# Без мира

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. H. Гиппиус


Без мира

1906


Гиппиус З. H. Собрание сочинений. Т. 7. Мы и они. Литературный дневник. Публицистика 1899-1916 гг.

М., "Русская книга", 2003.


Мне думалось сначала написать о двух московских сборниках, вышедших почти одновременно: "Свободная Совесть" (вып. II) и "Вопросы религии". Но я, кажется, напишу только о втором. И во втором-то многое мне непонятно; самый же смысл существования первого, "Свободной Совести", -- его живое лицо, -- окончательно от меня ускользает. Пришлось бы утверждать, что ни смысла, ни живого лица у этого сборника нет; а я этого не хочу. Я знаю многих участников его, как людей талантливых и значительных; если данные их статьи и не из лучших -- то это еще ничего не значит. Я смысла соединения их, в одной тяжелой книжке под одной серой обложкой "Свободной Совести" не понимаю, -- и лучше не буду никого судить, оставляя это на совести участников. Может быть, С. Соловьев и А. Белый знают, где и чем их произведения связаны с длинной дамской повестью о храбром генерале, любящем розы, о его героической дочери, защищавшей крепость во время усмирения Кавказа и поддержавшей честь полка; я этой связи не вижу и лгать не хочу, что вижу. Не вижу в "сборнике", в его факте -- никакого "дела", ничего "общего". Оттого и не могу ничего писать.

"Вопросы религии"... это прежде всего действительно с_б_о_р_н_и_к, собрание людей, связанных между собой одной нитью. Если не одним пониманием (это мы сейчас увидим, одним ли пониманием они связаны), -- то, во всяком случае, одним... словом. Слово это -- христианство. В кратком предисловии сборника сказано, что "отдельные статьи внутренно будут о_б_ъ_е_д_и_н_я_т_ь_с_я о_б_щ_н_о_с_т_ь_ю х_р_и_с_т_и_а_н_с_к_о_г_о м_и_р_о_в_о_з_з_р_е_н_и_я". И добавлено: "но, при этом, авторам предоставляется полная свобода для выражения индивидуальных мнений и даже разногласий по в_о_п_р_о_с_а_м в_т_о_р_о_с_т_е_п_е_н_н_о_й в_а_ж_н_о_с_т_и". Общность "христианского" (то есть одного и очень определенного) мировоззрения (то есть миропонимания, всепонимания) -- вот чем связаны участники сборника, как они думают.

Действительно, при такой крепкой связи, такой всеохватывающей общности, не страшны частные, личные разногласия. Но что называют участники сборника вопросами второстепенной важности? Вопросы о насилии, об аскетизме, об устроении общественной жизни, ее идеале и завтрашней практике по пути устремления к идеалу -- что это, важные или неважные вопросы? Должны ли они решаться, или хоть ставиться, не разногласно у людей одного и того же миропонимания? Или они столь второстепенны, а круг "христианского миропонимания" так узок, что вопросы эти, естественно, решаются индивидуально, каждый по-своему, за чертой?

Нет, конечно, нет. Авторы сборника "Вопросы религии" -- люди глубокие, талантливые и -- это главное! -- искренние. Они искренно убеждены, что вопросы эти не второстепенны. Они искренно верят, что объединены для решения вопросов христианством и что христианство есть известное понимание мира. Они это говорят -- и я верю, что они так верят. Верю в веру -- но не в факт. Потому что если б объединяло их не слово "христианство", а одно и то же м_и_р_о_п_о_н_и_м_а_н_и_е, один и тот же взор на жизнь и мир, одно и то же его ощущение и восприятие, -- не было бы в сборнике таких одиноких, одиноко мучающихся людей, ставящих самые важные, самые глубокие человеческие вопросы и одиноко, различно, по-христиански -- но по-своему, только по-своему, их разрешающие.

Книга начинается статьей В. Свенцицкого: "Христианские отношения к власти и насилию", а кончается Булгаковым: "Церковь и социальный вопрос". Весь сборник посвящен отношению христианства к общественности; слишком ясно, что для авторов это не второстепенное нечто, а самое главное, самое важное; тут-то и жаждут они единодействия, веря свое единомыслие. Булгаков последнее время пишет почти исключительно о созидании устоев для "христианской общественности". Он верит в нее мягко, трепетно, оптимистично и нежно, любовно; ему кажется, что вот-вот, еще немного, -- и она уже тут, уже все есть. Он почти прав, потому что в своей, очень христианской, мягкости ему немного и нужно. Церковь христианская, в частности, православная, истинная во всем и вечная, -- в данный момент истории еще чего-то не поняла, еще держится, внешними своими проявлениями, за самодержавие, -- но она поймет, вот сейчас поймет, и все будет хорошо. И добрые, прогрессивные священники будут служить в храмах, -- окруженных "внешним двором" -- миром, "христианской" мирной жизнью, государством, -- конечно, самым тоже "христианским", на социальных началах. Это будущее христианское устройство Булгаков представляет себе непременно с "внешним двором", много раз настаивает на "внешнем дворе". Выражение он взял "от писаний": он любит тексты, особенно из апостолов, но на этот раз он взял Апокалипсис. И неудачно. Ибо там говорится: "...а внешний двор храма исключи и не измеряй его; ибо он дан язычникам: они будут попирать святой город сорок два месяца".

