# В усадьбе помещицы Ярыщевой

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский


## В усадьбе помещицы Ярыщевой


## I


Воскресный летний день собирался быть особенно жарким. Солнце как-то сразу показалось на безоблачном небе и скучно, без предрассветной прохлады, уставилось в оголённые берега большой извилистой речки. Там, выше речки, раскинулось большое торговое село, грязное и серое, под цвет остальной округи.

У базарных лавок сидели и стояли толпы жнецов из татар в ожидании найма.

Это был первый базар и первая наёмка на жнитво в это лето. Урожай был хороший, и цены на работы ожидались высокие. На площади показался, приседая и смешно оглядываясь, словно за ним гнались, Кирилл Архипович, приказчик одной маленькой экономии барыни Наталии Ивановны Ярыщевой. Опросил цены на жнитво и, услышав про пятнадцать рублей, убежал без оглядки. Татары-жнецы проводили его с базара свистками, улюлюканьем и смехом. Кирилл Архипович, с мягкой курчавой бородой, с громадной лысой головой и мелкими чертами лица, прибежал сам не свой на двор, куда заехал было, и обратился к хозяину, хлопнув руками:

-- Беда! Пятнадцать рублей.

Хозяин двора катил в это время бадью по двору и, остановившись, равнодушно ответил:

-- Вот как хлещут!

-- Чего ж теперь делать? -- спросил приказчик.

-- И не знаю.

-- Ехать надо домой, -- вздохнул приказчик.

Крестьянин покатил бадью дальше под навес.

-- Аль раздумали орать?

-- Да как брать-то? -- Кирилл Архипович почесал затылок. -- И не соображусь теперь... Жать двадцать десятин, а всех денег сто двадцать рублей всего-то у нас: половину не сожнёшь на эти деньги.

-- Не сожнёшь поэтому.

-- А, ведь, поколь жнёшь, да когда ещё молотить там, да в город продавать, а их рассчитывать надо: ждать не станут.

-- Не станут.

-- Ах, ты грех! Ехать надо посоветоваться... Думал пораньше выбегу на базар, поколь цена не разыгралась, а вот...

-- Дешевле не будет нынче...

-- Ехать надо...

Кирилл Архипович ещё поохал и стал запрягать. Запряг, рассчитался, попрощался, сказав с каким-то придыханием: "Ах, ну до увиданья", сделал с обычным приседанием ещё для чего-то круг возле своей плетушки, уселся и тронул.

Он уже проехал почти всю улицу, всё смотря куда-то в сторону, как вдруг воскликнул, освобождаясь от задумчивости:

-- Ах, кулёк-то!

Он внимательно осмотрел сиденье, заглянул под козлы, приподнял тонкий слой находившегося в плетушке сена, но кулька нигде не оказалось. Кирилл Архипович ещё нерешительнее несколько раз оглянулся, вероятно, в надежде, не догадается ли сам кулёк прибежать к нему, но, не дождавшись, вдруг засуетился и поворотил назад.

Хозяин квартиры, увидев его, отворил ворота, и Кирилл Архипович въехал опять во двор.

-- Здравствуйте опять, -- сказал он растерянно, сойдя с плетушки.

-- Здравствуйте и вы, -- ответил равнодушно крестьянин.

Кирилл Архипович снова поздоровался с ним, а также с вышедшей хозяйкой. На мгновение он замер в сладостной истоме и сообщил:

-- А я, ведь, кулёк-то забыл. Гляжу, где он? Ах, назад ехать надо!

-- Недалеко пахнулись ещё...

-- Не далеко... вот тут на углу -- против лавки... Как его?

-- Аксёнова?

-- Она... Гляжу: нет кулька... Ах, ты грех! -- Кирилл Архипович постоял ещё, подумал, покачал головой и, приседая, пошёл в избу за кульком.

-- А я тоже гляжу на кулёк, -- провожала его хозяйка, -- думаю, что он, мол, оставил его? Мне бы скричать, а я, вишь, не смекнула тоже...

-- И я тоже не догадался... Ну, до увиданья ещё раз.

И ещё раз попрощавшись с хозяйкой, Кирилл Архипович с кульком в руках вышел из избы во двор.

-- Ах... не надо бы заезжать было во двор, -- спохватился он.

-- Поэтому не надо бы, -- согласился и хозяин, -- я гляжу, едете, ну отворил ворота.

-- Я ведь только вот за кульком...

-- Известно, не оставлять же...

-- Как же теперь? Не поворотишься ведь... выпрягать?

-- Не знаю... Так, что ль, попробовать? Айда-те так попробуем. Я лошадь заводить стану, а вы задок-то относите.

Общими усилиями дело обошлось без перепряжки и, повернув лошадь, приказчик барыни Ярыщевой покатил, наконец, с базара, сопровождаемый напутствием хозяина: "Ну с Богом!"

Кирилл Архипович, склонившись на бок, ехал и ломал голову, как ему быть. По пятнадцати рублей -- двадцать десятин обойдутся триста рублей. Ста восьмидесяти не хватит. Главное то, что сам же он и подбил свою барыню усилиться посевом на эти лишние двадцать десятин. Обыкновенный порядок в имении был таков, что в экономии сеялось столько, сколько можно было урвать, так сказать, не в счёт, без денег. Сдаётся, например, крестьянину десятина земли под посев; цена -- как у людей, а один рабочий день выговаривается не в счёт. Одну десятину взял -- пеший рабочий, две -- с лошадью. Часть земли снимала своя деревня и не в счёт убирала пять десятин.

Конечно, это было немного, но и деревня барыни только и жила тем, что занималась нищенством. Так и в земской статистике в рубрике промыслов она значилась: "занимается нищенством". Как дадут повестку, чтобы подать взносили, и разбредётся деревня. Насобирает и взнесёт. И всегда исправно. За эту исправность и заботливость и местное начальство уважало деревню и задолго обыкновенно до сбора её первую извещало: готовьтесь, дескать.

-- Что ж и умно, -- говорила про крестьян своей деревни старая барыня, -- сами видят свою слабость и спасаются... А другой ведь только и догадается, что в кабак последнее снести.

Но зато, когда её крестьяне попробовали было поторговаться с ней насчёт дарового посева, она ответила:

-- Ну, уж, батюшки, кому другому, а уж вам-то не грех и потрудиться на меня старуху: за вас люди подать-то платят...

-- Нынче где уж? -- говорили крестьяне. -- Действительно, значит, когда цена живёт на хлеб, так будто и ладно, а теперь ничего не стоит хоть и наше дело: день-деньской маешься, плечи от тяготы оборвёшь, хлеб собираючи, а продай его, и гривенника не выручишь за день.

В нынешнем урожайном году промысел крестьян барыни Ярыщевой, действительно, был не из очень доходных.

Крестьяне других деревень, видя, как трудятся нищие, только лукаво подмигивали на них и говорили:

-- Обижаются же... в убыток работа приходит.

Жалела и барыня Ярыщева крестьян своей деревни:

-- Нынче уж, конечно, не ваш год, -- говорила она, -- ну так, ведь, надо же и людям.

-- Известно, -- вздыхали покорно нищие.

В общем дарового посева у барыни Ярыщевой набиралось десятин до тридцати. Сенокос ли продавался, лес ли, во всём было установлено правило вырядить не в счёт известное количество работников. Конечно, крестьяне-арендаторы торговались, но старушка-помещица добродушно уговаривала и шамкала своим беззубым широким ртом:

-- И-и, батюшка мой! что тебе услужить старухе? Доходов у меня мало, а расходов-то выше головы... Сам знаешь, ведь, батюшка.

-- Известно.

-- Я сама, ведь, ваш хлеб, да щи только и ем... Не мотущая, не картёжница...

-- Спаси, Господь...

-- Только что вот внуки... Ну, так ведь, батюшка, и их без образования нельзя оставить... И им ведь расходу больше моего ещё будет.

-- Как можно...

