# Станция Едрово

Александр Иванович Герцен

## А. И. Герцен


## Станция Едрово


А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах.

Том второй. Статьи и фельетоны 1841--1846. Дневник 1842-1845

М., Издательство Академии Наук СССР, 1954

Дополнение:

Том тридцатый. Книга вторая. Письма 1869--1870 годов. Дополнения к изданию.

М., Издательство Академии Наук СССР, 1965

В 1842 году в Новегороде я написал две статьи, сильно ходившие по рукам: "Москва и Петербург" {Во 2 листе "Колокола" -- 1 августа 1857. <Примеч. 1862 г.>.} и "Владимир и Новгород" {В 1 кн. "Полярной звезды". <Примеч. 1862 г.>}. Ни та, ни другая не были напечатаны в России. В 1845--46 споры о Москве и Петербурге повторялись ежедневно или, лучше, еженочно. Даже в театре пели какие-то петербургоубийственные куплеты К. С. Аксакова в водевиле, в котором была представлена встреча москвичей с петербургцами на большой дороге.

В. Драшусов собирался в 1846 издавать "Московский городской листок" и просил у нас статей. У меня ничего не было, я предложил ему переделать, особенно в видах ценсуры, мою статью о "Москве и Петербурге". "Я вам сделаю из нее встречу вроде аксаковской!" Редактор был доволен и торопил меня.

-- Я так вдохновился вашим почтовым куплетом,-- сказал я Константину Сергеевичу,-- что сам для "Листка" написал станцию.

-- Надеюсь однако, вы не за...

-- Нет, нет, против.

-- Я так и ждал, что вы против.

-- Да, да, только ведь притом против обоих!


Станция Едрово.

От С.-Петербурга 334 3/4 вер.

От Москвы... 342 3/4 вер.


<1>


Nel mezzo del camin {На середине пути (итал.).-- Ред.}*... Здесь Дант сбился с дороги: Едрово именно mezzo del camin между Москвой и Петербургом. Конечно, в XIII столетии немудрено было сбиться с дороги, и я очень верю,что Дант обрадовался, встретившись подальше с Виргилием. В одиночестве как-то невесело по такой дороге, особенно за 500 лет прежде, нежели она была проложена. Совершенно без заботы насчет пути я, с своей стороны, сидел нынешней осенью в этой безразличной точке между двух великих центров, из которых один в середине, а другой с краю*, и с душевною кротостью ожидал, пока мне сварят -- что вы думаете?

-- Soupe à la tortue? {Суп из черепахи? (франц.).-- Ред.}

-- Нет, не отгадали. Шину на колесе.

Делать было нечего, я вспомнил Шиллерову резигнацию*, спросил себе порцию кофе, вынул из мешка сигары, томик "Мартина Чазельвита"* и, как ожидать надобно было, не развертывал его. Порядочный человек может читать только у себя в комнате, где все предметы ему надоели; оттого добродетельные отцы семейств читают вслух многолетним подругам жизни и малолетним детям своим. Есть ли какая-нибудь возможность не-немцу читать на станции? Тут все развлекает... картинная галерея на стене, ямщики перед окном, толстая трактирщица, худощавая горничная... и, наконец, объявление о ценах кушаний, которых нет, и "правила, как себя вести приезжим". Не успел я обозреть все эти интересные предметы, одни и те же во всех гостиницах и притом совершенно различные, как подъехала с петербургской стороны и с гласом трубным почтовая карета. На сей раз она везла не подсвечники отвлеченных мнений, не милые куплеты, к которым едва приклеены поющие их люди, а просто живых людей. Сначала явился человек лет 30, в пальто с поднятым воротником, повязанный пестрейшим в мире кашне, с сигарой в зубах и с маленьким дорожным саком на ремне. Он вошел в шляпе, употребил большие усилия, чтобы не заметить меня, подошел к зеркалу и тут снял шляпу -- увидевши в стекле знакомые и уважаемые черты свои, потом достал лорнет, вставил его, как двойную раму, в глаз и начал с презрительной миной рассматривать все вещи в комнате, в том числе и меня. Я ему, должно быть, не понравился: бросив два-три взгляда как-то подозрительно исподлобья, он почувствовал ко мне такое отвращение, что сел в обратные три четверти. За ним явился в теплом сертуке оскорбительно коричневого цвета седенький старичок, с черными зубами и с натуральными волосами, до того похожими на парик, что никто не купил бы себе парика из них. Я тотчас заподозрил, что он лет десять... нет, лет двадцать столоначальником и что в отличном порядке ведет дела своего стола, сам черновые пишет, раньше всех приходит и позже всех уходит; теперь он, должно быть, едет осматривать именье: директор хочет купить, просил съездить... отчего же не съездить?.. Эта краткая биография пришла мне в голову, как только я увидел почтенного бюрократа. Столоначальник смотрел не с тем презрением, как господин в пальто, однакож не без страха: я начал думать, что трактирщик сделал глупую шутку и уверил их, что я имею привычку после кофе кусаться. Вместе с столоначальником вошел купец с бородой, перекрестился, поклонился мне и начал расчесывать густую окладистую бороду свою. Кондуктор заметил, что "здесь следует пить чай", и вышел.

