# Заметки о "Человечестве"

Зинаида Николаевна Гиппиус

Человекообразные

З. H. Гиппиус


Заметки о "Человечестве"

Человекообразные


Гиппиус З. H. Чего не было и что было. Неизвестная проза (1926--1930 гг.)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


Никакого "человечества" нет. Пора сказать это прямо. Пожалуй, и пора прошла: кому сейчас интересно, есть оно или нет? Вопрос без резонанса.

Если, из любезности или добросовестности, и выслушают мое утверждение, то возразят: а когда же это самое "человечество" было? Были страны, племена, народы, нации, слои, классы, партии, группы, индивидуумы, и всегда, как теперь, были они друг против друга, благодаря разности интересов. Собственно же человечества (уж не с большой ли буквы?) никогда не существовало. В мечтах разве? В воображении? В идее?

Да, да, и тут вся перемена, -- громадной важности. Не было -- но могло быть, к тому шло. Мечта, воображение, идея, -- есть предварительная стадия бытия чего-нибудь. Во всяком случае, единственная возможность бытия. Пока "человечество" жило в идее, оно могло реализоваться. А если "погасить идею в уме?". С ней, естественно, гаснет воля, что же остается? Ничего, меньше пустого места.

Подозрительно быстро гаснут в наше время всяческие "идеи". "Человечество" -- только одна из целого ряда, не менее важных. Вообразительное бытие ценностей, -- т. е. идеи, -- имеют громадное влияние на реальность. Когда они отмирают, гаснут -- это немедленно отражается на всех явлениях жизни, изменяет ее облик, существенно изменяя облик самого человека. Стоит представить себе: без воображенья, без воли, идущей далее настоящего момента, -- разве будет человек похож на то, что мы привыкли называть этим именем? Если и "похож" -- не очень... Угасание идей есть начало (долгого, правда) пути к перерождению человека в "человекообразное".

Вступили ли мы на этот путь? И такой ли он роковой, нет ли с него обратного поворота? Трудно ответить. Я не решусь. Фактические признаки известного перерождения, однако, уже есть. В большом или малом, в общностях и частностях, в одной области жизни или другой -- все эти факты говорят о том же.

Не всегда их легко обнаружить и определить. Идея погасла -- но соответственное "слово" еще держится, переживает ее. Так, мы повторяем слово "культура". Культура имела тоже лишь "вообразительное бытие". И она может лишь "становиться", -- при условии существования ее идеи. Слово осталось; но что под ним разумеется? Не сузилось ли, незаметно, понимание "культуры" до "технических достижений"? А в общем не свелось ли к понятию чисто количественному, и, наконец, к "рекорду"? Задача "культуры" превращается, понемногу, в задачу произвести наибольшее количество движений в наименьшее количество времени, или обратно. Какого рода движения, -- это уже все равно.

И только одни "рекорды", -- всевозможные количества в круге техники и физики -- еще вызывают чувства восхищения, возмущения (скорее досады) и удивления. Способность возмущаться и удивляться решительно гаснет. Это понятно. Когда слабеет воображенье, вместе с ним слабеет и память. Не с чем сопоставить, не с чем сравнить данный, настоящий момент. Содержание его и принимается, как данное, просто; и если непосредственно, сейчас, не затрагивает, -- не забавляет, не досадует, -- то и не интересует.

Старых слов осталось порядочно. И "наука", и "политика", и целая куча других. Но почти в каждом можно найти червоточинку, если присмотреться.

Вот, хотя бы такая мелочь: никто не удивился, приняли и к "науке" отнесли африканскую экспедицию, снаряженную советским правительством для вывоза специальных обезьян: советы приготовили у себя, в Сухуме, питомник и собираются там делать, "научным способом", попытки получения новых подданных, скрещивать обезьян со старыми -- с "людьми".

В Марсели обезьяны остановились для отдыха. Публика забавлялась, рассматривая будущих производителей и сопроводителей -- советских "ученых". Немножко забавлялась и нисколько не удивлялась, -- "научный опыт"! Многим известны здесь результаты всяких советских "опытов", известны -- и неинтересны. На толстых обезьян, удрученных недавней морской болезнью, поглазеть -- да, отчего ж? И только.