-- Ну, так вот, батюшка, и сам видишь... У меня же и тихо, спокойно: чтоб вот тебе я сдала землю, а там другому передала, -- вон как у панков, -- у меня этого нет, батюшка. У меня как в амбаре -- всё в сохранности.

-- Что говорить! Из-за этого уж, прямо сказать, и платим будто лишки.

-- Так не жалей, батюшка, не жалей... Земля моя хорошая, дай тебе Бог засыпаться хлебом от моей земли.

И видя, что крестьянин убеждается, старуха спрашивала:

-- Ну, что ж, надумался?

-- Да видно... Что же станешь делать?

-- Ну и с Богом... А вот, не дай Бог, лихоманка тебя схватит, или живот, -- приходи, батюшка... Приходи -- безо всякого.

-- Спасибо...

-- Ну, спасибо, батюшка, и тебе, я за тебя Богу помолюсь... Что тебе день? Ты -- день, другой -- день, а мне старухе помощь. С миру по нитке -- голому рубашка. Я, батюшка, прямо... Мне что таиться? Что было вот наследственного, то ведь и осталось... А от мужа да зятя долги одни остались... Все, батюшка, сплатила, все -- до копейки! Внучатам-то, -- старуха радостно понижала голос, -- чистенькое, как яичко облупленное, достанется именье-то.

-- Ну, до увиданья, Наталья Ивановна, -- подымался со стула крестьянин.

-- Ну, прощай, батюшка, прощай...

Барыня жала руку и провожала гостя.

-- Хоть уж дорого, да уважительная, -- говорили окружные крестьяне. И если спрашивали их: "что за человек барыня Ярыщева?" -- отвечали в один голос: -- "Одно слово -- не было такой и не будет... Уважительная барыня!"...

А Кирилл Архипович всё подвигался с базара ближе к усадьбе и всё думал. Уже показалась церковь соседнего села Дмитриевского, когда вдруг в его голове мелькнула счастливая мысль. В Дмитриевском он повернул свою невзрачную лошадёнку в ту улицу, где жил староста Матвей Фёдорович, и остановился у ворот просторной в три окна срубленной избы. Изба и все постройки на дворе имели аккуратный вид той зажиточности, при которой как-то само собой хозяин не ленится и гнилое бревно своевременно заменить новым, и свежей соломой крышу укрыть, а то заменить эту опасную крышу и глиняной, которая не вспыхнет, как костёр, от одной случайной искры.

Был праздник, и хозяин избы сбирался в церковь. В ожидании благовеста, староста, в новой синего сукна поддёвке, ходил по двору и заглядывал от нечего делать то в тот, то в другой угол своего двора.

-- Ах, здравствуйте, -- приветствовал его с своим обычным растерянным видом Кирилл Архипович, появляясь в калитке, -- а я ведь к вам.

Матвей Фёдорович видел и сам, что приказчик приехал к нему, и в это мгновение его занимал лишь вопрос: насчёт чего мог бы приехать этот приказчик?

-- Заходите, -- флегматично пригласил староста.

-- А я ведь на лошади.

-- Ну, так что? Во двор заезжайте, а то так привязать можно.

-- Так привязать, что ль? не уйдёт, чать.

-- Куда ей уйти? не рысак.

-- Какой рысак!

Кирилл Архипович вернулся к лошади, а за ним вышел на улицу и хозяин. Пока приказчик привязывал лошадь, хозяин неопределённо глядел на его немудрую плетушку, немудрую запряжку, немудрую лошадь.

Кончив, Кирилл Архипович облегчённо произнёс:

-- Ах, ну здравствуйте ещё раз...

-- Здравствуйте и вы. В избу, что ль, пойдёте?

-- В избу, Матвей Фёдорович.

В избе Кирилл Архипович поздоровался с хозяйкой и, присев на лавку, стал беспомощно вытирать пот с своего высокого лба.

-- Выйди-ка на часок, -- бросил мимоходом хозяин жене, и, когда та вышла, Матвей Фёдорович плотно притворил дверь, подсел к приказчику и прямо подошёл к делу:

-- Вы насчёт чего же это?

-- Да вот посоветоваться заехал, Матвей Фёдорович... Такое дело, такое дело, что и не придумаю.

И Кирилл Архипович рассказал в чём дело.

-- Гм! -- пропустил в нос староста.

-- Я вот что надумал... Уж Бог с ней с ценой... 12 рублей на базаре просят, ну и мы от людей никуда не денемся. Нынче вот праздник, народ пока свой хлеб не зажал... чать, не зажал.

-- Нет, не зажал.

-- Чтоб нынче миром бы к нам? Половину денег на руки, а половину до продажи.

-- Не сообразишь ведь всех, -- нехотя и лениво ответил староста.

-- О?

-- Мир.

-- Да, вот мир разве...

Кирилл Архипович вздохнул и замолчал. Молчал и староста.

-- А то нельзя ли как-нибудь, Матвей Фёдорович?

-- Да ведь я-то что тут? Главное дело, больно вы уж с вашей барыней работой облагаете: обижаются ведь которые...

-- Так ведь, Матвей Фёдорович, против людей и спокой у нас...

-- Это так, за это спасибо, а вот лишечки-то: всё будто так...

-- По настоящему и сеять-то бы нынешним временем не след, -- вильнул Кирилл Архипович.

-- Да где уж вам сеять? Тут своя крестьянская работа отбивается...

-- Этак, Матвей Фёдорович... Да нет, видно, бросить же надо.

-- Ну, там картошку для домашности, а то что ж выкручивать...

-- Да я уж и сам не рад, -- сокрушённо вздохнул Кирилл Архипович, -- главная сила толков нет...

-- То-то толков нет, а склоки много...

Староста помолчал и начал другим тоном:

-- Вы что нынче за Караульной горой продавать же станете землю?

-- Станем.

-- То-то... Уросла, чать? Который год в сенокосе теперь лежит она?

-- Да что? Никак семь лет.

-- Девятый, чать, пошёл?

-- Аль девятый?

-- Гляди... Лес на амбар когда возили? В тот же год и землю бросили. Считай...

-- Так, так.

-- То-то... Уросла чать?

-- Когда не уросла.

-- Глядел я как-то, ехал: щётка пробила... Сдавать станете, и я бы взял десятинку-другую от лесу... от пчельника...

-- Так что... Уладь дело, -- не постоим, Матвей Фёдорович...

-- Я вот что думаю... Церковь нам надо же новить, -- рублей сто с миру сойдёт... Если вот присогласить старичков сегодня после обедни. Дескать, половину на руки, а остальную, чтоб вам прямо за мир в церковь внести. До вечера бы и кончили.

Кирилл Архипович даже привскочил.

-- Так что? Матвей Фёдорович! А мы бы тебе постарались... Уж прямо так бы за тобой и земля осталась... от пчельника.

-- Этак, что ль, попытать, -- задумчиво говорил староста, -- вот обедня отойдёт, соберём стариков. Так, что ль? Поэтому лошадку заводи во двор... да дай уж овсеца... А мы в церковь... Вернёмся, самоварчик изготовим, -- чашечку-другую, поколь сходка сбирается. Овса дать, что ли?

-- Овёс-то у нас свой, да вот вышел...

-- Дадим...

Лошадь завели во двор, поставили к овсу, и так как раздался уже благовест, то оба, и хозяин, и гость, пошли к обедне.

В прохладной церкви народу собралось немного: дети, обычные старики, старухи, десяток-другой девушек и парней. Отстояли обедню и домой пошли.

-- Скоро он, батюшка, нынче повернулся, -- сказал приказчик.

-- К вашей барыне, видно, торопится... Именинница, что ль, она?

-- Ах да, рожденница... А я и забыл...

Пришли домой, заглянул Кирилл Архипович в колоду: съела лошадь весь овёс, что всыпал он ей из пудовки, которую вынес ему из амбара староста. Заглянул в пудовку Кирилл Архипович, где оставался ещё овёс, подумал и высыпал и остатки своей лошади. Напились чаю, а тем временем собрался сход, и пошли приказчик и староста толковать с миром.