-- Мальчик!-- закричал господин в пальто девке, которая стояла в буфете.

-- Чего изволите?-- спросила девка в должности мальчика.

-- Рюмку коньяку и бутерброд.

-- Коньяку нет.

-- Ну, рюмку джину.

-- И таких напитков нет.

-- Ну, рюмку кирша.

Девка не отвечала, уверенная в том, что путешественник ее дурачит и что такого напитка нет во всей солнечной системе.

-- Экая гостиница! Да что ж у вас есть?

-- Есть горькая и есть анисовая.

-- Ну, дай анисовой.

-- И порцию чаю, голубушка,-- прибавил купец.

Столоначальник ничего не спрашивал: он верил в чай купца, и вера его оправдалась. Купец велел дать два стакана; столоначальник отказался -- и сел пить.

-- Да перед чаем-то не выпить ли по рюмочке?-- спросил купец, вынимая фляжку и серебряную чарку.

-- Нет-с, не беспокойтесь,-- отвечал столоначальник.

Купец налил, подал своему соседу, тот выпил, он налил другую... и, несколько колеблясь, обратился к господину в пальто с вопросом:

-- Не позволите ли вас, государь мой, просить нашим православным, т. е. практическим: оно здоровее-с сладкой.

-- А что это у вас за практическое?-- сказал пальто, благосклонно улыбаясь и с видом покровителя.

-- Пенничек-с -- очищенный.

-- Нет-с, благодарю покорно. Я когда ноги мою себе простым вином, и то запах так противен, что душистой бумажкой курю весь день.

-- Была бы-с честь приложена-с,-- ответил купец и так зло-лукаво улыбнулся, как будто он сомневался в том, моет ли тот ноги чем-нибудь, не только пенным вином.

Столоначальник в благодарность за хлеб и соль, состоявшие из чаю и сивухи, начал вполголоса какой-то рассказ купцу... Я не мог слышать всего, но до меня долетали следующие слова: "Я и говорю: ваше превосходительство! вы, примером будучи, отец чиновника... конечно, маленький человек есть червь... наш-то генерал -- ведь это умница... вот-с, прихожу в канцелярию... только экзекутор... ну, и лиссабонского как следует..."

На самом этом португальском названии, не торопясь и покачиваясь со стороны на сторону, подъехал белокурый дилижанс первоначального заведения из Москвы; наверху торчали утесы поклажи, из окон высовывались подушки. Дилижанс был крупного калибра, и через минуту обе комнаты гостиницы наполнились народонаселением этого ковчега: тут были старики и дворовые люди, дети и комнатные собаки. Впереди всех явился толстый господин в енотовой шубе, с огромными усами, с крестом на шее и в огромных меховых сапогах. Входя, он втащил с собою 50 кубических футов холодного воздуха. Он так сбросил свою шубу, что накрыл ею полкомнаты и правую ногу господина в пальто; господин в пальто с поспешностью спас свои сигары и с чрезвычайно недовольным видом вытащил свою ногу, в то же время рукав шубы как-то коснулся затылка столоначальника, который в ту же минуту привстал и извинился.

-- Здравствуйте, господа!-- сказал новый гость, очутившийся в черном бархатном архалуке.-- Эй, малый! Приготовь где-нибудь умыться. Не могу ни чаю пить, ни трубки курить не умывшись... Да и чаю живо!

Пока господин в архалуке отдавал приказ, тащился в черной бархатной шапке и в синей медвежьей шубе, подпоясанный шарфом, в валяных сапогах серого цвета, человек очень пожилой и с ним юноша лет 20, упитанный, краснощекий, с дерзким и смущенным видом, который приобретают баричи в патриархальной жизни по селам своих родителей. Пока я рассматривал его, с господином в синей шубе сделалось престранное превращение: человек в нагольном тулупе развязал ему шарф, стащил с него шубу и, представьте наше удивление, он очутился в шелковом стеганом халате, точно он не то что два дня в дороге, а года два не выходил из комнаты; в этом костюме вид у него был до того московский, что я был уверен, что он едет из Тулы или Рязани.

Господин в архалуке отправился умываться. Дамы не взошли. Одна только старуха приходила в буфет, требуя самовара, с присовокуплением, что чай и сахар возит свои.

-- А что будет стоить самовар?

-- Двадцать копеек серебром,-- отвечала горничная.

-- Двадцать копеек серебром!-- повторила барыня, и никто еще не говорил с таким нежно дрожащим и в то же время исполненным негодования голосом о двугривенном.

-- Точно так.

-- Вы точно нехристи -- двадцать копеек серебром!..

За что? За простую воду... слыханное ли это дело?.. Вода -- дар божий, для всех течет -- и двадцать копеек серебром! После этого замечания, зараженного коммунизмом, она пошла с ворчанием в другие комнаты. Но потеря ее вознаградилась московским купцом, точно так же перекрестившимся и раскланявшимся со всеми, точно так же спросившим себе чаю. Через минуту оба бородача говорили между собою, как старые знакомые, в то время как остальные проезжие рассматривали друг друга, как иностранцы.

