# Прописи

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. H. Гиппиус


Прописи


Гиппиус З. H. Чего не было и что было. Неизвестная проза (1926--1930 гг.)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


Есть странные вещи: их как будто все знают, до такой степени, что даже и говорить о них стыдно. И в то же время как будто никто не знает, и говорить, хоть стыдно, а нужно. Беседую с X, Y, Z.

Разные индивидуальности, конечно; но меня интересует в данный момент их общее.

Все это люди, "причастные" к литературе, и мы, естественно, кружимся около одной темы. Ничего, круги довольно широкие.

X говорит:

-- Не понимаю, как можно писать прозу, "статью", -- для себя, не по нужде и не к сроку. Стихи -- другое дело. И стихи, конечно, всегда "не то", но статьи пишешь с заведомым "полуотвращеньем", и уж без всякой компенсации, которую получаешь от стихов.

В этих словах очень много содержания. Прежде всего, они опять напомнили мне: есть в стихах, в стихосложении, для молодых наших современников, -- какая-то отрава. Поэзия представляется "высшей сферой", а поэт -- "первым чином". Отсюда усиленный карьеризм (не в плоском смысле), и недодающий цели, так как забыта азбука: человек -- сначала, поэт -- после. Не каждый человек -- поэт, но каждый поэт непременно человек. Поэты выбираются из людей.

X, однако, свое:

-- Дурной человек не может написать хорошее стихотворение. Правда?

Правда-то правда, только не в том смысле, в каком разумеет X, ибо для него: всякий, написавший настоящее "поэтическое" стихотворение, тем самым уже есть настоящий человек. (Пример неверного отношения к верному положению.)

Словом, поэзия становится высшим критерием. Бог, не имеющий права быть Богом, -- идол. Идол поэзии так же противен, как всякий другой.

И "полуотвращенье" к прозе, к "статье" -- знак интересный. Можно, конечно, писать статью и не с "полу", а с совершенным отвращеньем; но другая пишется с не меньшим "захватом", чем стихи. Разница, впрочем, есть. К прозе человек обращен одной стороной своей души, к стихам -- другой. К прозе -- умственной (мужественной); к стихам -- чувственной (женственной). Но душа-то одна, и не любить чувственно свою мысль ("полуотвращение") можно или мало ее ощущая, или ее не имея. Неприязнь к "прозе" очень часто объясняется отсутствием общих идей.

Это немалая беда нашей современности и современных "служителей искусства". Среди них существует даже тенденция (до сих пор!) возвести названное отсутствие в принцип...

Не говорю, впрочем, об X и остальных. У них отсутствия общих идей, пожалуй, и нет. Но другая беда, если они присутствуют... в полном беспорядке.

Порядок, или, иначе говоря, твердая внутренняя иерархия ценностей так важна, что уж лучше иметь ее ложную, чем не иметь никакой. Выбирайте любого идола, если иначе не можете, но -- выбирайте. Идол поэзии? Пожалуйста. Только устройте ему крепкий пьедестал. По идолу, конечно, вас и будем судить, но суд -- другой вопрос. Суд -- потом.

Сделать "принцип" из беспорядка -- довольно трудно. Зато он "нравится". Нежная привязанность какая-то; пассивная, -- но верная, -- влюбленность в собственную неверность. Этим душевный беспорядок, -- состояние в сущности ненормальное, -- только и держится. Едва "разонравилось", начинаются поиски порядка, и вдолге ли, вкоротке ли, худой ли, хороший ли -- он всегда бывает найден.

Откуда все это, однако? Откуда у одних -- уверенность, что искусство требует отсутствия общих идей, у других -- преклонение перед "чином" поэта, безвольная любовь к душевному беспорядку или, по крайней мере, довольное с ним сожитие? Откуда, наконец, у всех -- такое отталкиванье, до презрительного трепета, от самого слова "идеология"?

Не особенно трудно добраться до истоков. Не особенно трудно и точное название найти: это -- атавизм. Попробуйте вникнуть в страх перед словом "идеология": атавистическая природа его тотчас обнаружится. Вы увидите, что "идеология" как-то пристегивается к "тенденции"; тенденция -- рассудочность, умышленность, поучение; а поучение и т. д. -- посягательство на свободу "свободного искусства", которое... ну и пошла писать старая губерния.

Да еще какая старая! Именно атавистические навыки эти и "реакцинизируют" искусство сегодняшнего дня. Было некогда: молодые писатели и поэты взбунтовались против захвата искусства старыми "идейниками", в руках которых оно стало увядать. Вспыхнула борьба -- в своем роде -- "отделение церкви от государства".

Никакой бунт, даже идейный (а это был идейный бунт) не обходится без перегибов. В процессе освобождения искусство, подчеркивая свою свободность, объявило себя самодовлейным, оторванным даже не от тех или других форм жизни, не от тех или других идей, а от всяких. Лозунг "искусство для искуства", искусство как самоцель, родился в борьбе, естественно; и был, вероятно, нужен. Самый перегиб в безыдейность до бессмыслия, до отрицания содержания во имя формы, -- и тот был нужен: он послужил к расцвету формы -- тела искусства; научил владеть орудием -- словом.