-- Вот, старики, в чём дело, -- начал староста.

Выслушали старики, опросили Кирилла Архиповича насчёт базарных цен, и Кирилл Архипович опять, не сморгнув, заявил о двенадцати рублях. Начали толковать.

-- Говори, староста! -- обратился кто-то к Матвею Фёдоровичу.

-- Так что ж? Случай по мне того... подходящий, -- ответил староста. -- День также проведём, двести сорок рублей кучка: свинья на рыле не принесёт.

-- Ну так чего же, известно...

Ещё потолковали, вырядили два ведра водки, тут же одно распили и весёлой гурьбой повалили собираться, чтобы ехать жать хлеб барыни Ярыщевой. Пошёл и приказчик со сходки весёлый, но во дворе старосты ждала его невзгода. Лошадь барыни издыхала, лёжа на земле. Она дёргала ногами, судорожно подымала голову и опять с тяжёлым бессильным вздохом падала на землю.

Сбежался народ. Одни говорили "мышки", другие "домовой расшиб", третьи заподозрили "язву", -- пересчитали все, какие знали, болезни, ахали и охали, но делу не помогли. Лошадь в последний раз подняла голову, безнадёжно посмотрела на свой вздувшийся живот, ещё безнадёжнее обвела взглядом всех собравшихся и бессильно упала, как бы говоря: "ну, Бог с вами, -- и вправду помирать приходится".

Поохал ещё Кирилл Архипович, потужил, рассказал несколько раз, как прекрасно ела лошадь овёс, как и остатки он ей высыпал.

-- Пришли из церкви, гляжу: ах, съела! Так ещё фунтов пять осталось, -- думаю себе: пусть ест... А так и хватает, так и хватает, -- ровно не в уме она... Я и подумал ещё, что она ровно не в уме? На вот тебе... Ах, ты грех!

-- Чего ж станешь делать? На роду уж так написано ей, -- утешали приказчика. -- Шкуру, что ль, тебе с неё снять?

-- Снять, что ль? -- раздумывал Кирилл Архипович.

-- Так что ж? Пока народ там кумекает -- принимайся... Шкура тоже ведь... За неё трёшну отдашь.

-- Трёшну-у? -- усомнился другой, -- и пятишну при нужде отдашь.

-- Отдашь.

-- Снимать видно, -- надумал приказчик и принялся за дело.

Снял кожу, сложил её под сиденье, а вместо павшей лошади выпросил у старосты его Воронка. Вместе со старостою и уселся приказчик и поехал прямо в ржаное поле, куда потянулась уже деревня.


## II


Высоко поднялось солнце и смотрит из-за Караульной горы на маленькую усадьбу старой барыни Ярыщевой.

У зеркального пруда густой сад. Повыше на пригреве, маленький с высокой деревянной крышей барский домик. Ещё выше всякие хозяйские постройки: конюшня, каретник, амбар, ледник, баня, скотные дворы. Сбоку -- флигель приказчика, а с другой стороны -- людские, кухни и птичий двор, с высокой оградой, подошедшей прямо к пруду. На пруде барские утки и гуси. Маленькая, босая девочка пасёт во дворе стадо индюшек. Чисто и опрятно кругом. В маленькие окна видны чистенькие комнатки с крашеными полами, с мебелью в чехлах. В комнатах специальный запах десятки лет обитаемого жилья. Тут и аромат сушёных грибов и разных ягод, что в стеклянных банках, разбавленные водкой, греются на солнце, и ещё чего-то, что сразу охватывает вас сознанием, что вы в деревне, в той глухой старинной деревне, где в барском домике в сонной тишине тикают однообразно часы, и слышится порою то звонкая трель канарейки, то одинокие шаги старушки-хозяйки.

Стара барыня: 66 лет ей. Она маленькая, костлявая старушка, с круглой от старости спиной, с беззубым широким ртом и живыми голубыми глазами, которыми смотрит так живо, что, кажется, выглядывают они из какой-то маски. Одета старушка в чёрную люстриновую юбку и такую же кофту. Голова её подвязана платочком с узлом на подбородке, и всем своим наружным видом она скорее смахивает на простую мещанку, а не на потомственную, в шестой книге записанную дворянку.

За свои 66 лет многое перевидала старуха на своём веку. Расчётлива, экономна и бережлива. В лавке покупает, -- торгуется, замучит всех приказчиков и не упустит из вида ничего.

-- Батюшка, -- остановит она руку приказчика, сбирающегося отрезать конец верёвочки, которой он обвязал ей покупку, -- а ты подальше отрежь... Верёвочка-то мне, старухе, и пригодится.

У старушки помещицы живых детей нет. Только от покойной дочери осталось двое внучат. Внучке двадцать два года, она кончила гимназию и теперь учится в Петербурге, где-то на курсах. На лето она приезжает гостить к бабушке. Внуку Пете всего пять лет, и с своей няней, старой и строгой они не разлучаются весь день.

Встал уже упитанный, как телёночек, розовый Петя. Аккуратно одела его няня, умыла, расчесала, всё с наставительными присказками, Богу заставила помолиться и повела его в маленькую столовую чай пить. Полощет няня большую Петину чашку, оглядывает его сливочки в маленьком сливочнике, пробует рукой, теплы ли калачики, посмотрит, на месте ли масло, соль и, если чего нет, строго и коротко приказывает принести горничной Маше. А Петя чинно сидит и спокойными довольными глазами поводит то в ту сторону, где священнодействует няня, то смотрит на Машу, которой приказывает няня что-нибудь принести.

Идёт Маша и несёт. Видит Петя: всё хорошо, все боятся и слушают няню, и он слушает, и жидкий чай со сливками ещё вкуснее кажется ему, когда няня, подвязывая салфетку, приговаривает:

-- Рот-то, батюшка, не набивай... Поспеешь, поспеешь... Это вон только хам какой: всё скорей ему бы.

Наелся Петя.

-- Ну, ещё будешь?

Мотает головой Петя и слезает с полным ещё ртом с своего креслица.

-- Не торопись, не торопись, батюшка, -- обтирает его няня, отвязывая салфетку, и шутит, хлопая по животику.

-- Ну, вот серёдочка полная, -- краюшки заговорят... ну, ай-да, сокол, во дворике гулять.

Во дворе благодать: солнышко греет, индюк гуляет и пыжится, холодок на крылечке. Присела няня на крылечке и вяжет чулок, а Петя с ребятишками играет: то в хороводы, то в лошадки, а то и по другому как-нибудь. Услышала няня, что ссора началась у детей, встала, подошла и смотрит на них поверх своих больших очков. Докладывают ей дети, в чём дело, -- разобрала, и хоть и не прав барчук, а оправдала его, -- пусть, дескать, привыкают, что барин всегда прав. Но подвернулась бабушка, проходившая в это время в амбар, и дело приняло другой оборот. Бабушка взяла сторону ребятишек, и обидевшийся Петя ушёл к няне на крылечко, где и присел рядом с ней. Няня усердно, будто не замечая ни его, ни бабушки, продолжала вязать.

-- Ну, и иди... Иди, -- задорно говорила бабушка, провожая внука к няньке.

-- Ну, да, -- отвечал ей Петя, -- а зачем ты их сторону берёшь?

-- О, батюшка мой, тебя не спросила. Что я на старости лет душой, что ль, кривить для тебя стану?! Вот так хорошо, вот так спасибо, -- учи меня, учи... Спасибо, батюшка, спасибо...

-- Ну да, а зачем они спорят со мной?

-- Ах, Боже мой, вот так горе! Спорят?! Не прикажешь ли ты ротики им платочками завязать? Вот уж тогда спорить никто не станет... и умный же тогда ты будешь, ба-а-тюшка ты мой!

Ещё проворнее вязала свой чулок няня.