Хотя бы удивился кто-нибудь, зачем советам эти научные опыты и новые производители. Без них дело почти сделано. Тысячи беспризорных обезьянят носятся по городам СССР-ии, только, вот, не в шерсти еще, и еще болтают они с прохожими членораздельно: "Дай копейку, не то укушу, а я венерик!". И кусают. Маленькие будущие полуобезьяньи самочки, пожалуй, и не дойдут до совершенства своих сестер, "человечьих" девочек-проституток, не станут, пьяные, шататься по московским улицам... Разве особой системой приучат. Пока же, за неимением подлинных шершавых обезьянок, и девочки лет 8-ми "быстро разбираются к ночи советскими любителями", как рассказывает свидетель-москвич равнодушно. И он не интересуется. Он допускает, между прочим, что из "научного" опыта с обезьянами, при удаче, может получиться особо крепкая порода существ, приспособленная к делу перманентного убийства людей в закрытых помещениях. Теперь эту работу делают рожденные "людьми", а потому не все выдерживают больше пяти--шести лет: то с ума сошел, то повесился. Какой-нибудь сын орангутангихи и комсомольца надежнее.

Когда это будет, никто не удивится: данное!

В так называемой "политике" столько этого не удивляющего, хотя и нового "данного", как данное принятого, что не знаешь, за который факт взяться. Межгосударственная торговля телами, например, вошедшая в обычный "политический" порядок. Она идет от "института заложников", -- но какие там институты, к чему эти фиговые листы! Просто торговля телами (именно телами, а не "душами", ведь политика-то "реальная"!). Если сделка между новыми торговцами живым товаром не успевает состояться -- живой товар превращается в мертвый; набирают новую партию. Одного сорта товар котируется выше, другого ниже... да и всякие бывают операции, самые разнообразные, отнюдь не только мена по головам и косякам.

Эта коммерция называется "политикой". Почему бы ей и не называться, раз принято, как "политика", и такое, например, положение: правительство одной страны объявляет правительствам других: "Я существую, чтобы вас уничтожить. Или я -- или вы. Давайте, поговорим. Чем вы мне посодействуете?". Ему отвечают: "Что ж, поговорим. Конечно, вы существуете для уничтожения нас. Но это ваше дело. Мы в чужие дела не вмешиваемся".

И говорят... о посторонних вещах. Произносят разные слова -- часто старые, под которыми уже нет прежних понятий, да и не может быть. Реальных последствий произнесение слов или не имеет, или имеет какие-то довольно неожиданные. Это в зависимости от местоположения, от храбрости или трусости страны, которая разговаривает с правительством державы, намеревающейся ее уничтожить. "Если вы... такие-сякие, -- вдруг кричит последняя, -- не дадите мне, чего требую, -- не хочу больше разговаривать! Не желаю! И вот увидите!.. Вы меня знаете!".

Противник ничего не знает (что знал, то забыл), но смутно боится потерять "данное", и если очень боится, "любезно идет навстречу...".

5 июля 1920 года, в понедельник, во всех польских газетах было напечатано официальное сообщение правительства (Пилсудского) о том, что Польша борется не против России, а против ее правительства -- большевиков, и должна бороться, т. к. большевики по существу суть враги не только польского народа и государства, но враги (притом сами себя таковыми признающие) и всех других европейских народов и государств. Кончалось воззвание призывом к борьбе до конца за общую свободу ("нашу и вашу вольность").

В августе 1927 года то же правительство того же Пилсудского той же Польши так же официально объявило, что русским людям в Польше запрещается даже словом тронуть дружественную власть большевиков (тех же), под угрозой высылки и закрытия газет. Одновременно, для острастки (или из предупредительности?), выслали в трехдневный срок нескольких человек, ни в чем еще, правда, не замеченных, но неугодных новым "друзьям". А так как друзья этим не удовлетворились, то через самое малое время, по их указаниям, была выслана следующая партия русских "за антисоветскую пропаганду", притом опять ни к какой запрещенной "политике" касанья не имевшая {Я уж не говорю о полпредстве-застенке посреди Варшавы, где чекисты убили польского гражданина Тройкевича и остались "неприкосновенными"...}.

Что же случилось? Ведь люди-то те же самые, те же эмигранты-русские, тот же Пилсудский и те же самые, так же действующие, большевики. И политический строй остался везде как будто тот же. Перемена, очевидно, произошла очень тонкая, на большой глубине, но очень действительная и общая. Не потеря ли это, и здесь, во-первых, памяти и, во-вторых, воображения?