В самом деле, какая же христианская общественная жизнь с "внешними дворами" и внутренними притворами? Но что делать, Булгаков истинно-христиански мягок. И в сборнике он доводит, последовательно, мягкую ширину свою до полного разъединения, даже до противоположения Ц_е_р_к_в_и Ж_и_з_н_и, устраняя в жизни всякое действие, делание, всякий реальный шаг. Действие его заключается лишь в "религиозном пропитывании" того положения, в котором христианское сознание тебя застало. Если ты фабрикант, если ты чиновник, если ты офицер, прими это без протеста, не ломай -- "оставайся в том звании, в каком призван", приводит Булгаков цитату из послания и добавляет: только пропитывай дело свое христианским духом. Дальше в терпимости, кажется, нельзя идти. Сам автор оговаривается: "В таком отношении иные усмотрят "оппортунизм и приспособляемость"... Он хочет отклонить от себя это обвинение, не изменяя, однако, высказанному. О, конечно, это не "оппортунизм", не "ленивое, холодное, боязливое" отношение к делу. Это только искренний, с_в_о_й, взгляд на мир и сообразно своему темпераменту принятое слово "христианство". Это нисколько не мешает Булгакову искренно (лично и уединенно) верить во Христа. В этом смысле Булгаков, несомненно, был и остается христианином.

А вот другой, так же искренно, может быть, более пламенно верующий во Христа -- Свенцицкий. Как же он, идя из с_в_о_е_г_о миропонимания, освещает эти не второстепенные, а самые первостепенные вопросы? Если у Булгакова -- христианская мягкость, нежность и терпимость, у Свенцицкого -- христианская суровость, беспощадность, резкость, часто похожая на жестокость. Тихих мечтаний Булгакова он, вероятно, и не слышит. За словами его так и чудится строгий коричневый лик со сжатыми бровями, с тяжким золотым нимбом, мерцающим в лампадных лучах. "Кто не отрешится от этого, и от того, и еще от этого... тот недостоин Его", -- вот что говорит все время Свенцицкий. И говорит так, что мягкие, нежные христиане, вроде Булгакова, непременно должны пугаться и трепетать, -- когда он говорит. Пока говорит. Он для них не убедителен, но -- внушителен. А п_о-с_в_о_е_м_у он прав не больше, а ровно столько же, так же, как и они. Он в той же мере, такой же действительный "христианин".

В статье своей Свенцицкий, доказав как-то психо-философически, малоубедительно, но сложно, что насилие и убийство -- две вещи совершенно разные, что можно, признавая насилие (над плотью, это заметьте!), не признавать убийства, кончает совсем не по-Булгаковски и даже наоборот: "Да, христиане могут и должны прибегать к насилию в отношении неверующих (понимая это слово в нашем смысле {Т. е. не то, что не крещенные, а только не такие "христиане", как Свеницкий, не такие же точно.}). Насилие христиан должно быть направлено не на насильственный привод ко Христу, а на ограничение той похоти, которая растлевает человечество. А потому христиане могут и должны бороться с экономическим гнетом н_а_с_и_л_ь_с_т_в_е_н_н_ы_м_и (курс. подлинника) приемами, забастовками и т. д."... "во имя Христово, во имя изгнания из тела человеческого развращающих его сил"... "и когда Церковь отделится от государства, она должна будет начать с неверующими борьбу против существующего капиталистического строя".

Таково заключение статьи. Раньше (стр. 17) Свенцицкий, подчеркивая, выразил очень верную мысль: "Никакое х_р_и_с_т_и_а_н_с_к_о_е г_о_с_у_д_а_р_с_т_в_о немыслимо". Он думает, что если бы весь мир сделался "христианским", то не было бы вовсе государства и была бы одна Церковь. Пока же -- церковь должна бороться с "внешними" насильственными мерами. Да уж тут не до того, чтобы всякий фабрикант, как и рабочий, оставались мирно тем, что они есть, исподволь пропитывая свою жизнь христианским духом! Не до ожидания близкого пришествия добрых, сознательных священников! Напротив, Свенцицкий называет "церковное либеральничанье" -- "полуистиной" и сурово его осуждает.