-- Эх, какой умный, эх, какой умный! -- твердила бабушка.

-- Ну-да, они дурлаки...

-- О? -- передразнила его бабушка и показала внуку на индюка, -- и индюк вон тоже, -- что ему скажешь, -- а он всё своё "тюрлю-флю!" "дурлаки!"

Петя уже перестал сердиться и смешным кажется ему сравнение бабушки; но он хочет удержаться и, пряча лицо в платье няни, всё-таки смеётся.

Бабушка смотрит внимательно, весело и наклоняется, чтоб поцеловать внука. А тот ещё сильнее прячет лицо в складки няниного платья.

А няня всё сидит, строго и обиженно вяжет чулок и не сводит глаз с своей работы.

Поймала бабушка внука, поцеловала его и пошла.

Подождала немного няня, повела глазами на ребятишек и проговорила строго:

-- Ну, что ж вы не зовёте барчука играть? Наш барчук -- не барчук, так кого же вам? Такого барчука днём с огнём не найдёшь... На весь род у нас самый умный барчук...

Смотрит Петя внимательно, что ребятишки на это скажут? А ребятишки уж покорно идут к крыльцу: подошли, смотрят на Петю, и ласково говорит один:

-- Идём, что ль?

-- Ну, вот, вишь, зовут... Ну, иди...

Зовут, да! Вскочил Петя и побежал.

Девять часов пробило в столовой и повели Петю котлетку есть. После котлетки няня поднесла ему на блюдце варенья. Ягодки вишнёвые, прозрачные, вкусные и соку много. Полюбовался Петя сперва, осмотрел их и начал, не спеша, есть.

-- Вот так, потихоньку... Так, так, сокол мой... Поел? Ну, теперь в гостиную иди тихонечко, посиди там, а я немножко вот схожу...

Пошёл Петя в старинную гостиную.

Мягкий диван стоит у стены. И диван, и кресла обиты красным сафьяном, а на стенах висят картины. На одной нарисована битва, на другой -- горка, лес, река; а между окнами раскрашенные гравюры из библии. Петя смотрит, как наклонилась Сара к колодцу и так и стоит: и сегодня, и завтра, и всегда. Стоит и Петя и смотрит. А там гусар саблю поднял и так и сидит всегда с поднятой саблей на лошади. И Петя будет таким гусаром. В углу рояль стоит. Взмостился Петя и начал трогать пальцами клавиши. Ударит и слушает, другую ударит и опять слушает.

Заглянула сестра его и прошла в столовую. Молодое, худощавое приятное лицо, волосы русые в одну косу, глаза серые, большие, веко левого глаза слегка опущено. Оглянула лениво стол с потухшим самоваром, хлеб, лепёшки, масло.

Бабушка вошла.

-- Встала?

-- С рождением, -- и внучка лениво потянулась и поцеловала подошедшую бабушку.

Бабушка двумя руками взяла голову внучки и расцеловала её.

-- Хотела к обедне поспеть... Так за делами и время не сыщешь. Просила уж батюшку приехать. Нет вот что-то и Кириллы Архиповича, нет. Э! это кто ж едет?

И бабушка, и внучка заглянули в окно.

-- Что такое? -- произнесла раздумчиво старушка, -- никак Кирилла. Да что ж он на чужой лошади?

Барыня с ключами в руках заковыляла к выходу, крикнув в дверях:

-- Маша, кофе барышне.

-- Несу, -- ответила из коридора молодая, нарядная, в толстых полусапожках, Маша.

Внучка в ожидании кофе присела и лениво перелистывала какую-то книгу.

Бабушка уже стояла на крыльце и, прикрыв глаза ладонью, нетерпеливо ждала своего приказчика.

-- Ах, здравствуйте, -- проговорил, наконец, Кирилл Архипович, останавливаясь посреди двора. -- С праздничком вас... Проздравляю вас.

И Кирилл Архипович начал без конца кивать своей обнажённой лысой головой.

-- Спасибо тебе, батюшка... А где же наша лошадка-то?

-- Ах, -- вдруг вспомнил Кирилл Архипович.

И вынув кожу, на которой сидел, развернув её, он сказал упавшим голосом:

-- Вот...

-- Что вот?!

-- Сдохла...

Старуха посмотрела и только и могла сказать:

-- Это ты мне что ж, подарочек к празднику?

Кирилл Архипович растерянно развёл руками. Упрёк барыни окончательно обескуражил его. Он молча, с убитым лицом, смотрел на шкуру барской лошади.

-- С чего ж она сдохла?

-- Да ведь я почём знаю? -- с горечью ответил Кирилл Архипович.

-- Болела, что ль?

-- И даже ни-ни... Еду я ещё и думаю: здорова, мол... Сглазил я, что ль, её?

-- Надо тебе думать было...

-- Да уж виноват. Я уж и сам-то хватился: не надо бы... Главная вещь -- здорова вовсе была... Овса я ей, Матвей Фёдорович дал, засыпал: съела, ещё засыпал: съела и тот... И так просто, вот так и хватает... Не в уме ровно стала.

-- Да, а твой-то ум где был?

Кирилл Архипович растерянно посмотрел на барыню и сразу смолк.

-- Ах ты, Господи! -- вздохнула старуха. -- Ну, что ж ты стоишь?

-- Так ведь чего же теперь делать? Я уж и не знаю... Хочешь будто всё вот как лучше... Ах ты, грех!

Кирилл Архипович в свою очередь вздохнул, подумал и спросил, беспомощно показывая на кожу:

-- В каретник, что ль, её повесить?

-- Ну, а куда же?

-- Кожа, положим, хороша, -- выделать -- пять рублей стоить будет... Хомуты починить же надо.

-- Жнецов-то хоть ты нанял?

-- Ах да, -- встрепенулся Кирилл Архипович и весело произнёс: -- нет.

-- Ну, вот тебе... Ну, спасибо тебе, батюшка. Дай Бог тебе здоровья. Послал Господь приказчика! Дура я старая.

-- Да вы, Наталья Ивановна, не расстраивайтесь, -- с душевной болью в голосе заговорил Кирилл Архипович.

-- Да что, батюшка, не расстраивайтесь... Ну, какой же ты, скажи на милость, приказчик у меня...

-- Наталья Ивановна! Так ведь пятнадцать рублей жнитво, -- в отчаянии воскликнул Кирилл Архипович.

-- Ох, ты, Господи, -- всплеснула руками барыня. -- А пуд хлеба на базаре двадцать копеек. Вот это так... Вот это посоветовал, батюшка, в добрый час сеять.

И долго ещё выслушивали друг друга барыня и приказчик, пока, наконец, разговор не подвинулся к выяснению положения вещей данного момента.

В конце концов, всё оказалось не так плохо, как могло бы быть.

-- Как же, жнут, -- радостно успокаивая, говорил Кирилл Архипович.

-- Уже и жнут?

-- Вся деревня...

-- Да ты, что ж раньше-то не обрадовал? Слава Тебе, Господи, -- крестилась старушка.

-- На три рубля дешевле! -- напомнил Кирилл Архипович, -- я уж погрешил маленько...

-- Ну, батюшка, молодец!

-- А остальную половину хоть до октября... ренду получим -- отдадим.

-- Конечно... ну, спасибо, батюшка, спасибо...

-- Главное в раз, -- день -- вон какой.

И это, конечно, много значило.

-- А я его ругаю, -- говорила барыня, -- сам, батюшка, и виноват. Ну, иди ко мне чай пить... Иди прямо сюда... А я ругаю...

-- И я то уж обробел, -- вижу, огорчаетесь вы, и сам не знаю, как мне вас успокоить.

Напился Кирилл Архипович холодного чаю, рассказал ещё раз уже по порядку о похождениях сегодняшнего утра. Барыня расспросила о всех, кто был на базаре, и Кирилл Архипович встал и, приседая и вытирая усы и бороду, откланялся:

-- Ах, ну, благодарю вас... Ехать надо в поле.

