# Публичные чтения г. Грановского

Александр Иванович Герцен

А. И. Герцен


Публичные чтения г. Грановского


(Письмо в Петербург)


А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах.

Том второй. Статьи и фельетоны 1841--1846. Дневник 1842-1845

М., Издательство Академии Наук СССР, 1954

Дополнение:

Том тридцатый. Книга вторая. Письма 1869--1870 годов. Дополнения к изданию.

М., Издательство Академии Наук СССР, 1965


I


Нового в нашем литературно-ученом мире немного. Предвижу вашу улыбку при этом слове.-- "В Москве ленятся, в Москве отдыхают перед трудом".-- Так и нет. Правда, в Москве говорят больше, нежели пишут, думают больше, нежели работают, в Москве иногда лучше любят ничего не делать, нежели делать ничего. Правда и то, что иной раз сквозь видимую апатию прорывается вдруг какое-нибудь явление прекрасное и глубоко знаменательное, труд разумный и отчетливый, немеханический продукт фабрично-искусственной деятельности, а деяние поэтическое и свободное. К таким явлениям отношу я публичный курс истории средних веков г. Грановского. В самом событии этого курса есть что-то чрезвычайно поэтическое: в то время, когда трудный вопрос об истинном отношении западной цивилизации к нашему историческому развитию занимает всех мыслящих, и разрешается противуположно, является один из молодых преподавателей нашего университета на кафедре, чтоб передать живым словом историю того оконченного отдела судеб мира германо-католического, которого самобытно развивающаяся Россия не имела. Г-н Грановский, года три тому назад оставивший скамьи лучших германских университетов*, посвятивший жизнь свою глубокому изучению европейской истории, выходит перед московским обществом не как адвокат средних веков, а как заявитель великого ряда событий, в их органической связи с судьбами всего человечества; его чтения не могут быть разрешением вопроса, но должны внести в него новые данные; он вправе требовать, чтоб, желая осуждать и отталкивать целую фазу жизни человечества, выслушали по крайней мере симпатический рассказ о ней. Благородную симпатию к своему предмету мы видели, глубоко тронутые, в первых прекрасных словах, которыми открыл г. Грановский курс свой. Эта симпатия -- великое дело: в наше время глубокое уважение к народности не изъято характера реакции против иноземного; многие смотрят на европейское как на чужое, почти как на враждебное, многие боятся в общечеловеческом утратить русское. Генезис такого воззрения понятен, но и неправда его очевидна. Человек, любящий другого, не перестает быть самим собою, а расширяется всем бытием другого; человек, уважающий и признающий права ближнего, не лишается своих прав, а незыблемо укрепляет их. Мы должны уважить и оценить скорбное и трудное развитие Европы, которая так много дает нам теперь; мы должны постигнуть то великое единство развития рода человеческого, которое раскрывает в мнимом враге -- брата, в расторжении -- мир: одно сознание этого единства уже дает нам святое право на плод, выработанный, потом и кровью, Западом; это сознание с нашей стороны есть вместе мысль и любовь -- оттого оно так легко; логика и симпатия всего менее теснят человека: человек создан, чтоб думать и любить. Первые слова Грановского, проникнутые любовью, проникнутые мыслию, заставили меня ожидать многого от его чтений! И какою блестящей аудиторией окружила Москва человека, обещавшего ей передать величавую эпопею феодализма, суровую и гордую поэму католицизма и рыцарства, церкви и замка -- этих каменных представителей замкнутой в себе и оконченной эпохи. Да, московское общество самым лестным образом оценило приглашение доцента: благороднейшие представители этого общества (мы говорим о дамах образованнейшего круга) сели на скамьях студентов и слушали,-- и слушали в самом деле, мы видели это. И после этого говорите, что всеобщие интересы не имеют глубоких корней в публике: она с необыкновенным тактом оценила всю современность живой, всенародной речи об истории. В наше время история поглотила внимание всего человечества, и тем сильнее развивается жадное пытанье прошедшего, чем яснее видят, что былое пророчествует, что, устремляя взгляд назад, мы, как Янус, смотрим вперед. Дух, понимая свое достоинство, хочет оправдать свою биографию, осветить ее восходящим солнцем мысли, освободить от могильного тлена бессмертную душу прошедшего, как то наследие его, которое не точится молью. История -- если не страшный суд человечества, то страшное оправдание, всехскорбящее прощение его. История -- чистилище, в котором мало-помалу временное и случайное воскресает вечным и необходимым, тело смертное преображается в тело бессмертное. Память человечества есть память поэта и мыслителя, в которой прошедшее живет как художественное произведение. -- Но что же нового скажет г. Грановский? Разве мало писано об истории средних веков, начиная с французов XVIII столетия, не понимавших прошедшего, и до Лео, который не понимает настоящего? Человечество в разные эпохи, в разных странах, оглядываясь назад, видит прошедшее, но самым образом воспринимания и отражения его раскрывает само себя. Чтоб привести первый пример, попавший в голову, вспомните, каким рядом метемпсихоз гомерические и софокловские герои перешли сквозь душу Сенеки, Расина, Альфиери, Гёте. Сам Грановский сказал, что ни в чем так ярко не выражается характер народа, как в понимании истории; я совершенно согласен с ним и потому именно придаю такое значение его чтениям. Для нас века готические не имеют того смысла, как для западного европейца: архитектура огивы не напоминает нам ни отчета дома, ни храма божья; рыцарские поэмы и западные легенды не похожи на наши колыбельные песни; для нас средние века имеют иной интерес, чисто человеческий, бескорыстный, отрешенный от всякой непосредственности. Мы породнились с Европой, когда феодализм, последовательный и неумолимый в консеквентности, своими ногами стал себе на грудь, своим языком громогласно отрекся от своих родителей и, забыв свое сердце, положил краеугольным камнем нового здания свою голову, поседелую от мысли. Мы сначала узнали новую Европу, а потом справились о ее происхождении. Оттого наш взгляд на прошедшее Европы не может быть взглядом старших европейцев. Западноевропейский историк -- судья и тяжущийся вместе, в нем не умерли семейные ненависти и распри, он человек какой-нибудь стороны -- иначе он апатический эгоист; он слишком врос в последнюю страницу истории европейской, чтоб не иметь непосредственного сочувствия с первою страницей и со всеми остальными. Нет положения объективнее относительно западной истории, как положение русского. Насколько Грановский

