- так и лежит такой же важный, как и тел, лицом к земле: в одной руке карандаш, в другой -- бумажка... прямо в голову щёлкнуло и лопнула голова, как спелый арбуз, и залепила мозгами солдатиков, что шли за ним с мешками для хлеба.

-- Вот тебе и жизнь! -- говорит один.

-- Вот тебе и хлеб! -- говорит другой.

Прибежали с носилками, подобрали и унесли убитого.

И пошло день за днём то же: днём в траншеях, ночью на окопах.

И растут вместо мешков один за другим грозные валы севастопольских бастионов.

А неприятель всё палит, да палит: двадцать девять дней без перерыву... Город весь в развалины обратился. В улицу попадёт бомба: так и выроет яму.

Видел Немальцев как флот потопили.

Только и остался пароход "Владимир", грузы в гавани с одного берега на другой перевозил.

Привязались солдаты к фельдфебелю: по службе не то, что строг, а прямо не допустит до оплошности, -- всё вовремя в каждом и усмотрит, и убережёт. А вне службы не было лучшего советника: вникнет, растолкует, а беда придёт и -- выручит. С виду молодой, красивый, бравый. В обращении прост, только устанет когда, или если озабочен, тогда становится неразговорчив, отвечает коротко, нехотя, а сам смотрит и точно не видит того, с кем говорит, или думает о чём-нибудь далёком, далёком.

Приходит как-то фельдфебель и говорит:

-- Поход: на три дня одёжу, провизию бери...

-- Степан Петрович, куда же это? -- спросил Немальцев.

-- Лукьян Васильевич, куда же это, -- ответил ему Степан Петрович, -- откуда я знаю?

4-го августа, перед сражением на Чёрной речке, говорит фельдфебель Немальцеву:

-- Сон мне нынче приснился, Лукьян Васильевич. Будто стоим мы в Саратове и успенская просвирня -- помнишь? -- меня блинами угощает... И так из-под них и фырчит масло... горячие, вкусные, так и фырчит, а я ем... И что значит этот сон, и не знаю.

-- К письму это, Степан Петрович, -- говорит Немальцев.

Заглянул Степан Петрович ему в глаза и говорит раздумчиво:

-- В том-то и дело, что письма я никакого не получал.

Плохо пришлось в тот день Бутырцам. Неприятельские ружья не чета были нашим, из кремневых переделанным ружьям: на сто саженей улетали из нашего пули, а у неприятелей были такие ружья, что и не видно ещё их, а уж наши от их выстрелов валятся.

Повели Бутырский полк в атаку. Валится народ.

Полковник кричит:

-- Братцы, добежим скорее, да в рукопашную!

Добежали... Взяли первую линию... на вторую пошли... Но такой огонь открыл неприятель, точно весь ад на встречу полетел.

Батальонный повернулся было, поднял руку, -- сказать, вероятно, что-то хотел, -- и свалился, как подкошенный... Ротный свалился... Полковника уже пронесли на носилках. Кричит товарищу, полковнику другого полка:

-- Прими полк мой...

Два обер-офицера из всего состава офицеров полка осталось.

А оттуда ещё сильнее огонь: духу не переведёшь, как градом сыпят пули и картечь: солдаты кучами валятся и нет ходу вперёд.

Слышат играет горнист отступление, и бросились все, кто как знал, назад.

Из всего полка тысяча триста только человек возвратилось. Не возвратился фельдфебель.

Выстроили полк, смотрит рота: нет фельдфебеля, Степана Петровича.

Не рад и жизни Немальцев: что с ним? Убит, ранен, в плен попал?

Ночь пришла. Стали вызывать охотников -- раненых собирать. Вызвался и Немальцев, думает: "не даст ли Господь разыскать фельдфебеля?"

Ползут... ночь тёмная...

-- Братцы, вы?

Бросились: фельдфебель.

Лежит, бок распоротый... В памяти ещё...

Рассказал, как французы к нему подходили: "что, русс, ранен?" -- "Ранен". -- "Не хорошо". Виноградной водки ему оставили, сухарей.

Слушают охотники фельдфебеля, а время идёт...

Говорит Степану Петровичу офицер:

-- Что же теперь делать? Не жилец ведь ты, голубчик... Взять тебя -- другого, который жил бы ещё, не унесём.