-- Ну, поезжай с Богом.


* * *


Приехал батюшка служить молебен. Отслужили. После молебна подъехал становой и фельдшер. Молодой становой, полный, добродушный, то конфузился, то старался смотреть по военному и выпячивал грудь. Скромный, тихий фельдшер сидел осторожно на конце стула. Батюшка расхаживал большими шагами и задумчиво заглядывал в окна.

Разговор не клеился. Коснулись было эпидемических болезней и той грязи, которая царит в сёлах. Молодой становой покраснел, приняв намёк на свой счёт.

-- Да с мужиками разве что-нибудь поделаешь, -- ответил он в своё оправдание. -- Сколько раз я им говорил -- ничего не понимают.

Внучка, скучавшая в этом обществе, уныло посмотрела на станового, скользнула взглядом по лицам других и уставилась в окно.

-- Которые и понимают, -- заступился батюшка и, посмотрев на девушку, оправил свои густые красивые волосы.

Тихий фельдшер, всё время внимательно слушавший, кивнул головой и хриплым нерешительным голосом, придерживая нежно свою чёрную бороду, произнёс:

-- Понимают.

-- А понимают, так что ж у вас в селе грязи больше, чем где либо? -- бросил фельдшеру пренебрежительно становой.

-- Так ведь... Не мне же её возить, Пётр Степанович.

-- Не про вас и говорится... говорится про мужика... Хоть бы вашим мужикам -- не говорил я разве?

Старушка хлопотала в столовой и, когда всё было готово, позвала гостей обедать.

После обеда убрали стол и самовар подали. Пьют чай гости. Жаркое солнце льёт свои раскалённые лучи в окно, волны табачного дыма ходят по комнатам.

Сидит старушка, празднует свой шестьдесят шестой год пребывания на земле. Щемит на душе: словно жаль чего-то, что-то вспоминается, -- такое же неуловимое, как этот весёлый день урожайного лета. Прошло всё, как и этот день пройдёт.

-- Как совершение урожая пошлёт Господь... -- говорит задумчиво батюшка. -- Соломой хороши хлеба, а зерно не хвалят... Старые земли...

Старушка вздохнула, отогнала свои мысли и, качая головой, проговорила:

-- Хоть и новые... хоть двести пудов уродит, да цен нет, -- хуже голодного года и будет.

-- Да, выручки не будет.

-- Сколько опять помещиков съехалось по своим усадьбам, -- качнувшись на своём стуле, вставил становой, -- губернатора ждут.

-- Что, батюшка, твой губернатор здесь поделает?

-- Ничего, конечно, не поможет: не свои же вам деньги даст.

-- Когда, по завещанию мужа, отпускала я своих мужиков на волю, -- и-и! -- На меня тогдашний-то как! Что вы делаете? Вы мне всю губернию взбунтуете. А через восемь лет всем волю дали.

-- Ну, так ведь это когда было... Конечно, губернатор тот вам пустое толковал, -- фыркнул становой.

-- Ох, батюшка, чем, чем, а задним-то умом крепки мы... Назад оглянешься, всё там, как на ладонке, видишь...

-- А вперёд-то тоже, -- усмехнулся становой, -- пожалуй, загадывай... Другой раз за это так влетит нашему брату, что и думать забудешь.

Становой энергично встал, тряхнул головой и заходил по комнате, звеня шпорами.

-- Ну я, батюшка, свою подать плачу, а там, есть ли, нет твой губернатор -- меня не пугай им.

-- Вам... оно, конечно, что, -- про себя говорю.

Внучка вошла и присела на стул с таким видом, как бы спрашивала: "долго вы ещё тут будете сидеть?"

Становой оглянулся и начал прощаться. Он звякал шпорами и, протягивая руку, сгибал её у локтя кренделем. За ним, посмотрев из-под рясы на часы, осторожно поднялся, оправляя волосы, батюшка. Совсем тихо и смущённо привстал с кончика стула и фельдшер. Он поклонился издали барышне, дружелюбно поклонился и пожал руку старушке, пожал руку появившейся в дверях няне и, кашлянув, вышел за другими в сени.

Уехал становой, уехал батюшка в своей плетушке, приподняв на прощанье свою мягкую, круглую с большими полями шляпу, а фельдшер пошёл во флигель.

Приехал Кирилл Архипович с поля обедать. Поставил лошадь под навес и пошёл было к своему флигелю. Но, увидев вдруг громадный котёл, стоявший десятки лет возле колодца, он остановился, подумал и решил привести в исполнение свою давно задуманную мысль, -- поставить котёл под навес.

-- Все трудитесь? -- подошёл к нему фельдшер, наблюдавший некоторое время, как Кирилл Архипович, напрягаясь, катил по двору котёл.

-- Да вот охота... Который год уж на ветру, да на дожде стоит: ржавеет.

-- Известно... Да вы куда его?

Кирилл Архипович обвёл мутными глазами двор и ткнул пальцем в самый дальний угол навеса.

-- Ну, давайте вдвоём...

И приказчик с фельдшером принялись за котёл.

-- Кирилл Архипович, ты что это? -- крикнула из окна старая барыня.

-- Да, вот, обедать приехал было.

-- Обедал?

-- Да нет, не угодил ещё... Вот уж котёл перва...

-- Нашёл время!.. Брось... Обедать иди... Там же жнут у тебя...

-- Сейчас-то обедают, положим... Бросить, что ль уж разве?

-- Ужо, ужо, -- крикнула барыня.

Кирилл Архипович бросил на полдороге котёл и пошёл с фельдшером к себе.

-- Ах, вот, кстати, -- вспомнил он. -- У меня ведь опять, Алексей Иванович... Как вот жара: подступит, -- хоть ты что...

Кирилл Архипович показал под ложечку.

-- Да у вас это всегда -- как жара... Посмотреть надо...

-- Пожалуйста. Ах, вот чего: как же? Овсеца-то надо лошадке дать. Вы вот что: вы идите, а я сейчас...

И Кирилл Архипович пошёл к амбару.

Так и не дождался его фельдшер. На полдороге Кирилл Архипович опять о чём-то вспомнил, повернул за новым делом, потом забрался на задний двор и, увлёкшись, стал пересматривать валявшееся там разное ржавое старьё: это вот совсем ещё хороший лемех, а это винт совсем новый... И Кирилл Архипович задумался, на что бы употребить его.

Когда он попался опять на глаза барыне, она спросила:

-- А ты ещё не уехал?

-- Сейчас еду, -- ответил Кирилл Архипович. -- Кусочек дай какой-нибудь, -- заглянул он в своё помещение и, увидев фельдшера, вскрикнул:

-- Ах, Алексей Иванович... Я ведь и позабыл про вас... Как же теперь? До другого раза, что ли?

-- Так что ж? Как-нибудь после...

-- Дел, сами видите, вон сколько...

-- Дел-то много.

Получив ломоть хлеба, Кирилл Архипович побежал к навесу, где стояла его лошадь, взнуздал её и поехал, судорожно подёргивая вожжами и в то же время торопливо пережёвывая откушенный ломоть хлеба.

Барыня провожала глазами своего склонившегося на бок приказчика и думала с огорчением, что порядочный он у неё размазня. И в то же время красной ниткой чрез всю деятельность приказчика проходило одно его неотъемлемое качество -- честность.

-- Честный, -- прошептала старушка, как неотразимый довод самой себе, -- преданный и честный. Да и вижу я его насквозь, а с умным свяжись -- и не распутаешься: вон как у Лопатиных, и имение из рук ушло.