-- Что, батюшка, из Москвы или из Питера?-- спросил петербургский купец юношу с патриархальным видом.

-- Да,-- отвечал молодой человек, которому смерть хотелось выдать себя за юнкера; он с этой целью беспрестанно крутил слабые и пушистые намеки на будущие усы,-- мы едем в Петербург.

-- Изволили прежде в Питере бывать?

-- Да, как же!-- отвечал молодой человек, покрасневший до ушей: юная совесть угрызала его за то, что он еще не был в Петербурге, и за то, что солгал.

Господин в архалуке возвратился с лицом, украшенным каплями воды, и с полотенцем в руке:

-- Трубку! Да скажи моему человеку, чтоб мой чубук принесли, не могу курить из ваших. А где же чай?

-- Готов,-- сказал трактирщик, возымевший особенное уважение к человеку в архалуке, и указал ему на стол возле господина в пальто. Господин в архалуке бросил сахар в стакан и следующий вопрос в соседа:

-- Вы из Петербурга изволите?

-- Из Петербурга,-- отвечал тот с гордым видом.

-- Что дорога?

-- Очень хороша.

-- Славу богу! А то что-то кости сказываются, лета... Бывало, я по этой дороге на тройке, на перекладной, для двух-трех балов московских за каким-нибудь вздором лечу... да еще хорошо зимой, а осенью -- шоссе не было -- по фашиннику дую, и горя мало. Шоссе-то не было, да здоровье было. Вот скоро восемь лет, как не был в Петербурге, да и нынче бы не поехал. Семейные дела, племянница выходит замуж: пишет: "Дядюшка, приезжай, да дядюшка, приезжай", хоть, по правде, они бы и без меня обделали это дело; ну да как не потешить девку,-- она же после покойного отца своего воспитывалась у меня в доме, своих детей нет.-- Подай лимону.-- А позвольте спросить, изволите служить?

-- Служу...-- сказал петербуржец.

-- При министре?-- спросил дядюшка своей племянницы.

-- При министре,-- сказал петербуржец.

-- По особым поручениям?

-- Да, то есть при самой особе министра; знаете -- при самой особе... У нас есть эдак несколько..

-- Вы, может, видали мою племянницу, коли живете постоянно в Петербурге? Княжна Анна С.

-- Как же-с! Кто же из бывавших в обществе не знает княжны?.. -- отвечал петербуржец, несколько сконфуженный и очень смягченный аристократической фамилией княжны.

-- Очень рад! Так вы знакомы с Алиной?

-- То есть, извольте видеть, я не смею так сказать: я никогда не имел чести быть представлен княжне ; где же ей вспомнить в толпе черных фраков... Я ее только встречал на вечерах у нашего министра, у графини Z... имел случай сказать несколько слов, танцевать. Знакомство салона, знакомство паркета, забытое на следующий день.

-- Это для меня новость: я и не знал, что Алина знакома с графиней Z...

Петербуржец молчал, но видно было, что внутри его совершается что-то не совсем приятное; он раздавил сигару и прочистил голос для того, чтоб ничего не сказать, а сосед его предобродушно посмотрел на него и стал наливать второй стакан чаю.

-- Позвольте спросить вашу фамилию?

-- Чандр-н, -- произнес скороговоркой господин в пальто.

-- Как-с?

-- Чандрыкин-с,-- повторил господин в пальто с приметным волнением.

-- Никогда не слыхал... никогда... не случалось. Между тем помещик, до того московский, что ехал из Тулы,

пришел в себя и, сделавши три-четыре вовсе излишние исправительные замечания своему человеку, возымел непреодолимое желание вступить в разговор и для этого вынул золотую табакерку вроде аттестата и непреложного права на участие в обществе, понюхал из нее и обратился к петербуржцу, который внутри проклинал отца и мать, что они пустили его на свет с такой немузыкальной фамильей, да еще с такой, которую не случалось слышать дяде княжны Алины.

-- А позвольте спросить,-- спросил несколько в нос помещик,-- каков у вас хлеб нынешний год?

-- Превосходный,-- отвечал чиновник.

-- Давай бог, давай бог, а у нас червь много попортил...

-- Надобно правду сказать, что хлеб стал лучше и больше с тех пор, как учрежден порядок по этой части.

-- У нас, нечего греха таить, плох, вот уж который год,-- продолжал помещик, не заметивший, что г. Чандрыкин говорит о печеном хлебе.-- Доходы бедные, а расходы так-таки ежегодно и увеличиваются; а тут, как на смех, тащись полторы тысячи верст... Тяжебное дело, да вот сынишку в полк определить.

-- А где у вас дело?

-- В --м департаменте.

-- В --м? Я очень знаком с обер-прокурором -- прекраснейший человек!-- заметил чиновник, начавший забывать княжну Алину: так натура бывает сильна.

Помещик глубоко вздохнул.