Все это было. И прошло. Борьба успешно закончилась. Процесс дифференциации -- всегда промежуточный, -- завершен. Но почему в психологии сегодняшних молодых писателей он все еще как будто продолжается? Бунта, конечно, нет (да и против кого теперь идейно, за свободу поэзии, бунтовать?) но все перегибы, свойственные моменту бунта, и только ему, -- остались почти в неприкосновенности. Не они ли дают себя знать и в отталкивании от "мысли", и в пристрастии к "свободе" беспорядка, и в трепете перед идеологией, и в общем утверждении изолированности искусства?

Только атавизмом можно объяснить это стремление молодых писателей спрятаться от идеологии -- в засохшие кусты. Впрочем -- идеология не простая вещь, она страшит даже тех, у кого никаких кустов нет, некуда и для виду спрятаться. Страшит все слабые сердца: с идеологией хлопотно и неудобно. Она -- порядок, а порядок мало устроить, -- за ним надо следить. Перестраивать и дополнять (это приходится делать, если человек растет) -- тоже не легкая работа. Среди беспорядка никакие перемещения, случайные, незаметны: беспорядок однообразен. Но если не куча камней, а целое здание, то вынуть из него камень и заменить другим, или прибавить новый, -- дело серьезное и ответственное. Да, вот центр всех страхов: ответственность. За идеологию надо отвечать, а всякому втайне хочется ни за что, ни перед кем (даже перед собой!) не отвечать. Какое, в сущности, ребячество! Добром или неволей, но все равно за что-нибудь да отвечаешь, и за беспорядок не менее, чем за порядок.


-----


Изменение времен,-- атмосферы, духа времени,-- очень загадочная вещь. Какие события и каким образом влияют на известный момент времени, делают его тем или другим? Люди ли творят время, или время -- людей? Бесконечный спор. Но вот бесспорное: для каждого времени есть его, именно ему соответствующие, и люди, и дела, и мысли. Не непременно новые дела и мысли. Те же дела могли делаться раньше -- и не удавались. Те же мысли могли быть высказаны раньше -- и не понимались. Но вдруг наступает момент, и эти же самые мысли делаются -- не то что понятными, но как бы для всех своими, общеизвестными и несомненными до такой степени, что даже начинают казаться прописями.

Не прописные ли истины все, что я говорю об отсутствии и присутствии общих идей, о порядке и беспорядке, об идеологии и о новых, более человечески широких путях, которые современность требует от искусства? Все Иксы, все Игреки, великолепно, не хуже меня, это знают. Одно только надо помнить: у многих знание это -- пока лишь накожное; психофизиологически они еще атависты. Потому и чувствуют себя недурно в беспорядке и в "авсяческом" искусстве, а иногда и против своего же знания восстают, старые позиции защищают, повторяя старые им оправданья.

Это не важно. Все-таки все знают сегодня, что "искусство не отрицает разума", что "поэты выбираются из людей", что "идеологическое опустошение ведет к опустошенному искусству" и т. д., и т. д. Пусть X еще относится к своей мысли с "полуотвращеньем", увлекается чувственной данностью стихов, мирно сожительствует со своей внутренней беспорядочностью, вяло защищает самодовлейную изоляцию искусства и брезгливо трепещет перед словом "идеология". Ничего. Если в нем, -- или в Y, Z, -- есть поэт современный, -- его накожное знание должно сделаться подкожным, т. е. войти в его психику и физиологию. И "чувство со знанием" не замедлит подсказать ему, что даже для стихов, сегоднезавтрашних, уже мало Данного, что они стремятся включить в себя должное, что искусство не терпит статики...

Прекрасный, но не менее Св. Елены уединенный, остров, кУДа поместили искусство, -- давно уже ему тесен. Насильственно оторванное от полноты жизни, от истории, от действительности, принуждаемое служить только самому себе, как бы стать змеей, кусающей свой хвост, -- оно не может не захиреть и не завянуть, в конце концов. Его новое положение не менее опасно, чем было в свое время старое, когда художники и писатели подняли освободительный бунт. И -- кто знает -- не близится ли час второго бунта, современного, опять за свободу искусства? Ибо у свободного искусства есть свое место среди других общих ценностей и есть свое дело. Это дело, -- по давним словам Вл. Соловьева, -- не только отображать действительность, но ее улучшать. Не в том глупом смысле (неужели оговариваться?), что художник должен ее идеализировать, показывать в обманно-улучшенном виде. Прямое дело, -- или, по принятому, не точному выражению, -- задача искусства -- действительно улучшать действительность, подталкивать ее вперед, содействовать изменению реальности.

Задача эта -- вечная. Но более или менее сознательно она впервые ставится нашей современностью. Поэтому и можно ее назвать задачей современного искусства.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Новый Дом. Париж, 1926. No 1. С. 17-20 под псевдонимом Антон Крайний.