Хорошо, так что же все-таки делать и как мыслить христианину? По Булгакову или по Свенцицкому? Они оба претендуют на христианское мировоззренье. Мало того, они оба почему-то, считают, что они в одной и той же христианской Церкви, и даже именно православной. Какое же миропониманье у Церкви? Булгакова или Свенцицкого? С кем же она? Или где она? Впрочем, к Церкви мы вернемся, а пока взглянем добросовестно внутрь сборника, нет ли все-таки у Булгакова единомышленника; нет ли хоть двух, если не трех, с одинаковым "миропониманием".

Вот методист Эрн. Это очень умный человек; не писатель; несомненно, тоже верующий. Он скромно озаглавил свою статью "О приходе" -- но пишет явно о христианской общине как обособленной единице, подробно развивает экономическое положение, требуя все время "общения имуществ" -- земли, орудий производств и т. д. Он опирается всей тяжестью со многими ссылками и текстами на первые века христианства, на первые общины апостольские. Со 132 страницы перевернем листы до 314. Булгаков пишет: "Мы отрицаем в самой идее церковно-хозяйственные общины, которых мы не знаем и в первые века христианства, и так учит об этом и ап. Павел, требовавший, чтобы каждый оставался в том звании, в котором призван (1 Кор. VII. 2), рабов оставлявший по-прежнему рабами, а господ господами"... и т. д. Выписывать далее не стоит, далее идет уже столько же против Эрна, как и против Свенцицкого с его насильственной борьбой.

Но у Эрна есть в сборнике и еще противник. Еще один верующий христианин, еще один из "объединенных тем же мировоззрением". Это Волжский. О, не методист Эрн, не мягкий христианин Булгаков, и не Саванаролла-Свенцицкий -- это пламенный и слабый мистик, мятущийся и беспомощный, любящий и отвергающий, жаждущий и сомневающийся, спасенный и погибающий. Литературу, слова, как плоть ее, -- с трогательной горечью рвется к ней. Если сказать, что он не верит во Христа, что он не "христианин" в этом смысле, -- то кто ж верит? В то время, как Свенцицкий зовет верующих к насилию над неверующими, Булгаков, как тактику, прописывает "пропитывание" и как идеал рисует себе храмы и "внешние дворы", Эрн обсуждает устройство общий, отрицаемых в принципе Булгаковым, и неизменно подкрепляет свои доводы ссылками на первые века: "И так было в Церкви Апостольской, но так должно быть и в Возрожденной Церкви" (стр. 124), "Так и было в Церкви Апостольской" (стр. 134), -- пока все это происходит, -- Волжский с надеждой отчаяния протягивает руки к Соловьевскому и даже, может быть, за-Соловьевскому идеалу "религиозного целого свободной теократии" и тут же, не заметив, опрокидывает Эрна со всеми его опорами... "Христианское действование, -- говорит Волжский, -- н_е м_о_ж_е_т б_ы_т_ь возвращением к опыту первых христиан; религиозный опыт -- в истории, а история не возвращается. Религиозно-христианское делание, "христианская политика" не может быть повторением дела первых христиан еще и потому, что оно уже сделано, новое должно претворить его в себя вместе с претворением вековой культуры и осложнено живым предвкушением, только еще чаемого, обетованного..." Кончает Волжский "трагизмом противоречий" и говорит, что трагизм, "внутренно принятый" -- "глубочайший трагизм христианства в жизни -- трагизм аскетизма по преимуществу". "Только здесь, только в а_с_к_е_т_и_ч_е_с_к_о_м т_р_а_г_и_з_м_е возможен подъем" над правдой жизни к совершенству правды Христовой.

Это куда темнее, чем приходы Эрна, забастовки Свенцицкого, благодушная святая нежность Булгакова, но ведь это тоже "христианское мировоззрение", и оно опять совершенно иное, даже исключающее все другие из данных, совершенно так же, как и оно исключается любым; хоть Эрновским, хоть Булгаковским. Страннее же всего, что и Волжский тоже считает свое аскетическое христианское мировоззрение единственным "истинно-христианским", ибо присущим сердцу единой истинной христианской Церкви, и опять той же -- православной.