-- Ох, уж лучше б вы не говорили; а то, ей богу, так вот и подмывает попросить письмецо -- так бы несколько строчек, да не смею и просить; я, конечно, не имею никаких прав на ваше благорасположение... а знакомых нет почти никого; без рекомендации куда сунешься, сами изволите знать...

При этом помещик придал невероятна жалкое и подобострастное выражение своему лицу,-- выражение, вероятно, редко виденное на гумне и в усадьбе.

-- Мне очень жаль -- но другое дело, если б я был сам в Петербурге, я бы мог переговорить; ну, а писать письмо -- это не водится между нами. Впрочем, г. Z такой прекраснейший человек, к которому не нужны рекомендации; если ваше дело право -- ступайте смело, прямо... и вы увидите.

-- Мое дело-с... ясно, как день (пословица, выдуманная не в Новгородской губернии и вообще не в этом краю: день в тот день, как почти во все прочие, был туманный). Вот, извольте видеть, в 1818 году умер у меня дядя... человек был солидный, известный... Ну, а духовную написал такую, что вот до сих пор процесс длится у меня с сестрами... Я не умею ясно изложить вам обстоятельства дела... позвольте мне прочесть последнюю апелляционную жалобу... Эй, Никитка, подай из кареты несессер!

-- Сделайте одолжение,-- сказал чиновник, несколько успокоившийся от кондукторской трубы,-- он очень хорошо предвидел, что Никитка не успеет принести несессера, как их уже позовут... Так и случилось.

-- Господа почтовой кареты и брика!-- возвестил кондуктор.

-- Идем, идем!-- раздалось с трех мест.

Чиновник поспешно вскочил и, сказавши "очень жаль!" помещику и "bon voyage, messieurs!" {"счастливого пути, господа!" (франц.).-- Ред.} остающимся, побежал в карету, напевая Карлушу из "Булочной"*. Вероятно, разговор о хлебе напомнил ему эти куплеты, пением которых он засвидетельствовал о своих усердных посещениях Александрийского театра.

Не проехала почтовая карета версты, как Никитка подал помещику несессер.

-- Ты бы, дурак, завтра принес, экой увалень! Вы не можете себе представить, сколько он во мне крови портит; дома пойдет, размазня, обедать... час жди; посылай другого в людскую, чтобы гнал оттуда осла. И что у него на уме, не понимаю? Сыт, одет, женил дурака в прошлом году -- все не помогает. Ну, что ты надо мной сделал? Два часа копался?.. Долго ли взять да и принесть?.. Неси назад несессер.

-- А вы и поверили этому фертику?-- сказал господин в архалуке.-- Все врет!.. Малый, спроси у моего человека рому к чаю.

-- Дилижанс готов,-- доложил кондуктор.

-- Да мы-то, братец, не готовы,-- возразил господин в архалуке.

-- Помилуйте! На всякой станции теряем время.

-- Что ты ко мне пристал? Видишь, никто не допил чая. Я оттого и не поехал в почтовой карете: не дадут ног распрямить.

-- И я еще не кончил чай,-- заметил помещик.

Купец, разумеется, тоже не кончил, но так как его никто не спрашивал, он ничего и не сказал, а обтер полотенцем рот, да и стал из большого чайника подливать кипяток в маленький.

В это время взошел ямщик, спрашивая:

-- Кому шину варили?

-- Мне,-- отвечал я.

-- Пожалуй, что готова, и лошадей закладам... да уж на чаек-то, барин: от кузницы как бежал -- уморился, чтоб вашей-то милости поскорее сказать.

Я начал собираться, собрался и уехал прежде, нежели москвичи кончили чай.


II


Резкая противуположность пассажиров почтовой кареты с жителями дилижанса поневоле настроила меня на ряд летучих мыслей о Москве и о Петербурге. Говорить о сходствах и несходствах Москвы и Петербурга сделалось пошло, потому что об этом чрезвычайно много говорили умного; оно, сверх того, сделалось скучно, потому что еще более об этом говорили пошлого. А я все-таки имею смелость передать несколько заметок из целой вереницы их, занимавшей меня беспрерывно от Едрова до Торжка, где я так занялся котлетами, что на время забыл la grande question {великий вопрос (франц.).-- Ред.}.