Слушают солдаты, потупились. Слушает Степан Петрович, вздохнул, на минуту закрыл глаза и говорит:

-- Идите с Богом... верно не жилец я больше, ваше благородие... идите, других спасайте, а мне уж не долго...

Попрощались с ним солдаты и поползли от него.

Прощается Лукьян Васильевич.

-- Сон-то вот что значит, Лукьян Васильевич...

-- Ах, голубчик, Степан Петрович, как же оставить тебя? Не могу я...

-- Иди, иди... -- строго говорит фельдфебель, -- что ты?

И глядит Степан Петрович вслед товарищам: не слыхать уж их... Только тёмная ночь, последняя страшная ночь его на земле, смотрит на него отовсюду.


* * *


Кончилась севастопольская кампания. Ещё семь лет послужил Немальцев и по красному билету через 15 лет домой собрался.

Перед самым уже уходом едет как-то раз с ротным Немальцев и говорит ему ротный:

-- Немальцев, женись на моей горничной... Ты молодец, она, видишь сам -- какая.

Повернулся к нему с козел Немальцев и говорит:

-- Я ведь, ваше высокоблагородие, женат.

-- Что ты врёшь?

-- Так точно.

-- Да ведь в списках ты холост?

-- Не могу знать, а только, что я женат: Ириной и прозывается жена моя.

И рассказал ему всё Немальцев.

Говорит ему ротный:

-- Да ты что ж? только час и видел свою жену?

-- Так точно.

-- Так ведь старуха она теперь?

-- Какую Господь дал.


## IV


Привёл, наконец, Господь "удостоверить" свою Ирину. Честно прожила, честно встретила после пятнадцатилетней разлуки своего мужа Ирина.

Только год с небольшим и отдохнул от трудов и походов Немальцев. А там опять угнали его на польскую войну. Родила ему двух сыновей Ирина.

Тяжело было подыматься в новый поход.

Тяжело ли, легко -- знает Бог, да Немальцев -- николаевский солдат.

Пошёл и ещё пять лет тянул лямку: спасибо, севастопольская кампания помогла -- месяц за год пошёл, -- пять лет меньше.

По второму призыву только по вольной воле на театр военных действий шли.

На войну не пожелал идти Немальцев, и назначили его в резервный батальон в Пскове обучать новобранцев.

Стал и Немальцев старшим. Дело он своё хорошо знал, был исправен по службе, новобранцев не обижал, объяснял толково и так и думал, что, Бог даст, шутя его служба пройдёт.

Однако не вышло так.

Стал каптенармус не додавать новобранцам муки. Сказали Немальцеву о том новобранцы. Он к каптенармусу. Тот туда, сюда:

-- Курков, дескать, поломали они на пятнадцать рублей, ну и приказано из довольства удерживать.

-- Первое, -- говорит Немальцев, -- 300 человек по фунту в день, так тут что ж такое -- пятнадцать рублей за курки? Два дня и квит. Второе -- и курки-то старые, ведь, резервисты поломали.

Молчит каптенармус, а Немальцев и говорит ему:

-- Как хотите, а грех всё-таки на вашей душе с ротным будет.

Каптенармус ротному рассказал и стал тот на Немальцева коситься.

А тут и со старыми резервистами вышла история. Пристали они к артельщикам, почему пища плоха? Артельщики туда, сюда: надо оправдаться, -- и сказали, что ротному отпускается масло, крупа, мясо. Вышел бунт. "Как так? ротному не полагается довольствоваться из котла, -- ему пищевые особо отпускают, -- не давать". Дежурный как раз Немальцев. Приходит денщик от ротного: несёт бутылку для масла, мешочки для крупы, мяса. Немальцев объясняет ему: так и так, рота не желает больше отпускать.

Так ни с чем и ушёл денщик. Ротный только спросил его: "кто дежурный?" Вечером приходит Немальцев с рапортом: столько-то здоровых, столько-то больных, столько на довольствии было.

Только вошёл и начал было, а ротный: "пошёл вон!"

Повернул направо кругом Немальцев и марш за дверь. Ещё больше стал коситься ротный на него. Ещё больше старается по службе Немальцев. По службе привязаться нельзя, другим донял.

Потребовали в Варшаву 700 новобранцев, а с ними четырёх старых унтер-офицеров.

-- Немальцев! К майору.

