# Опять о ней

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. Н. Гиппиус


Опять о ней


Гиппиус З. Н. Мечты и кошмар (1920--1925)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


О ней, о России. И о них, там оставшихся. О верных своему лицу человеческому, конечно. Героически сохраняющих его. Только они в России -- Россия подлинная. Не бесовское же марево она.

Слабые, закрутившиеся в бесовском мареве, -- что о них говорить? И судить их не стоит. Они мертвы для будущего. Оставим их в покое, несуществующих.

Наша непрерывная тоска, забота, мысль -- о верных России, о непримиримых, -- о тех, кто страдает всех глубже, всех ужаснее. Пусть они знают, что у русских, не погибших духовно, и здесь, в Европе -- то же внутреннее страдание, как у них, там. То же самое, та же боль и то же ожидание -- революции, т. е. единственного, что может внести перемену, растопить застылый ужас всех последних годов.

Мы так близки духовно, так понимаем друг друга, как будто и не разлучались. Только у нас, здешних, поверх нашего страдания, еще боль за тех, страдающих и физически, -- мы знаем, как... Впрочем, что об этом?


Есть целомудрие молчанья

И целомудрие любви...


Мы давно отвыкли возмущаться здешними эмигрантами-отщепенцами, не разговариваем с ними, как с несуществующими. Лишь в редких случаях, когда какой-нибудь из этих господ, выдавая себя за самого "свежего беженца" из России, начинает по-своему распространяться о наших близких, оставшихся, да еще передергивать, -- приходится вступиться. Опять ради них только, ведь они сами ничего не могут сказать. Не очень давно в "Последних Новостях" была такая статья: автор, сантиментально скорбя по поводу смерти Блока, как будто защищает оставшихся в Совдепии интеллигентов от жестокосердия эмигрантов; и вдруг, непонятным вольтом, переходит на горячую защиту "Всемирной Литературы", учреждения совдепского, весьма известного, с его покровителями Гржебиным и Горьким. Уже от лица "оставшихся" (и даже ныне погибших) автор этой прекрасной статейки повествует, какое возмущение вызвал клочок заграничной газеты, где Мережковский назвал вышеупомянутое учреждение "бесстыдной спекуляцией". Объекты спекуляции, русские писатели, будто бы возмутились, что один из них, такой же объект (и я, и Мережковский, оба на своей шкуре знаем эту "Всемирку") -- назвал вещь своим именем. Возмутились и горой встали за Гржебина и Горького. Как, мол, смеет Мережковский позорить наших отцов и благодетелей. Если они нас эксплуатируют, издеваются над нищими, так на то они нам и дадены.

Вот какая горькая клевета на несчастных, голодных, с кляпом во рту, русских литераторов выходит из вывертов и передержек "Последних Новостей". Как было бы лишне-больно "там", если бы эта статья туда дошла. К счастью, "Послед. Новости", газета столь известная странной любовью к передержкам, очень редко и трудно доходит в Россию. Я пишу все это в виде предупреждения лишь на случай. У наших близких слишком мало сил, мы не имеем права тревожить их отсюда ни малейшей мелочью.

Ведь только подумать, они опять на пороге зимы... пятой! Какое на пороге, уже за порогом. Уже снова холод сжимает виски, пухнут голые пальцы. А если во вновь открытых "для Европы" магазинах выставлены миллионные яства, то ведь не для них же, не для настоящих людей, -- не для России. Ничто не изменилось в жизни подлинной России: ее ужас застыл и длится. Только оседает, трескается и тихо проваливается земля под ледяной глыбой.

Коммунизм -- капитализм, национализация -- денационализация, всемирная революция -- передышка... И опять коммунизм, опять капитализм... Это только старуха Европа не видит, что сказывается сказка: на колу мочало, начинай сначала... Да и Европа скоро устанет жевать это мочало.

Ничто не изменилось в России, и невозможна перемена настоящая, качественная, а не количественная (больше смертей, меньше хлеба) пока Россией владеют автоматы. Автомат может произносить только одни, известные, действия, произносить все те же, известные, слова. И репертуар каждого автомата ограничен, хотя заводить его можно сколько угодно.

Неестественность, небывалость, непереносность происходящего в том, что автоматы захватили живых людей, что зубья машины перетирают живую жизнь. Перетрут?

"Мне хотелось бы передать вам атмосферу: живое все-таки пробивается сквозь смерть, и оно уже громче. "Их" уже все теперь ненавидят, в самых неожиданных кругах... Каждый день можно ждать второго Кронштадта..."

Это пишут мне с дороги убежавшие из России только что, -- вчера. Еще ничего не знающие о здешнем, и все знающие, все понимающие о том, что "там".

Насколько прав объективно автор письма, ошибается или не ошибается он в сроках -- я сейчас этого не касаюсь. Но мне близки его слова, как и чувство, их диктовавшее. Наше общее с ныне живущими в России чувство, повелительная жажда перемены, ожидание революции. Ясное, как чистая вода, знание: только революционным методом может произойти сброска автоматов. И только сброска их будет первым вздохом России.

Но все ли знают, сколько нужно человеку сил, чтобы -- ждать! И ждать не просто, а пламенно, свято, страстно, ждать, сидя в глубине преисподней ждать, ждать? Много сил нужно для этого. Вести, приходящие из России, говорят нам, что силы живых людей не иссякают: они черпаются ныне из верного источника. Они не изменят им и в эту страшную пятую зиму.

Как они провели прошлую, четвертую? Весной приехал оттуда мой друг и вот что сказал: чтобы передать вам с наибольшей яркостью и ясностью жизнь оставшихся в эту зиму в Петербурге (всех нас, людей живых) -- меня просили выучить наизусть одно стихотворение. Оно дает понятие о нашей зиме самое точное и верное. Просил меня выучить его и сказать вам совсем не автор, а человек, даже не знающий лично автора. Впрочем, это вам известно. А учить наизусть надо было потому, что ведь никакой бумажки перевезти нельзя...

Выписываю стихотворение для имеющих уши, чтобы слышать, и сердце, чтобы понимать. Безразлично имя автора. Это они -- автор, живые люди в России. Это их зима, и эти стихи -- повесть о них.


Декабрь. Морозит в небе розовом,

Нетопленный темнеет дом,

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию -- и ждем.

И ждем -- чего? самим известно ли?

Какой спасительной руки?

Уж вспухнувшие пальцы треснули,

И развалились башмаки.

Никто не говорит о Врангеле,

Тупые протекают дни.

На златокованом Архангеле

Мерцают сладостно огни.

Пошли нам крепкое терпение,

И кроткий дух, и легкий сон.

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон...

Но если в небе Ангел склонится

И скажет: "Это навсегда!" --

Пускай померкнет беззаконница,

Меня водившая звезда!

Нет, только в ссылке, только в ссылке мы,

О бедная моя любовь...

Струями нежными не пылкими

Родная согревает кровь,

Окрашивает щеки розово,

Не холоден минутный дом,

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию -- и ждем.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Общее Дело. Париж, 1921. 20 ноября. No 490. С. 2.


...в "Последних Новостях" была такая статья <...> по поводу смерти Блока... -- 13 августа 1921 г. "Последние Новости" напечатали статью И. Василевского (Не Буква) "Последние стихи (Памяти Александра Блока)".

"Всемирная литература" -- издательство, основанное в 1918 г. М. Горьким, А. Н. Тихоновым и И. П. Ладыжниковым с целью перевода и изданий зарубежной литературы.