Как не быть различиям между Москвой и Петербургом? Разное происхождение, разное воспитание, разное значение, разное прохождение службы... Петербург родился в 1703 году после Р. X. Конечно, человек такого возраста был бы очень не молод, ну а город 144 лет просто jeune premier {первый любовник (франц.).-- Ред.}. Москва скоро перейдет в восьмую сотню, она так стара, что лета свои (как геологические перевороты) вела от сотворения мира, что было очень давно. Москва цвела от татар до кошихинского времени. Петр I опустил паруса ее, видя, что по этому прекрасному пути далее идти некуда; Петербургу Петр I поднял паруса, и он идет вперед до нынешнего дня. Москва лет пятьсот кряду отстроивалась, и все ничего не вышло, кроме Кремля, а если что вышло, то после французов; Петербург выстроился лет в пятьдесят с громадностию, о которой Москве не снилось. Москва почти вся сгорела в 1812 году; Петербург чуть не утонул в 1824 году. Совершенно разный характер: в Петербурге русское начало переработывается в европейское, в Москве -- европейское начало в русское... Но, несмотря на это различие, они не ссорятся; антагонизм между Москвой и Петербургом -- чистейший вымысел; его нет: это болезнь нескольких воображений, факт исключительный. Я сам видал людей, которые думают, что всякое доброе слово о Петербурге -- оскорбление Москве. Они думают -- если вы похвалите калач московский, это значит, что вы браните невскую воду. Просто страх берет что-нибудь сказать при них; молвишь, что то-то не очень хорошо на Невском -- а тебя тотчас обвинят, что ты находишь все прекрасным в Москве. Это напоминает ту милую и наивную эпоху критики, когда доброе слово о Шиллере сопровождалось проклятиями Гёте и наоборот. Гёте, возмущенный однажды глубокомыслием подобных суждений, скромно заметил Эккерману: "Вместо того чтоб благодарить судьбу за то, что она дала им нас обоих, они хотят непременно пожертвовать одного другому". Что за необходимость порицать Москву? Будто нет там и тут хорошего, не говоря уж о дурном? Будто грудь человека так узка, что она не может с восторгом остановиться перед удивительной панорамой Замоскворечья, стелющегося у ног Кремля, если она когда-нибудь высоко поднималась, глядя на Неву, с ее гранитными берегами, с дворцами, стоящими над водами ее? К тому же, если с точки зрения различий легко указать резкие противуположности, то не надобно забывать, что много Москвы в Петербурге и что много Петербурга в Москве. Петербург не оставил Москвы в покое последние сто лет; у нее, кроме нескольких старых зданий, кроме исторических воспоминаний, ничего не осталось прежнего. С своей стороны, Москва и окольные ее губернии, переезжая в Петербург, привезли с собою самих себя, и отчего же им было вдруг утратить свою особность? Странная была бы национальность наша, если бы достаточно было проехать семьсот верст, чтоб сделаться другим человеком -- иностранцем. Конечно, весь образ современной жизни, все удобства цивилизации: и великий Московский университет, и знаменитый Английский клуб, и дворянское собрание, и Тверской бульвар, и Кузнецкий мост -- все это принадлежит не кошихинским временам, а влиянию петербургской эпохи. "Может быть, Москва без петербургского влияния развилась бы еще лучше". Может быть... так, как не токмо может быть, но весьма вероятно, если б царь Иван Васильевич вместо Казани взял Лиссабон, то в Португалии было бы теперь что-нибудь другое; только это ни к чему не ведет. Не то важно в истории, чего не было, а то, что было. А было то, что в последний век Москва состояла под влиянием Петербурга и сама многое доставляла ему; он вызвал наружу ее сильную производительность; беспрерывный обмен, беспрерывное сношение поддерживали живую связь обоих городов. В иных случаях перевезенное совершенно усвоивалось, в других особенности еще сильнее развились на иной почве, так что можно изучать Петербург в Москве и Москву в Петербурге.

От Петра I до Наполеона Москва жила тихо, незаметно; на Петербург она не косилась, особенно после первых неприятностей remue-ménage {суматохи (франц.).-- Ред.} и негодующего удивления, что часть ее переехала на Неву-реку с Москвы-реки, что другая часть вместо красивой бороды показала голый подбородок, вместо русых волос -- пудреные пукли. Случалось ей хмурить брови, обижаться всеми нововведениями, но соперничать ей в голову не приходило; она поняла, что время сильных преследований не только за употребление телятины, но даже табака прошло...

И перед младшею столицей

Главой склонилася Москва,

Как перед новою царицей

Порфирородная вдова*.

Москва помнила, быть может, что и она в свою очередь была Петербургом, что и она некогда была новым городом, надменно поднявшим свою голову над старыми городами, опираясь на слабость их и на ордынскую поддержку. Старые города обиделись: они хотели высокомерно не знать Москвы... Но она шла своим путем. "Посмотрим, посмотрим!-- говорили старые города,-- что-то она сделает с Тверью, как-то совладает с Псковом, как-то сладит с Новым городом!" Посмотрели, увидели как, да и склонились. Между Москвой и Петербургом ничего подобного не было. Петербург, как едукованный юноша, афишировал решпект и атенцию Москве, окружал ее знаком величайшего внимания; а она, как добрая русская помещица, готовая всех угостить и послать всякие гостинцы, любила иногда пожурить Петербург -- так, как бабушки журят внучат-юнкеров, приезжающих в отпуск, зачем трубку курят и постных дней не соблюдают... Но, пожуривши, Москва отправляла в Петербург свое молодое поколение служить в гвардию, окружать двор, даже литераторы перебирались туда писать и вдохновляться; сердечная связь у этих переселенцев с Москвою нисколько не перерывалась: при всякой невзгоде, при устали и грусти вспоминалась родная столица. Маститые вельможи и государственные люди приезжали в Москву отдыхать, провести остаток дней своих в величавом покое, повествуя жизнь свою и прислушиваясь издали к быстро несущимся событиям петербургской жизни.

Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной,

В тени порфирных бань и мраморных палат,

Вельможи римские встречали свой закат;

И к ним издалека то воин, то оратор,

То консул молодой, то сумрачный диктатор

Являлись день-другой роскошно отдохнуть,

Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь*.

Среди этих мирных и дружных отношений наступил 1812 год. Не знаю, был ли Наполеон ученик Пинетти или Калиостро, но он был величайший фокусник в мире. Он сделал сперва из г. Мортье тревизского герцога, а потом сделал тревизского герцога московским военным генерал-губернатором, а маршала Нея просто московским князем. Москва попала с орфографической ошибкой в бюльтени великой армии. Наполеон переехал из Тьюльри в Кремлевский дворец. Вся Русь, задерживая дыхание, устремила свое внимание на Москву, вся Европа ее вспомнила в первый раз после Маржерета, Поссевина, Флетчера и других. Влияние ее, утраченное целым веком, вполне восстановилось несколькими днями великого пожара. В добровольном несчастии Москвы было что-то захватывающее душу; она сделалась интересна с своими обгорелыми домами, она взошла в моду с своими улицами, на которых стояли одни черные трубы, одни задымленные стены. Эта горестная година миновала Петербург; князь Витгенштейн не пустил к нему неприятеля; спокойствие его не было возмущено ни на один день. Все это прекрасно, все это слава богу, но не имеет интереса: моды всего более интересуются несчастиями. Рассказы о Москве носились по всему свету. Нет человека не только в Калифорнии и Полинезии, но в южной Италии, где ничего не знают, который бы не слыхал о том, как дивно, как громадно, как удивительно, как быстро обстроилась Москва. Келейно можно сказать -- слухи эти не без увеличения: не то чтоб в самом деле обстройка эта была так сказочно хороша, домы обклеены колоннами, фронтонами с страшными претензиями, каждый стоит на свой салтык, огороженный каким-то уродливым забором. И что же Москва была прежде, если была гораздо хуже? Это тайна, которую она запечатлела великим пожаром. Оставим ее под историческими углями.

После 1812 уважение к Москве было безусловно: вся Русь, весь Петербург брали в ней живейшее участие; костер, зажженный собственными руками, поразил своей героической решительностью все уцелевшие города. Войска возвращались, осыпанные крестами и медалями, офицеры летели в Москву отдохнуть с родными, вспомнить семейную жизнь, которая так же хороша после лагеря, как лагерь хорош после семейной жизни; нигде не было и тени соперничества, вражды, никто не предполагал, не предвидел, что в это время торжеств и мира зарождалась втиши та высокая и мощная теория, которой назначено было явиться грозным Маяком*. Шаг, сделанный ею для нашего развития, необъятен. Что значит в самом деле перед нею весь ряд побед 1812 и 13 годов, переход по Европе, русские гвардейцы на биваках перед Тьюльрийским дворцом? Кем сделаны эти победы? Людьми, любившими европейское образование, любившими Париж и французов, любившими говорить по-французски,-- людьми, которые чрезвычайно удивились бы, услышав о том, что истинный русский должен ненавидеть немца, презирать француза, что патриотизм состоит не столько из любви к отечеству, сколько из ненависти ко всему, вне отечества находящемуся, и тому подобные правила любви и братства. Храбрые воины, актеры великой эпохи, думали, что достаточно грудью стать против неприятеля и мужественно отразить его; они не знали, что, сверх того, необходимо день и ночь у себя в комнате бранить немцев и гниющую цивилизацию Европы; эти воины мечтали, что они с приобретением образования не утратили достоинства русского. Какой предрассудок! Оттого-то они и уменьшили славу своих побед кротостью, с которой они обращались с побежденными. Но извиним их: тогда еще не были брошены в судьбы всемирной истории исследования о происхождении Руси; тогда пел суетный Пушкин, который в своей поэтической распущенности бросил по нескольку стихов Петербургу и Москве, в которых оба города дивно отразились; но зачем же не один?