В своих чтениях удовлетворит тем ожиданиям, которые я предъявляю, увидим впоследствии; но первая лекция -- ключ к курсу; он благородно и прямо указал основания, на которых будет читать: они широки, современны и проникнуты любовью.

Первая лекция была посвящена изложению развития науки истории; г. Грановский остановился, кажется, на Фихте.

Два частные замечания я сделал бы ему: он слишком скудно определил влияние Канта на историю и все еще, по старой привычке, слишком много приписывает Гердеру. Гердер был прекрасное явление в германской беллетристике, симпатический человек, открытый всем интересам искусства и науки, всему сочувствовавший и ничего не знавший основательно; окруженный толпою немецких педантов и цеховых ученых того времени, он moi сосредоточить на себе любовь современников и даже заставить их поверить в свое глубокомыслие, но он мыслил фантазией, он был поэт и дилетант в науке -- и оттого не был двигателем. Что же касается до Канта, то дело совсем не в том, что он писал об истории, но какой он дал мощный толчок всему разумению человеческому; кантианизм отразился во всех сферах мысли -- и во всех сделал переворот. История не могла быть изъята, и действительно, Шиллер пошел от кантианизма и развил его до своих "Писем об эстетическом воспитании человечества". А эта диссертация в письмах -- колоссальный шаг в развитии идеи истории.