Господи, да что же тут происходит? Неужели одиночество этих людей такое последнее, такое страшное, что они же не видят в лицо того, кто стоит рядом, никто никого не слышит? Или слышат лишь звук одного произносимого семи слова -- "христианство", иногда еще соглашения, довольствуются общим словом; а то согласие, которое ими бессознательно ощущается и которое и свело их вместе -- совершенно простое, чисто-человеческое, совершенно вне-человеческое, совершенно вне-религиозное согласие -- единодушный протест русских интеллигентов против устаревших, непереносимых более, форм русской государственной общественности. Тут они и согласны, а далее, -- при вопросе в_о и_м_я ч_е_г_о протест, -- начинаются и у них, как во всяком обыкновенном кружке и соединении, -- разногласия личностей: один склонен больше к перманентной революции другой к постепенным реформам, третий... еще к чему-нибудь, и так до бесконечности.

Держась их точки зрения, приняв их взгляд на Церковь как на носительницу истины и единого истинного миропонимания, -- нельзя, невозможно признать, что все христиане сборника "Вопросы религии" к ней принадлежат. Принадлежит только который-нибудь один. Они не могли бы сами с этим не согласиться, если б захотели выслушать друг друга. Не изменив своей точки зрения, они не имеют никакого ни внешнего, ни внутреннего права и ни малейших оснований считать себя сынами какой бы то ни было одной матери.

Но это основание имею я.

И я, действительно, смотрю на них, как на соединенных и религиозно, соединенных "христиански", -- в той единственной точке, в которой только и возможно "христианское" соединение: в вере каждого в Личность Христа. Понимая христианизм т_а_к_и_м образом, можно допустить, что они -- сыны одной и той же, не православной непременно, а всякой "Церкви", исповедующей веру во Христа. Если, конечно, соединение людей в одной точке, в личной вере в Единую Личность Христа, соединение, еще н_е о_б_у_с_л_о_в_л_и_в_а_ю_щ_е_е общего отношения к миру, еще не дающее никакого на мир и человечество определенного взора, -- может быть названо Ц_е_р_к_о_в_ь_ю.

Да, всякому из христиан, о которых мы говорим, дорог Христос -- дорога и мировая человеческая история. Они хотят соединить Христа с историей мира, оправдать историю перед Христом. Но это с их х_р_и_с_т_и_а_н_с_т_в_о_м невозможно. Они хотят "возродить" христианство, "восстановить" христианскую церковь. Уж если надо "возрождать" и "восставлять", -- значит, признают и они, что "христианство" умирает, падает. В истории, значит, пошло что-то не то, не туда, и давно уже. Так давно началось это "падение" христианской церкви, и так это общеизвестно, что в любо учебнике можно прочитать спокойную фразу: "Когда же вскоре благодатные дары в церкви прекратились"... Прекратились! До соборов, чуть ли не во времена апостолов прекратились! Что же, все человечество так "развратилось", что смело истину, шутя победило ее, и вера в сердцах оскудела, и праведников не стало? Нет, отнюдь нет. И вера оскудела, и праведники были и есть. Только "Церковь" оскудела, т. е. собрание, соборность верующих -- а верующие живы и целы. Если не предаваться досужим мечтам о чудесном "возрождении" церкви, -- то человеку, упорно верующему в "христианство", остается проклясть весь исторический путь человечества чуть не со второго века и затем, отойдя, погибать вместе с какой-нибудь "церковью" из погибающих: католической, православной -- безразлично.

А между тем (неужели так трудно это увидеть) ведь нам дано, не умаляя истины Христа, не отнимая ни единой черты от веры в Его Божественную Личность, и даже именно из этой веры исходя -- не только оправдать историю, но признать, что иною она и не могла быть. Почему не хотим мы взглянуть правде в глаза? Почему не хотим мы сказать себе раз навсегда: не "не удалось" христианство, но христианства общего, общественного, всечеловеческого, церковного в высшем смысле, -- не было, не могло и не может быть, потому что х_р_и_с_т_и_а_н_с_т_в_о н_е ц_е_р_к_о_в_н_о? Я не знаю, я не могу постичь, -- что отнимет у христианина, то есть у человека с личной, искренней верой во Христа, -- у Булгакова, у Свенцицкого, у Волжского, -- признание, что "христианство" и есть именно полная, личная вера в одну Божественную Личность? Если мы скажем, что Христос открыл нам только эту необходимейшую "правду о личности", "правду о человеке", которая не есть еще соединение отдельных людей, познающих лишь себя и Единого, в одно новое тело, если мы скажем, что Христос -- только П_у_т_ь к такому соединению всех, -- умалит ли это Христа? Христианство не церковно, но оно -- путь к церкви, путь самоуглубления в одинокой еще, личной, вере, -- и этому пути человеческая история не изменила. Она верно послужила Христу, верно и неприкосновенно пронеся Его истину сквозь девятнадцать веков, углубляя ее, воплощая ее в каждой отдельной верующей душе. Ц_е_р_к_в_и Христовой, только Христовой, начинающейся Христом и заключающейся Им Одним, -- быть не может, потому что Христос только там, где Отец и Дух, где полнота; истинная Ц_е_р_к_о_в_ь есть полнота. Почему, если мы на мертво воспринимаемый догмат о Троице взглянем живо, реально, если скажем, что церковь, с_о_е_д_и_н_е_н_и_е отдельно верующих, подлежит воплощению лишь в пришествии Духа, которого пошлет Сын и который "будущее возвестит нам"; почему, если мы возьмем Христа лишь как истину, жизнь и п_у_т_ь к церкви, -- мы умалим Христа?