Пошёл Немальцев. Встречает своего ротного: так и так, требовали? Покраснел ротный, отвернулся: "иди, -- говорит, -- к новому майору". Приходит Немальцев к майору, который принимать отряд назначен.

-- Ну, что ж, Немальцев, -- говорит ему майор, -- ротный тебя назначил в Варшаву.

-- Воля ваша, -- говорит Немальцев.

-- Да, как же тут быть? ведь ты призывной, -- тебя против воли нельзя посылать?

-- Не могу знать.

-- Сердит, что ли, на тебя ротный?

-- Не могу знать.

-- Если сердит, доймёт ведь он тебя, если не пойдёшь.

-- Так точно.

-- Пойдёшь уж разве?

-- Что ж, -- говорит Немальцев, -- за царём служба, а за Богом правда не пропадёт: пойду.

-- Так вот что, Немальцев, ты уж распишись, что по доброй воле идёшь.

Расписался.

Так нежданно-негаданно попал опять на войну Немальцев.

Принял новый майор солдат, выстроил их во фронт и спрашивает ротного:

-- Хочу я к родным заехать, -- кому команду доверить?

Ротный исподлобья смотрит и говорит:

-- Сдайте Немальцеву.

-- Можно на него положиться?

-- Можно вполне.

Повёл в Варшаву команду Немальцев. На ночёвку разбросается отряд: где за семь вёрст, где за пять, всех в одно место не уложишь ведь. А тут унтер докладывает ему: так и так, солдатики вещи продают казённые.

Как раз и майор приехал уже тогда от родных. Докладывает ему Немальцев:

-- Не иначе, -- говорит, -- что надо у них всё лишнее отобрать, да в тюки и на подводы, а в Варшаве раздать.

-- У меня, -- говорит, -- денег не припасено для этого.

Так и осталось это дело.

Пришли в Варшаву. Майор сел на извозчика и в город. Крикнул только:

-- Я артиллерийских сдавать еду.

Тут подъезжает адъютант.

-- Где ваш майор?

-- Уехал артиллерийских, -- говорит Немальцев, -- сдавать.

-- Сегодня под вечер, -- говорит адъютант, -- приходи за приказанием ко мне.

-- Ваше высокоблагородие, а вы где изволите проживать?

-- Найдёшь! Язык до кабака доводит.

Сел на извозчика и укатил.

Туда, сюда бросился Немальцев. Посоветовали ему в штаб бежать. Кое-как разыскал штаб. Попросил там писарька одного:

-- Какой, дескать, адъютант назначен нас принимать?

Говорит писарь:

-- Стоит он во дворце Замойского.

-- А где это?

-- Ну, уж это на улицах ищи.

Вышел Немальцев на улицу: темнеет, а он без тесака, как раз ночной обход схватит.

Спросил куда и айда бежать. Разыскал адъютанта, говорит тот ему:

-- Завтра в 9 часов утра генерал будет смотреть отряд. Уведомь своего майора.

Поворотился Немальцев направо кругом, вышел на улицу и думает: "где я своего майора искать теперь буду?"

Побежал по гостиницам. А ночь, военный обход, что ни шаг: "стой". Объяснит Немальцев им и дальше.

Разыскал. Уже утро. Опять беда: нет дома.

Сел и ждёт Немальцев.

Солнце уж взошло, когда приехал майор.

-- Что тебе?

-- В 9 часов смотр назначен.

-- Хорошо, -- ступай...

Отправился к отряду Немальцев. Только поспел построить людей, уже девять часов; катит генерал с тем самым адъютантом. А майора нет. Подъехал, поздоровался;

Выступил Немальцев, отрапортовал.

-- Где твой майор?

-- Артиллерийских сдаёт.

А адъютант говорит:

-- Со вчерашнего дня всё сдаёт.

Помолчал генерал и пошёл по фронту. Плохо: у кого только торба пустая вместо вещей... Другие и шинели, и мундиры выменяли. Один перевязал сапог мочалой, чтоб подошва не отвалилась, -- только на паперть его.

-- Это что ж такое?

-- Так и так, -- докладывает Немальцев.

-- А ты чего смотрел?

Ушла душа Немальцева в пятки: молчит. Адъютант говорит:

-- Обоих их с майором под суд надо отдать.

Ёкнуло сердце у Немальцева: прощай нашивки, прощай отставка.

А там Ирина с двумя детьми колотится.