Но на сей раз довольно. Если что-нибудь не воспрепятствует, я доставлю вам общий обзор лекций и несколько частных замечаний. Надеюсь, что г. Грановский не подаст на меня в суд челобитную, как Шеллинг на Паулуса*. Мы, русские, как-то не привыкли свою мысль, свое слово считать товаром, личной собственностью.-- Г-н Грановский читает довольно тихо, орган его беден, но как богато искупается этот физический недостаток прекрасным языком, огнем связующим его речь, полнотою мысли и полнотою любви, которые очевидны не только в словах, но и в самой благородной наружности доцента! В слабом голосе его есть нечто проникающее в душу, вызывающее внимание. В его речи много поэзии и ни малейшей изысканности, ничего для эффекта; на его задумчивом лице видна внутренняя добросовестная работа. Вот все, что я могу вам сообщить. Рама, назначенная г. Грановским, обширна: он хочет прочесть историю средних веков до конца, то есть до того времени, как католицизм развился в Лютера, феодальная раздробленность -- в самодержавную централизацию и Европа стала до того тесна вновь развивающемуся миру, что великий генуэзец* отправился искать Новый свет. Прощайте! Жду известия о ваших университетских и литературных событиях.


<1843>


КОММЕНТАРИИ


Впервые опубликовано в "Московских ведомостях", 1843, No 142 от 27 ноября, стр. 857--858, за подписью: А. Герцен, по тексту которых и печатается. Рукопись неизвестна.

Как показывает запись в дневнике Герцена от 26 ноября 1843 г., первоначальный текст вызвал возражения со стороны попечителя Московского учебного округа С. Г. Строганова, в ведении которого находилась цензура, что и повлекло за собой некоторые изменения, которые Герцен вынужден был сделать в статье.


-----


Статья явилась откликом на начавшееся 23 ноября 1843 г. чтение Т. Н. Грановским курса публичных лекций по истории средних веков. Лекции эти, как о том свидетельствуют многочисленные отзывы современников, имели большое общественное значение. Публичность лекций превращала университетскую кафедру Московского университета, являвшегося одним из центров не только науки, но и общественной мысли того времени, в трибуну, непосредственное воздействие которой выходило далеко за рамки студенческой аудитории. Вслед за лекциями Грановского начались лекции других профессоров, в частности К. Ф. Рулье (см. в наст. томе статью "Публичные чтения г-на профессора Рулье").

При всей умеренности просветительских воззрений Грановского его лекции пропагандировали "постоянный, глубокий протест против существующего порядка в России" ("Былое и думы", гл. XXIX), они косвенно ставили вопрос об исторических путях развития России и содержали в замаскированной, эзоповской форме полемику с идеологами реакции.

Сам Грановский писал за несколько дней до начала лекций Н. X. Кетчеру: "Я надеюсь <...> высказать моим слушателям en masse такие вещи, которые я не решился бы сказать каждому поодиночке. Вообще хочу полемизировать, ругаться и оскорблять. Елагин сказал мне недавно, что у меня много врагов<...> источник вражды в противуположности мнений. Постараюсь оправдать и заслужить вражду моих "врагов"" ("Т. Н. Грановский и его переписка", т. II, стр. 459). А в письме к Кетчеру от начала декабря 1843 г., после четвертой лекции курса, Грановский отмечает: "Шевырева я уже несколько раз выводил на сцену: я указывал на него, когда говорил о людях, отрицающих философию истории, я говорил о нем по поводу риторов IV и V века, по поводу язычников староверов" (там же, стр. 460).

С. П. Шевырев, внешне признавая достоинства курса лекций Грановского и его популярность среди слушателей, выступило критикой лекций ("Москвитянин", 1843, No 12), содержащей в себе также скрытую полемику и со статьей Герцена.

К оценке лекций Грановского Герцен неоднократно возвращается в своем дневнике (см., в частности, записи от 28 ноября, 1, 11, 21 декабря 1843 г.).


-----


Стр. 111. Г-н Грановский, года три тому назад оставивший скамьи лучших германских университетов...-- После окончания Петербургского университета, с 1837 до осени 1839 г. Т. Н. Грановский находился в командировке в Берлине для подготовления к профессорской деятельности.

Стр. 114. Надеюсь, что г. Грановский не подаст на меня в суд челобитную, как Шеллинг на Паулуса.-- Имеется в виду судебный процесс Шеллинга против Паулуса, обнародовавшего без разрешения Шеллинга его лекции, читанные в Берлинском университете в 1841--1842 гг.

Стр. 115. ...великий генуэзец...-- Христофор Колумб.