* * *


Кирилл Архипович, приехав с обеда на жнитво, узнал и приятную, и неприятную в то же время для себя новость: на базаре -- татар угнали жать по пяти, вместо пятнадцати рублей. Дмитриевские жнецы, сбившись в кучи, вели об этом оживлённый разговор. Виновником упавших цен называли Гаюшинского приказчика Ивана Феногеновича. Оказалось, что Кирилл Архипович погорячился и вдвое дороже нанял жнецов. Сперва, по деликатности, Кирилл Архипович, узнав о пятирублёвой цене, постарался скрыть неприятное впечатление и только заметил:

-- Ну уж! чьё счастье какое... -- но, походив немного, от одних к другим, он сказал: -- Того... Сказывать уж хоть не надо барыне... Только расстроится.

-- Зачем сказывать? -- энергично отозвался сытый, плотный парень Михайло. -- Известно, кому какое счастье.

И словно боясь, как бы это счастье вдруг не повернулось спиной к односельчанам, Михайло закричал:

-- Ну чего ж стоять? Жать, так жать. Можно и потрудиться: не зря же в самом деле этакие деньги отваливать.

У жнецов дружно сверкали серпы, и, описывая по воздуху круги, бабы и мужики складывали горсти уже срезанной ржи, а Кирилл Архипович как сел на сноп у табора, так и сидел, всё думая, как ему быть теперь.

Солнце книзу уже пошло, когда показалась вдруг плетушка самой барыни. Наталья Ивановна ехала с внучкой и весело всматривалась в ряды стоявших скирд там, где вчера ещё волновалась густая рожь.

Кирилл Архипович совсем раскис и сам перед собой только разводил руками.

-- Что? -- подсел к нему староста. -- А ведь неловко, Кирилл Архипович, барыня-то едет... про цену узнает базарную...

-- То-то узнает... Скажет, что вот я с тобой для миру старались... она ведь сумнительная: а я тут что?

-- Узнает... На народе, где спрячешь... Я калякал кой с кем... Вот чего... Десятинки три дадите у пчельника, а миру водки ведра два: и Бог с вами и с деньгами, -- на помочь повернём дело...

Кирилл Архипович ожил.

-- А пойдут? -- спросил он, не смея верить.

-- А ты... вон они: Трусов, Аношин, Беляков уже снуют по народу: дай срок... Теперь маненько водкой раздразнить их: пойдёт дело...

Сейчас же распорядились и стали обносить водкой жнецов.

Когда подъехала барыня, дело было уже сделано. Староста, отойдя к агитаторам и поговорив с ними, ласково-деловито повернулся и кивнул приказчику:

-- Пошли...

Отлегло у Кирилла Архиповича от сердца.

Пошли -- одно слово, да тяжёлое, -- двести слишком рублей в кармане останется: ну, это так подарочек к рождению.

Кирилл Архипович бросился навстречу к барыне и, судорожно схватившись за борт плетушки, начал было:

-- Ах, вот чего... -- Но лицо его выражало такое мучительное напряжение, что старая барыня тоскливо-испуганно вскрикнула:

-- Да говори же, говори, батюшка, -- что ещё?

-- Ах, да нет же ничего... Слава Богу всё благополучно.

И Кирилл Архипович начал делать гримасы и в то же время кивать головой в сторону кучера: очевидно, ему хотелось, почему-то по секрету от кучера, сообщить барыне новость. Но старуха не понимала: она напряжённо всматривалась в приказчика, смотрела в спину кучера и, потеряв терпение, опять закричала на своего приказчика:

-- Батюшка ты мой, пожалей старуху: не мучь.

-- Ах, -- вздохнул ещё раз приказчик, -- видно уж так...

И Кирилл Архипович рассказал, наконец, о том, что крестьяне хотят повернуть всё дело на помочь, вместо денег. Подошли староста и передовые.

-- Что вот, батюшка, говорит мне приказчик? -- наклонилась добродушно и таинственно старушка к старосте.

Староста не сразу ответил. Он положил сперва руку на облучок, посмотрел куда-то в сторону и, наконец, уставившись в барыню, ласково-добродушно сказал.

-- Так надумались мы, Наталья Ивановна, послужить тебе... дело суседское...

-- Ох, батюшка мой, я уж и не знаю, как благодарить-то...

-- Ничего, барыня, -- задумчиво ответил Аношин, которому пришлось долго толковать с задорным парнем Михайлой, -- выжнут безо всякого...

-- О?

-- Верно, за водкой посылайте...

-- Господи, так ведь конечно, -- засуетилась старуха. -- Вот, вот...

Наталья Ивановна торопливо достала бумажник из кармана и, отсчитав деньги, дала их приказчику.

-- Три ведра, -- приказала она.

-- Довольно двух, -- кивнул головой староста.

-- Три батюшка, три, -- настояла барыня.

-- Ну, спасибо... Народ охотнее будет хвататься... Идти к ним...

И староста, а с ним и его свита пошли по рядам.

Староста говорил громко, так, чтоб слышала и барыня, и жнецы.

-- Эй, ребята, жни получше -- три ведра барыня жертвует вам...

Редкие из жнецов при этом подымались и оглядывались в сторону барыни, большинство же молча, сосредоточенно жали.

Перед иными останавливался староста и тихо говорил:

-- Так ведь чего же станешь делать? Неужели вот так за горло? Вон цена на базаре, слыхали? Опять много ли придёт на человека, если по базарной цене, а тут хоть уважка... а вот по жнивам скотину допустит опять... А главное пристал приказчик: меня, мол, подвели...

-- Уж ему, конечно, перед барыней неловко...

-- А нам-то с ним же жить...

-- Оно, конечно, так... Эх... чего станешь делать?

-- Так ведь об этом самом и речь...

Бабушка и внучка сошли с плетушки на землю, прошли несколько шагов и присели у первого скирда хлеба.

Бабушка, щурясь, всё смотрела на ряды жнецов и всё ещё не могла освоиться с мыслью, что двести рублей свалились ей с неба. Она была и довольна, и смущена, и почему-то старалась не смотреть на внучку. Лицо внучки было покорно огорчённое.

-- Вот, бабушка, ты говорила, что будут лишние деньги -- школу построишь... Вот эти деньги отдай...

-- Да где ж деньги, матушка, когда их нет у меня!

-- Пришлось бы доставать...

-- Ну, так доставать ещё...

-- Ну, вот, когда достанешь, и дай...

Глаза старухи смущённо забегали, и она ответила, не смотря на внучку:

-- Ну, не всё сразу... Достать! И даром жнут, а толку нет.

-- Зачем же сеять тогда?

-- Зачем, зачем, -- повторяла старуха.

-- Так всегда, -- пренебрежительно сказала внучка и отвернулась.

Бабушка молчала.

Молчание тянулось долго и было неприятно старухе. Наконец она сказала:

-- Для вас хлопочу, -- всё вам останется... Хоть всё раздайте...

-- Что ж, отдайте? Я, может, и не доживу ещё до того времени...

-- Доживёшь, матушка... и в ум войдёшь.

-- Барыня, -- подошёл к ней крестьянин, жавший до сих пор, -- я к тебе всё насчёт лесу докучать пришёл.

Старуха растерянно опять покосилась на внучку, на крестьянина и спросила:

-- А что тебе, батюшка?

-- Да всё вот насчёт лесу...

Барыня хорошо знала всю эту историю с лесом: был продан лес, назначен был срок для вывозки его, лес в срок не был весь вывезен, и, согласно печатному ярлыку, крестьянин лишался права на оставшийся лес.

-- В чём дело? -- спросила ещё раз старуха, словно ничего она не знала.

Крестьянин должен был рассказать ей подробно всё.

-- Батюшка мой, -- проговорила, выслушав, старая барыня, -- а кто же тебе виноват?

-- Так ведь чего же станешь делать? Не успел.

-- Так ведь, батюшка мой, молодой-то лесок взялся, -- ты его топтать станешь теперь...

-- Где взялся?.. Когда ему взяться было?

-- Нет, взялся, батюшка, как сеянный пошёл: сама видела.

-- Пропадать видно моему лесу, -- махнул рукой крестьянин.

-- Лес, батюшка, теперь не твой.