Смотрит генерал на Немальцева внимательно, строго.

-- Ну, говорит, а если б ты вёл отряд, ты чтобы сделал, чтобы воспретить им продажу казённых вещей?

Чтобы он сделал? Он отобрал бы вещи, да в тюки их, а в Варшаве получай. Так и доложил Немальцев.

-- А они бы тебя, говорит, не послушались.

-- Никак нельзя, -- говорит Немальцев. -- потому что с этапных пунктов я бы потребовал сейчас помощь, и потому должны повиноваться.

Посмотрел на него генерал и ничего не сказал. Потом подходит к солдатику, у которого сапог мочалкой перевязан, и говорит ему:

-- Ну, а ты, голубчик, на что надеялся, продавая казённые вещи?

-- На смерть надеюсь, ваше превосходительство, -- говорит солдат, -- так что порешил я за царя и отечество голову свою сложить, и потому в одеянии больше не нуждаюсь.

Усмехнулся генерал и говорит:

-- Сколько тут таких в отряде?

Говорит Немальцев:

-- Семьдесят три.

-- Ну, так вот что... Этих, так как они порешили головы свои сложить, в передовой отряд в Ломжу, а ты тоже с ними. Не умел досмотреть за вещами, может, досмотришь, чтобы слово своё исполнили. А вины вашей я всё-таки не снимаю: там уж как полковник, который вас будет принимать в том отряде, -- хочет -- есть запасные вещи -- выведет в расход, а нет -- его дело.


* * *


Пришёл, наконец, и на войну Немальцев.

Только уж это не Севастопольская была. За всё время так и не видел Немальцев неприятельских войск.

Кочевали из деревни в деревню, делали облавы в лесах, в деревнях, в клетях.

Раз спит Немальцев в избе с восемью солдатами, девятый, часовой, за дверями. Подкрались повстанцы и прирезали часового.

Окна выбили и палят в избу, где солдаты. Поджались солдаты ближе к окну, держат ружья наготове: и им встать нельзя, и те в них попасть не могут. Смотрят: лезет в окно коса, другая: норовят косами поймать кого-нибудь.

А тем временем подоспели другие солдаты, из других изб, всех повстанцев переловили.


* * *


Кончилась война. Доживает службу Немальцев. Чем ближе к концу, тем сильнее тоска по дому.

Вышел приказ восемнадцатилетних сроков отпускать домой.

А Немальцев двадцатипятилетний доживает. Обидно стало ему.

Пошёл он к ротному, просит отпустить его.

-- Поговорю я с полковником, только вряд ли.

-- А сколько ему осталось? -- спрашивает полковник.

-- Шесть месяцев.

-- О чём там толковать!


* * *


Пришёл, наконец, и Немальцева службе конец. Вызвали всех их, отслуживших, в полковую канцелярию.

Вон они лежат у писаря те белые бумажечки, на которых отставка их прописана. Вызывает писарь по очереди и раздаёт их.

А Немальцева отставку припрятал для шутки.

Кончили. Стоит Немальцев ни жив, ни мёртв.

-- Тебе что? -- спрашивает писарь.

-- Как что? Отставку.

-- Нет твоей отставки...

Всё выдержал громадный до потолка Немальцев, а как увидел, что нет его отставки, зашатался.

-- Есть, есть... Я пошутил...

Пули не свалили, а шуткой чуть не убили человека.

Смеются писаря.

Отошёл Немальцев, взял отставку, -- Бог с вами, -- и пошёл на далёкую родину.


* * *


Думал опять, было, удостоверить свою Ирину, да не то судил ему Бог: умерла Ирина... ждала, всё ждала мужа, двух месяцев только и не дожила до прихода.

Год прошёл: сгорел ветхий домик Немальцева.

Выросли дети. Одного в солдаты угнали, другой в холеру умер. Ничего не осталось у старика. Только вот служба дозорная осталась, да кудластый пёсик, что человеческими глазами глядит, да слушает, точно понимает...

Скоро рассвет. Устало бредёт старик. Снова бьёт он в чугунную доску, и дрожат протяжные звуки, и уносятся в тёмную даль.


Источник: Гарин-Михайловский Н. Г. Собрание сочинений. Том VI. Рассказы. -- СПб.: "Труд", 1908. -- С. 163.

Оригинал здесь: Викитека.