Довольно, впрочем, о важных материях; займемтесь лучше маленькими различиями петербургских и московских нравов -- это гораздо веселее и не так сильно потрясает нервы, как маячные теории. В Москве все шло медленно -- в Петербурге все шло через пень-колоду; оттого житель Петербурга привык к деятельности, он хлопочет, он домогается, ему некогда, он занят, он рассеян, он озабочен, он опоздал, ему пора! Житель Москвы привык к бездействию: ему досужно, он еще погодит, ему еще хочется спать, он на все смотрит с точки зрения вечности; сегодня не поспеет, завтра будет, а и завтра не последний день. Москвич только живет и насилу может отдохнуть после обеда, петербуржец и не живет за суетой суетствий и так мало обедает, что даже ночью не стоит отдыхать. У петербуржца цели часто ограниченные, не всегда безусловно чистые; но он их достигает, он все силы свои устремляет к одной цели, -- это чрезвычайно воспитывает способность труда, гибкость ума, настойчивость; москвич -- почти всегда преблагороднейший в душе -- ничего не достигает, потому что и цели не имеет, а живет в свое удовольствие и в горесть лошадям, на которых без нужды ездит с Разгулян на Девичье поле. Москвич, как бы ни был занят, скроет это и будет от души рад, что ему помешали; петербуржец, как бы ни был свободен от дел, никогда не признается в этом. В Петербурге на каждом шагу встретите представителей всех военных чинов и четырнадцати соответствующих классов статской службы; в Москве -- отставных из всех чинов военной и статской службы: из военной -- знаменитых людей венгерок и усов, трубок и карт, из статских -- вечных обедателей Английского клуба, людей золотых табакерок и карт. Их почти совсем не найдешь в Петербурге, зато я и в Петербурге между львами, тиграми и прочими злокачественными знаменитостями встречал таких людей, которые ни на какого зверя, даже на человека, не похожи, а в Петербурге дома -- как рыба в воде. Московские писатели ничего не пишут, мало читают -- и очень много говорят; петербургские ничего не читают, мало говорят -- и очень много пишут. Московские чиновники заходят всякий день (кроме праздничных и воскресных дней) на службу; петербургские -- заходят всякий день со службы домой; они даже в праздничный день, хоть на минуту, а заглянут в департамент. В Петербурге того и смотри умрешь на полдороге, в Москве из ума выживешь; в Петербурге исхудаешь, в Москве растолстеешь -- совершенно противуположное миросозерцание. Москвич любит от души Москву, нигде не может жить, как в Москве, ему неловко в Петербурге, он всюду опаздывает, он чувствует себя там не дома: и квартиры тесны, и лестницы высоки, и обедают поздно, и Кремля нет, и икра паюсная хуже... Но, возвратись в Москву, он начинает хвастать Петербургом, он показывает в образец фрак, сшитый на Невском, подражает петербургским модам, приказывает людям из домашнего сукна сшить штиблеты с оловянными пуговками, привозит бездну ненужных вещей, сделанных в Москве, и уверяет, что таких в Москве ни за какие деньги не найдешь. Петербуржец не так сильно страдает тоскою по родине: он вообще привык себя считать выше тоски; но в Москве на все смотрит свысока: на низкие дома, на тусклые фонари, на узкие тротуары -- и ни за что в свете не сознается, что в "Дрездене" нумера лучше, нежели в петербургских гостиницах, и что у Шевалье можно обедать не хуже, чем у Леграна и Сен-Жоржа. Ему смерть не хочется ехать в Петербург; но он показывает вид, что стремится вырваться из провинциального города,-- так, как москвич показывает из себя отчаяннейшего петербуржца и большого любителя петербургских нравов. Воротившись, петербуржец карабкается на свой четвертый этаж и, отдыхая среди запаха кухни в маленькой лачуге, смеется над московским простором.

Вообще я слышал от многих, что Петербургу вменяют в достоинство эти сплошные до мы о пятистах окнах, а Москве вменяют в недостаток, что домы ее удобнее, что никто там друг другу не мешает, что московская постройка способствует чистоте воздуха. Я ужасно люблю старинные московские дома, окруженные полями, лесами, озерами, парками, скверами, саваннами, пустынями и степями, по которым едва протоптаны дорожки от дома к погребу и на которых если не найдете дворника, то зато встретите стадо диких собак. Замечательно, что в Москве дом окружен двором, а в Петербурге двор -- домом: это имеет тоже свою прелесть... Мне часто приходило в голову: если б в Петербурге случилась теплая погода и светило бы солнце, какую прекрасную тень можно б было находить на дворе!.. Но возвратимся от домов опять к людям. В Петербурге ужасно любят роскошь, но терпеть не могут ничего лишнего; в Москве только лишнее и считается роскошью, оттого в Москве почти у каждого дома колонны, а в Петербурге ни у одного; оттого петербургское гостеприимство стремится изящным образом насытить ваш голод и вашу жажду и на этом останавливается, а московское только тут и начинается; оно молчит, пока вам хочется пить и есть, и начинает свое преследование, когда видит, что вам невозможно ни пить, ни есть. Потому же у каждого московского барина множество слуг в передней, дурно одетых и более приученных к отъезжему полю, нежели к мирным комнатам; а в Петербурге один слуга, много двое, чисто одетых и ловких, но не умеющих травить гончими, что и не очень нужно за порядочным ужином, где даже и жареных зайцев не подают. Москвич непременно закладывает четыре лошади в карету -- не для легкости и скорости, а из уважения к собственному достоинству; петербуржец катится в маленькой колясочке вдвое быстрее москвича. Москвич любит внешние знаки отличия и церемонии, петербуржец предпочитает места и материальные выгоды; москвич любит аристократические связи, петербуржец -- связи с должностными людьми. В Москве до сих пор всякого иностранца принимают за великого человека, в Петербурге -- каждого великого человека за иностранца: там долго никто не верил, что Брюллов -- русский. Других иностранцев собственно в Петербурге и нет; там так много иностранцев, что они сделались туземцами. Одна из отличительных черт Петербурга от прочих новых городов всей Европы состоит в том, что он на все похож, тогда как Москва ни на какой не похожа -- ни в Европе, ни в Азии...