И пусть не возражают мне, что в христианской церкви -- не мертвый догмат о Троице, а сама Троица. Достаточно капли трезвости, капли искренности, чтобы признать, что во всех христианских церквах всегда был и поныне живет только один Христос, об Отце же и Духе лишь упоминается. Весь трепет, вся молитва, все сердце каждого верующего были отданы только Христу. И это благо. Если же не так, если права "церковь" существующая, утверждая себя истинной Церковью всечеловечества, ибо уже во времена апостольские сошел на нее Дух, излилась благодать, -- то не в этом ли утверждении последняя гибель христианства и Христа, победа над ними истории? Потому что если в те времена уже исполнилось обетование "о будущем", уже излилась вся благодать, -- то ведь она и иссякла. "Прекратились в церкви благодатные дары". Чего же и откуда ожидаем мы еще, если все уже было -- и перешло? Тогда конец, тогда воистину "тщетна и вера ваша" в живого Христа, нынешние христиане! Но не тщетна вера, ибо не церковно учение "церкви" о Духе. Был путь, было воздыханье, чаянье и надежда в каждой отдельной верующей душе, -- а исполненья не было еще. Был только залог его: одинокая крепкая вера -- живая -- в Одного Христа.

Но с одним Христом, взяв Его за единственную н_е_п_о_д_в_и_ж_н_у_ю точку, мы еще не имеем ни мира (космоса), ни человечества. Мы принуждены смотреть на них, относиться к ним вне круга нашей веры, внерелигиозно. На личной вере во Христа еще нельзя построить никакого мировоззренья, тем более общего. Обманывать себя можно, но ничего из этого не выходит, как мы только что видели. Стараться "возрождать" христианскую, в частности православную" "церковь" -- может быть, и можно, но для этого уже следует сойти в ее последние глубины, в ее истинное сердце -- в подвижничество, в схимничество, -- с откровенностью отвернувшись от мира, презреть времена и путь, нам во времени данный и во времени пройденный. Возвратиться к уединенному совместному житью углубляющих свою личную веру праведников. Снова, самим, начинать оконченное" делать сделанное, -- и сделанное так велико, так прекрасно. Неужели не послужило оно нам, неужели оказалось нам н нужным, точно и вовсе его не было? Отрицая и эту историю -- "как бы не оказаться нам богопротивниками"?

Я не могу верить, однако, чтобы порыв людей, верующих во Христа, к созданию "религиозной общественности" так излился бесплодно в бесплодных попытках найти общественность "христианскую". Самая жажда "Церкви", -- общности, соединенности людей не без Христа, а со Христом, -- эта жажда есть уже показатель путей и времен. Только надо, идя, смотреть не назад, -- а вперед.


ПРИМЕЧАНИЯ


Весы. 1907. No 1.

С. 140. "Свободная Совесть" (вып. II) -- М., 1906.

"Вопросы религии" -- М., 1906.

...чем их произведения связаны с длинной дамской повестью о храбром генерале... -- Имеется в виду повесть "У менонита" В. Харузиной. В литературно-философском сборнике также опубликованы стихи и поэмы Вл. С. Соловьева, П. С. Соловьевой, С. М. Соловьева, А. Г. Коваленской, Эллиса (Л. Л. Кобылинского), философские статьи А. Белого "О субъективном и объективном", "Религиозное обоснование индивидуализма".

С. 141. Свенцицкий (Свентицкий) Валентин Павлович (1879--1931) -- религиозный публицист. Вместе с В. Ф. Эрном основал "Христианское братство борьбы" (1905--1906).

С. 144. Эрн Владимир Францевич (1881-1917) -- религиозный философ. Один из основателей "Христианского братства борьбы" и Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева в Москве.