# Два зверя

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. H. Гиппиус


Два зверя


Гиппиус З. H. Чертова кукла: Проза. Стихотворения. Статьи / Сост., и примеч. В. В. Ученовой.

М.: Современник, 1991.


Лежат они оба передо мною. Один зеленый -- Скорпион ("Северные цветы", альманах), другой серый, Гриф (просто "Альманах"). Давно собирался о них поговорить -- уже месяца два-три, как они вышли,-- и прочел их давно,-- да воздерживался: пожалуй, стал бы бранить. Бранить же их по меньшей мере бесполезно. "Сумасшествие! Кривлянье! Порнография! Безобразие!" -- только и слышишь, чуть зайдет речь о так называемых "декадентах". Старомодные слова! Их повторяют, и никто уже их не боится. Не спорю, кое-что в декадентстве способно возбудить досаду, и в досаде не выбираешь слов; но потому-то и надо сначала успокоиться, присмотреться, может быть, даже полюбить этих и не в меру презираемых, и порой не в меру превозносимых людей,-- только тогда и увидим, что они такое.

Оба альманаха изданы в Москве. Ни Скорпион, ни Гриф не могли бы родиться нигде, кроме Москвы. Странно, но несомненно, что декадентство московское, хотя бы с петербургским, почти ничего общего не имеет. В Петербурге оно, занесенное с Запада, западным и осталось: утомленным, утонченным, сероватым и быстро вянущим. Петербургские декаденты -- зябкие, презрительные снобы, эстеты чистой воды. Они боятся нарушения каких-нибудь приличий, очень держатся хорошего тона. Если иной,-- случается,-- разъярившись, начнет выкрикивать неподобное, не брезгуя приемами плебейских "листков",-- то это уж разве выживший из декадентства. Тотчас же более молодые товарищи стараются затереть старческое шамканье -- и все опять прилично, и мило, и серо, как петербургские улицы. В Москве и улицы не те. Отчаянно звонят колокола в маленькой церкви где-нибудь на Маросейке, прыгает зеленый Ванька по рыжим ухабам,-- а рядом высится белый-пребелый дом с длинными черными рогами и круглыми, как глаза вампира, окнами. В Москве декадентство -- не одно убеждение, но часто и жизнь. Из чахлого западного ростка -- здесь распустилась махровая, яркая,-- грубоватая, пожалуй,-- но родная роза. Декаденты, опираясь на всю мудрость прошедшего века, не только говорят: "Что мне изволится!", но и делают, что им изволится,-- и это хорошо, потому что тут есть какое-то движение, хотя бы и по ложному еще пути. Когда есть движение -- есть и возможность развития, возможность найти настоящее, свое, не только взятое от более культурного Запада. Чужая культура к нам не прививается, мы тянемся к своей -- хотя бы через варварские дорожки, полубессознательно; вот почему меня и радует грубая, варварская роза московского декадентства; это -- невозможный, уродливый, но все-таки живой цветок; и ведь он -- первый. Я верю, что многие из декадентов уже не удовлетворены им. А о тех, кто удовлетворен,-- нечего жалеть. Они останутся на месте. И ведь они никому не мешают!

Скорпион -- старше Грифа, серьезнее и гораздо культурнее. В предисловии говорится: "Пора снова идти. Наши лица обращены вперед, к будущему"... Хорошее желание! Но пока если Скорпион и движется -- он достиг лишь известной дисгармонии. В последнем выпуске "Северных цветов" нет прежнего лада, унисона декадентства. И это большой шаг вперед! "Новые силы", на которые так надеется Скорпион,-- очень стары, по-старому декадентствуют в непонятно отвлеченном духе -- им бы место скорее у Грифа. Но зато сами составители "Цветов" куда-то идут, ломаются, расширяются, дают место таким "старым" писателям, как Розанов, Минский (его речь, произнесенная на религиозно-философском собрании, однако, уже слишком дисгармонирует с "новыми песнями" некоторых "новых" участников альманаха).

Наконец, в общей своей деятельности, как книгоиздательство -- "Скорпион" совсем культурен и серьезен. Он любит то, чего у нас пока еще никто не любит -- книгу. Он издал По, Гамсуна, "Письма Пушкина", "Пушкин" (хронологические данные), Пшибышевского -- издал красиво, заботливо, с любовью. В Альманахах он помещает письма и ненапечатанные материалы старых писателей -- Крылова, Тютчева. Эта любовь к литературе и спасает, вероятно, "Скорпиона" от печальной "гармонии" Грифа, который знать ничего не хочет, кроме собственной "неизведанности". "Жажда неизведанного томит нас",-- кричит Гриф в предисловии. Грифу все равно. Сейчас мы увидим, какие прекрасные неизведанности дал нам Гриф, а пока не могу удержаться, чтобы не пожалеть о скорпионских "Цветах", иные страницы которых никак нельзя отличить от грифских. Маленький Гофман, "новая сила", поет гимназические восхваления старым "магам, волшебникам" -- Бальмонту и Брюсову, "склоняя голову" перед обоими. Шаловливый Макс Волошин подпрыгивает:


Прожито,-- отжито,-- вынуто,-- выпито,

Ти-та-та... та-та-та... та-та-та... ти-та-та...