-- И деньги отдал, да и лес выходит не мой, -- фыркнул крестьянин.

-- А зачем же ты его не вывез? мне что же полесовщика из-за тебя лишнего держать? Ты ведь знаешь, что мой теперь в поле...

-- Зачем лишнего? свой лес вывезу, неужели же твой захвачу?

-- Ты не захватишь, а ведь всякий есть: другой и захватит. Вас тысячу человек: тебе поблажку и всем надо... Я, старуха одинокая, как с вами тогда соображусь, если одного порядка не заведу.

-- Порядок?! Деньги отдал, а лес опять не мой: уж Бог с ним и с порядком таким.

Крестьянин говорил грубо.

-- Ну что ж, батюшка, ругай меня старуху, -- напряжённо тоскливо проговорила барыня.

-- Кто ругает? Бог с тобой и с твоим лесом, когда так... И водки твоей пить не хочу, -- уйду и Бог с тобой.

-- Вот видишь ты какой: сердце-то у тебя злое... Не хорошо, батюшка, не хорошо...

-- Ну, ладно: какой есть, такой и есть. Марья! будет жать! -- закричал своей жене крестьянин.

-- Ишь какой! Назло делает, -- мотнула раздражённо головой старуха. -- Ты что ж меня хочешь на всю деревню срамить?

-- Бабушка, -- вмешалась внучка, -- ведь это же, действительно, его лес.

-- Ну, вот, -- сказал крестьянин, -- твоя кровь, а моё ж баит.

-- Да ты что грубишь? -- накинулась на него барыня, вдруг вспыхнув.

-- Чем я грублю? Э, Бог с тобой!

Крестьянин не на шутку собрался уезжать.

Старуха не знала, что делать: и леса жаль было, и перед внучкой неловко, и перед деревней выходила неприятная история: разнесётся далеко кругом в преувеличенном виде.

Едва, едва помирил барыню с крестьянином подоспевший староста и приказчик. Старуха отдала лес.

-- Ну и ладно, ну и иди, -- погнал жать староста получившего свой лес крестьянина.

Но старушка ещё долго не могла успокоиться.

-- Видно сразу нехорошего человека: пришёл бы тихо, смирно, а то вот при народе... Не хорошо... Не хорошо... Старуха я, грех так... Портится народ.

-- Нынче всякого народу довольно, -- философски успокаивал её староста.

-- Ну, что ж? Бог с ним... А всё-таки скажу: не хорошо...

-- Известно: где хорошо?

Но когда привезли водку и жнецы стали подходить и, выпив, жали старой барыне и её внучке руку, а бабы целовались с ними, -- когда очередь дошла до крестьянина, бранившегося со старухой, то Наталья Ивановна весело проговорила:

-- Ну, давай мириться... -- и сама налив стакан, подавая, сказала: -- ну, уж пей... Будет: кто старое помянет, тому глаз вон.

-- Мириться, значит, охота, -- поддакнул кто-то из толпы.

-- Мировая у вас выходит, -- сказал другой.

-- Так ведь я что? -- говорил крестьянин, принимая водку и кланяясь, -- прости и ты, коли в чём обидел... Мы мужики, чего понимаем?

И выпив, крестьянин довольно крякнул.

-- Ну, вот и помирились, -- крикнул весело кто-то из толпы.

-- Я ведь, батюшка, -- объясняла старуха, -- не люблю ссориться. Пусть же моё пропадает лучше...

Мировая барыни с мужиком, да водка развеселили толпу.

-- Простая ты у нас, -- весело произнёс, подвыпивши, какой-то корявый мужик, -- страсть простая!

-- Против нашей барыни и нет, -- покровительственно бросил, уходя, другой.

-- Ну, вы там: жать! -- крикнул кто-то. -- Кончать, что ль!

-- Ай-да!

Молодой парень Никанор, тонкий, с чёрными глазами, с петушиным пером в шапке, пожав барышне руку, делился впечатлениями с окружавшими парнями.

-- Сахарная... -- он сделал сладкую мину.

-- Ишь, дьявол, куда лезет... Тебе бы вот её?

-- Взял бы! Эх!

И Никанор ловко и весело пустился вприсядку.

-- Жать, жать! -- валила толпа. -- Бабы, песни!

Склонив на бок голову, во главе пёстрой ленты сарафанов, уже заходила в рожь и запевала Авдотья своим звонким до визга голосом хоровую песню.

Поют песни жнецы, солнце садится. Задумалась старая барыня и внучка задумалась. Сидят обе у той же скирды и смотрят: бабушка в землю и грызёт своим беззубым ртом соломинку, а внучка -- на заходящее солнце, на толпы жнецов, на ту избушку, что стоит там далеко над обрывом реки. Туда бы в эту хижину, в эту мирную идиллию, с книгой в руках забыться от житейской прозы. Забыться и жить, довольствуясь самой скромной долей мыслящего человека.

Она раскрыла свою книгу и прочла написанное курсивом:

"Высшее счастье в труде".

В каком труде? Там, в той хижине, или в борьбе за общую правду? А где правда и где в жизни сознательное место борца? И без этого определённого места все помыслы о добре и правде разве не тот же рычаг Архимеда, без точки опоры, о котором говорил он: "Дайте мне точку опоры и я подыму вам землю". Дайте... Но кто даст?

Кто-то едет по дороге: крестьянин подъехал, соскочил с лошади, снял шапку и подошёл к господам. Записку подал из Красных Зорек: зовут барышню кататься на речку.

Прочла барышня. И хочется ехать ей и не хочется, а бабушка уговаривает. Ещё подумала и согласилась ехать.

-- Я с Кириллой домой доеду, поезжай, -- говорила, провожая её, бабушка.

-- Надо ещё домой заехать переодеться. Стоит ли ехать?

-- Поезжай, поезжай, -- твердила бабушка. -- Там и ночевать оставайся.


* * *


Огорчился Никанор, когда по окончании работы пришёл с другими к старой барыне допивать водку и не нашёл возле неё внучки с серыми глазами.

-- А она-то куда девалась? -- спросил он сам себя, разведя руками.

-- Что? улетела? -- спросил его кто-то.

-- Эх, улетела! Напьюсь с горя.

Все смеялись и Никанор смеялся, и кто не мог допить, подавал ему и говорил:

-- Ну что ж, допивай?

-- А что? Выпью!

И Никанор пил. Его добрые, красивые глаза в это мгновение широко-широко раскрывались. И больнее в сердце щемил недосягаемый для него образ барышни. Потом туманнее стало в голове, отшибло память, и забыл Никанор, о чём болело сердце, но всё пил и пил, потому что всё подносили.

-- А вы, будет... Что в самом деле? Опоите человека.

Парни смеялись.

-- Ну вот ещё? Опоишь его, быка этакого.

Уже стемнело, когда потянулись пьяные жнецы домой.

Там далеко потухал запад, темнело, и при самой земле только разливался красноватый отблеск, а пьяные песни долго ещё неслись и замирали в пустевшем поле.

Никанора, без чувств, уложили в телегу, и ехал он, заваленный одеждой пьяных помочан, забытый всеми. Привезли в деревню только труп его: платьем ли завалили, опился ли -- так и не знали.

Наталья Ивановна ничего не знала о том, что на её помочи опился человек, и довольная поехала с своим приказчиком домой в его тряской плетушке.

-- Ох, батюшка, растряс совсем, -- говорила она, вылезая из экипажа, когда приехали домой. -- Маша, чай готов?

-- Ну, а я пойду обедать, -- заявил приказчик.

-- Как обедать?

И узнав, что Кирилл Архипович так и не обедал, барыня совсем умилилась:

-- Ну уж, батюшка, прости Христа ради: досталось тебе сегодня.

В голосе ли барыни что было, чувствительный ли уж такой от природы был Кирилл Архипович, но он быстро, горячо произнёс:

-- Что вы, что вы, матушка Наталья Ивановна, я для вас не то что не обедать, я для вас... тоись так хочу послужить... так... одним словом, как отцы наши вам служили.