-- Неужели это Торжок?-- спросил я, перерывая глубокомышленные рассуждения о Москве и Петербурге.

-- Пожалуй что и Торжок,-- отвечал ямщик.

-- Ступай к большой гостинице, направо-то.

-- Знаем, знаем!-- отвечал несколько пикированный ямщик.

Ноябрь 1846 года.


ВАРИАНТЫ


Стр. 177

1 К заглавию в МГЛ подзаголовок: (Рассказ Искандера).

2-21 Текст: В 1842 году со против обоих! -- в МГЛ отсутствует.

Стр. 178

32 Вместо: увидевши -- в МГЛ: вероятно, увидевши

Стр. 179

8 Вместо: должно быть, едет -- в МГЛ: едет

Стр. 181

34 Вместо: иностранцы -- в МГЛ: иностранцев

Стр. 182

6 Слова: и за то, что солгал -- в МГЛ отсутствуют.

25 Вместо: дела -- в МГЛ: делишки

Стр. 183

1 Вместо: бывавших -- в МГЛ: бывающих Стр. 185

5 Вместо: Александрийского театра -- в МГЛ: Александрийского

Стр. 186

14 Вместо: 1703 -- в МГЛ: 1702

Стр. 188

6 Вместо: на Петербург она не косилась -- в МГЛ: в литературной своей деятельности на Петербург она не косилась

12 Вместо: сильных преследований не только -- в МГЛ: сильных потрясений не токмо

Стр. 189

13 Вместо: дружных отношений -- в МГЛ: дружеских отношений

27 Вместо: черные -- в МГЛ: закоптелые

37 Вместо: обстройка -- в МГЛ: отстройка

Стр. 190

8 Вместо: решительностью -- в МГЛ: решимостью

27 Вместо: великой эпохи -- в МГЛ: великой драмы или великой эпопеи

Стр. 191

24 Вместо: соответствующих -- в МГЛ: им соответствующих Стр. 193

5 Вместо: изящным -- в МГЛ: изящнейшим


КОММЕНТАРИИ


Впервые (без вступления, с незначительными вариантами) за подписью "Искандер" опубликовано в МГЛ, 1847, No 57 (11 марта), стр. 227--229, и No 58 (12 марта), стр. 231--233. Печатается по тексту БиД III, стр. 219--245, со следующими исправлениями по МГЛ:

Стр. 184, строка 14. Вместо: так бы несколько строгое -- так бы, несколько строчек.

Стр. 189, строка 5. Вместо: не-петербургской -- петербургской.

Стр. 191, строка 1. Вместо: материалах -- материях.

Рукопись неизвестна.


-----


В основу второй половины этого произведения положен в приспособленной для подцензурной печати форме фельетон 1842 года "Москва и Петербург". В фельетоне содержится ряд недвусмысленных сатирических замечаний по адресу славянофилов, в частности К. Аксакова, автора водевиля "Почтовая карета", представленного впервые в Москве 24 апреля 1846 г.

В. П. Боткин в письме П. В. Анненкову от 20 марта 1847 г. писал: "...когда увидите его <Герцена>, скажите ему, что Аксаков вопиет богу и людям ил статью его "Станция Едрово"" ("П. В. Анненков и его друзья", СПб., 1892, стр. 534).

Следует отметить, что в этом фельетоне 1846 г., написанном после появления статьи Белинского "Петербург и Москва", почти отсутствуют мотивы фельетона 1842 г. "Москва и Петербург", вызвавшие полемические замечания великого критика.

Попрежнему критикуя бюрократический Петербург и барскую Москву, Герцен теперь, полемизируя со славянофильской концепцией, подчеркивает прогрессивные стороны Петербурга как "нового города", идущего "вперед до нынешнего дня", и высмеивает идеализацию Москвы славянофилами.


-----


Стр. 177. Nel mezzo del camin...-- Первая строка песни первой "Ада" из "Божественной комедии" Данте.

Стр. 178. ...между двух великих центров, из которых один в середине, а другой с краю... -- т. е. между Москвой и Петербургом.

...Шиллерову резигнацию...-- Стихотворение Шиллера "Resignation".

"Мартин Чазельвит"-- роман Ч. Диккенса (1844); перевод этого романа был в том же году напечатан в ОЗ.

Стр. 188. И перед младшею столицей...-- Из "Медного всадника" А. С. Пушкина.

Стр. 189. Так вихорь дел забыв...-- Из стихотворения А. С. Пушкина "К вельможе" (1830).

Стр. 190. ...явится грозным Маяком.-- Здесь название крайне реакционного славянофильского журнала служит для обозначения славянофильства как направления. Герцен иронизирует по поводу попыток славянофилов найти исторические корни славянофильства в патриотическом движении эпохи Отечественной войны 1812 г. На самом деле славянофильство было реакцией на рост русского освободительного движения, на проникновение революционных идей во все более широкие общественные слои и выкристаллизовалось лишь в самом начале 40-х годов.