Несомненно талантливый Андрей Белый, уже давно прославленный в московской семье декадентов, но недошедший, недокисший, как недавно поставленная опара,-- все пишет в стихах о "небесном шампанском", а в прозе пишет с цифрами; однако и цифры ничему не помогают:

"2. Ястребов поднял бледно-христианское лицо.

3. Его уста стыли пунцовым изгибом.

4. Ястребов опустил просвещенное лицо"...

И так все время, все то же -- тоскливое, давно надоевшее "где-то, что-то и странно" без всякой возможности выпутаться.

Я рассеян, извиняюсь: последняя выдержка взята не из Скорпиона, - а из Грифа; но ошибка не велика; и в Скорпионе тот же Андрей Белый и так же верен себе: "кто-то, куда-то, зачем-то пришел",-- и вся вещь называется "Пришедший". Как бы хорошо Андрею Белому почитать, поучиться, подождать печататься! Из недокисшей опары не испечешь хорошего хлеба, а опара поставлена хорошая, надо только иметь терпение.

Да, обращаясь к "юным силам", нельзя не перепутать Грифа со Скорпионом. Чем я виноват, что эта юность так единообразна и так... банальна? Банальность -- печать проклятия чистых, самоудовлетворенных, недвижимых декадентов. Вот рассказ "Осень" -- дамы-декадентки. Будь рассказ напечатан в "Ниве", "Севере" -- никому бы и в голову не пришло, что тут "новая сила" стремится к "неизведанному". Вот послушайте:

"Он -- был молод, еще верил в любовь", "сладко благоухали липы", "но скоро липы отцвели", "настали серые дождливые дни", "какая-то мучительная тоска прокралась ему в душу", и когда она спрашивала: "ты любишь меня?" -- он уже "улыбался безжизненной улыбкой: твои поцелуи лгут"... "а ветер глухо хохотал над человеком, который поздней осенью тоскует о весенних цветах". И кончено. Точка. Над этой осенью не захохочут даже присяжные рецензенты, считающие своим долгом над декадентами хохотать. Увы, печать проклятия, банальности лежит и на самых даровитых, "старых" декадентских писателях там, где они только декаденты, не ломаются, не меняются, прыгают на истоптанных местах. Много ее, утомительной, и у обоих "магов", у Бальмонта и у Валерия Брюсова, коренного московского декадента, родоначальника Гофманов, Соколовых, Рославлевых и других. Бальмонт еще более ровен, он поет "wie der Vogel" {Как птица (нем.).} с большой приятностью, порой увеселяя, а порою укачивая, убаюкивая читателя:


Ветер, ветер, ветер, ветер,

Что ты в ветках все шумишь?

Вольный ветер, ветер, ветер,

Пред тобою дрожит камыш,

Ветер, ветер, ветер, ветер...


Убаюканный, я опять не знаю, где Гриф, где Скорпион. Только смутно вижу кружащуюся на одном месте толпу с ее гордым вождем, волшебником и победителем Валерием Брюсовым. Почему ему подчинены все юные скорпионы, так же, как и юные грифы? Каким он им кажется? Я сплю -- и в полусне повторяю тягучие длинные строки, которые сами складываются, вырастают из бальмонтовского "Ветра":


Валерий, Валерий, Валерий, Валерий!

Учитель, служитель священных преддверий!

Тебе поклонились, восторженно-чисты,

Купчихи, студенты, жиды, гимназисты...

И, верности чуждый -- и чуждый закона,

Ты Грифа ласкаешь, любя Скорпиона.

Но всех покоряя -- ты вечно покорен.

То красен -- то зелен, то розов -- то черен...

Ты соткан из сладких, как сны, недоверий,

Валерий, Валерий, Валерий, Валерий!


Хочу остановиться -- нет! Упорно поет, поет мне на ухо какой-то молодой зверек хвалу прародителю московских декадентов:


Валерий, Валерий, Валерий, Валерий!

Тебя воспевают и гады и звери.

Ты дерзко-смиренен -- и томно преступен,

Ты явно желанен -- и тайно доступен.

Измена и верность -- все мгла суеверий!

Тебе -- открываются сразу все двери,

И сразу проникнуть умеешь во все ты,

О маг, о владыка, зверями воспетый,

О жрец дерзновенный московских мистерий,

Валерий, Валерий, Валерий, Валерий!..


Однако надо же проснуться. Как усыпительно, как отупительно порою действует буйно-веселое, шаловливое московское декадентство! Дай Бог, чтобы это была лишь резвость молодости, чтобы не остался Гриф навсегда таким, как теперь, по пословице: "Маленькая собачка до старости щенок". Скорпион давно растет, потому так и неуклюж. Буду рад, если в грядущих "Северных цветах" увижу еще больше несоответствий и противоречий. Это надежда, что когда-нибудь, наконец, распустится стройный, нежный и молитвенно-прекрасный цветок -- последнего, действительно нового искусства.


1903


ПРИМЕЧАНИЯ


Литературно-критические статьи перепечатаны из книги: Антон Крайний (З. Гиппиус). Литературный дневник. 1899-1907. СПб., 1908.


ДВА ЗВЕРЯ -- писательница обыгрывает наименования двух московских символистских издательств: "Скорпион" и "Гриф". "Скорпион" выпускало альманах "Северные цветы" в 1901, 1902 и 1903 гг. Преемником альманаха стал журнал "Весы" (1904--1909 гг.), в котором активно сотрудничала З. Н. Гиппиус.