Старушка расстроилась, и слёзы сверкнули на её усталых глазах.

-- Спасибо, батюшка мой, спасибо тебе... Вижу я твою службу и усердие... Дай Бог и тебе, батюшка, всего.

Напилась Наталья Ивановна чаю, -- внучек давно уже напился, -- убрала чайницу, сахар и хлеб, заглянула к внуку и, увидев его на кроватке, а няню возле, сказала: "ну спи, спи, батюшка. Господь с тобой", притворила дверь и пошла в свою комнату, всю уставленную образами.

Горят лампадки и переливаются в них лучи, играют в ярких золотых ризах образов и дальше заглядывают в тот тёмный угол, где на широкой двуспальной кровати лежит старая барыня, теперь раздетая и готовая ко сну, лежит и смотрит своими усталыми глазами в потолок. Старушечьи мысли о смерти бродят в голове и мешаются с разными мелочами текущей жизни: хозяйством, посевом, внучатами...

Скоро, скоро так же будет она лежать уже без мыслей и слов: будет загадочно и строго смотреть её тёмное лицо, а душа улетит к Тому, пред Кем все равны, пред Кем одни души человеческие!.. И век вечный всё-то все вместе там, пред Его престолом.

"А здесь, -- думает старушка, -- вот как миг один и жизнь-то, а врозь -- иная всякому доля... Век вечный вместе, -- сладко засыпают её мысли, -- а жизнь-то врозь". И вздыхает и спит уже старушка. Устало повернулось её лицо к лампадкам, и бегают тени по этому бледному, неподвижному, в чепчике, расширенному книзу лицу.

Уложила няня спать Петю. Тихо в комнатке. Пузатый комод с медными ручками в одном углу, кресло и рабочий стол в другом, две кровати.

На стене, рядом с образами в серых искристых рамках две картинки. На одной на коленях стоит молодая монахиня, и перед ней Господь раскрыл Своё сердце. Горит сердце в огне и страшно тянет к нему сложенные руки монахиня. А на другой картинке в гробу уж монахиня, и ангел на крыльях уносит в звёздное небо её спелёнутую душу.

Лежит Петя, обняв свою куклу, безобразного Ваньку, и ждёт, когда сон закроет ему глазки. Маша заглянула. Закрыл было и опять открыл Петя глазки.

Тихо мурлычет няня:


У-у-летел орёл домой,

Село солнце за горой.


-- Няня, расскажи про монашку.

Няня нехотя прерывает песню.

-- Ну, видишь монашка... Вот Господь перед ней. Видишь, от грехов сердце горит Его: кажет монашке, а ей жаль. А вот тут уж умерла монашка... Ничего уж ей не надо... Душу вот, видишь, ангел несёт.

-- Куда?

-- В небо... К Господу Богу своему.

Смотрит Петя внимательно, и смущает его контраст размеров большой монахини в гробу и её маленькой спелёнутой души в руках ангела.

-- Она на небе уже маленькая будет?

-- Видишь вот.

-- А ходить она умеет?

-- Зачем ей ходить? Ангелы на руках носить её станут.

-- И меня будут так носить?

-- Заслужишь и тебя.

-- И Ваньку?

-- Ванька кукла. Ванька пропадёт.

-- Пропадёт? А бабушка пропадёт?

-- Бабушка умрёт.

-- А собака умрёт или пропадёт?

-- Пропадёт.

-- А кроватка?

-- Пропадёт.

-- А сапожки?

-- Пропадут.

-- А сабля?

-- Тоже пропадёт.

Петя растерянно водит глазами: всё то, что любил он -- всё пропадёт. И Петя робко говорит:

-- Няня, я тоже пусть пропаду...

-- О, глупый какой! Спи...

Вздохнул Петя и покорно смотрит на своего друга Ваньку, на его разбитую голову. Глазки совсем слипаются и думает он: "Старый стал мой Ванька: скоро уж он пропадёт".

И опять тихо и монотонно поёт няня:


У-у-летел орёл домой,

Село солнце за горой.


Стемнело совсем. Разлился мрак и напоил воздух ароматом полей и старого сада. Во мраке мелькают огоньки усадьбы и кажутся они в волнах тёмной ночи огнями какого-то безмятежно плывущего корабля.

Молодой кучер Листрат, заброшенный судьбой далеко от своей деревни, сидит у ворот конюшни и тихо поёт городскую песню о том, что покинул он свой отчий дом, и только собачка верная воет у ворот, да ворон на крыше кричит.


Раздастся голос по лесам:

Заноет сердце, загрустит,

Только меня не будет там.


И щемящей тоской хватает песня за сердце. Мягкий баритон певца замирает в тёмной деревенской ночи, замирает боль по какой-то иной неизвестной жизни. Молодая Марья стоит у дверей крыльца, едва видно её светлое платье, и слушает раздумчиво сладкую песню Листрата. Луна взошла.

Уснул Петя, а тут же на другой кровати возле него улеглась и няня. Потушила свечку и в узорное окно смотрит к ней светлая лунная ночь. Сколько лет прошло -- всё та же она, эта голубая ночь. Всегда и смолоду она строга была и в мыслях не держала: но молода, красива была. О-ох, и вспомнить страшно! Не ждала, не чаяла... Спит не спит, открыла глаза и замерла: стоит над её кроватью барин. Ох, чего он хочет?! В одной рубахе она... А муж? а барыня молодая услышит? а грех? И замерла... Хотела крикнуть. Обнять хотела, коснуться не посмела. Ушёл барин, и осталась она одна с своим грехом. Куда уйдёшь от него? И жутко, и крестится на образа. Стыдно! давно забыть бы надо, старуха: в могиле вечным сном спит барин...

О-ох, как-то ему там? Что-то ей будет?! Какими глазами придётся на барыню свою смотреть?! А хуже всего, что и до сих пор на духу так и не покаялась. В монастырь бы... довести до пути Петю и туда, в келейку, дни и ночи на коленях замаливать свой тяжкий грех пред людьми и Богом, пред мужем и барыней.


* * *


Тухнут огни в усадьбе.

Кучер прошёл к лошадям в конюшню, наслушалась и Маша песен и спит в коридоре, подбросив под себя какую-то свитку.

Только у приказчика ещё горит в окне огонёк. Лысая голова его громадным пятном обрисовалась на стене, и выводит он буква за буквой письмо к сыну, ученику фельдшерской школы.

"Любезный наш сын, Степан Кириллович! Во первых строках нашего письма объявляем вам, что вы подлец. Сказывали мне добрые люди, что вы цигарки курите и водку пьёте и даже в пьяном состоянии видели вас на улице. Я самоучкой грамоту произошёл и того со мной не было, а на ваше ученье я последние деньги убиваю. А мои деньги трудовые и про чёрный день ничего не прикоплено и, не дай Бог, помрёт наша барыня, должен я поэтому из-за вас нужду принять великую. А, впрочем, посылаю вам моё родительское благословение, навеки нерушимое. И ещё посылаю вам десять рублей деньгами, чтобы вы их не мотали, а меня старика пожалели бы. И ещё вам кланяется..."

Шла целая страница поклонов от всех.

Уже потухли все редкие звёзды на бледном небе. Только одна упорная словно увязалась за луной и смотрит, смотрит на неё и следует неотлучно за ней.

Но бледнеет и луна и тает и её яркая спутница в пустыне светлеющего неба.

Кончил наконец и Кирилл Архипович своё письмо и смотрит тупо, уныло поверх своих громадных очков в окно в пустой, охваченный сном рассвета, неподвижный двор усадьбы старой барыни Ярыщевой...


Источник: Гарин-Михайловский Н. Г. Собрание сочинений. Том VI. Рассказы. -- СПб.: "Труд", 1908. -- С. 245.

OCR, подготовка текста: Евгений Зеленко, август 2010 г.

Оригинал здесь: Викитека.