Требовать, чтобы, скажем, Польша вспомнила слишком старую "политику", когда Франция подумать не смела выгнать Мицкевича и польских беженцев, запретить Мицкевичу "антирусскую пропаганду", -- требовать этого просто смешно. Где уж! Но ослабление памяти столь быстрое, на глазах, -- признак весьма грозный. Уж не поколения меняются, -- те же люди переворачиваются, оборачиваются в кого-то, или во что-то, -- другое...

Опускание происходит не везде равномерно, конечно. Если я останавливаюсь на области так называемой "политики" -- то потому, что здесь, на мелочах, виднее, как потеря памяти подбирается даже к потере здравого смысла.

О господах наших беженцах из "Соц. Вестников" я говорить не буду. Эти и осмысленную речь забыли. Услышав, что в Париже на панихиду по 20 убитым в Чека собрались люди "разных политик", -- люди "вообще", -- они залепетали, заповторяли единственные два слова, сохранившиеся у них в памяти: "мо... монархисты. Де... демонстрация. По... мо... мо... нархистам...". Оставим, это пример слишком исключительный, темп падения слишком ускоренный. Но вот обыкновенные наши с-ры. Те же самые люди, "боевая организация" которых не в прошлом веке действовала. Считалась их "красой и гордостью", и слава "героев" жила, не умирая. "В борьбе обретешь ты право свое!" гласил их многолетний лозунг. И вдруг перестал гласить. Уж оказывается, что дело не в "праве", и не в "борьбе", а в какой-то "выжидательной выдержке". Герои-то героями, конечно... вот Ненжессер и Коли тоже герои, притом не "вспышкопускатели"-террористы, вроде Коверды. Лично он заслуживает снисхождения, и хорошо, что Польша запрятала его в вечную тюрьму, а не повесила; но "политически" Коверда вреден, -- нецелесообразен... Сазонов, Каляев -- были они целесообразны? Об этом не говорится, а смутно упоминается, что Коверду можно извинить единственно по младости лет. Ведь подумайте, -- он еще действовал на чужой территории, против "представителя дружественной державы!". Ну, а план с-ровской боевой организации в 11 или 12 году, -- покушения на царя в английских водах? План сорвался по случайности (измена матроса). Да, плотно забыто, совсем из памяти вон; точно и вправду ничего никогда не было...

Объяснить такую новую "политическую" позицию с-ров только и возможно, что физическим угасанием памяти. Ведь не станем же мы их подозревать в соображеньях вроде следующего: при царе, мол, можно, ничего, а большевики -- с ними лучше не шутить, они построже... Если б, с другой стороны, это была сознательная перемена принципов, то и было бы, конечно, заявлено открыто: мы пришли к отрицанию прежних форм борьбы и к ним не вернемся. Отныне право обретается выжиданием.

Ничего такого мы не слышали, а потому ясно: и в этом уголке, в этой маленькой группе людей, происходит тот же процесс ослабления памяти, наряду с потерей воображения.

Я мог бы привести еще длинную цепь примеров, и отнюдь не только из нашего эмигрантского "захолустья". И не только из области, которую ныне зовут "политикой". Грозные знаки перерождения "человеческой" материи -- повсюду, в каждом "случае", т. е. в отношении ко всякому случаю.

Я говорю: "грозные" знаки... Но почему грозные? Почему, спросят меня, это плохо, если все "идеи", вплоть до идеи "человечества", погаснут в уме человечества? Допустим, что оно окажется несколько иным, но вполне похожим на человеческое; но жить без памяти и без воображения очень можно. Еще вопрос, что значит "жить"; прежде уверяли, что это значит "мыслить и страдать"; а если нет? Если просто -- кормиться, драться, плодиться и забавляться? Память и воображенье бесспорно "умножают скорбь". Неужели звание "человека" стоит, чтобы за него держаться при явных невыгодах?

Беда в том, что всегда останутся "атависты", т. е. люди; и непременно они удрученные памятью и воображеньем, полезут к человекообразным с обличеньями, увещаньями, с требованьем "покаяться". Боюсь, что это непрактично, и "пророки" успеха иметь не будут... впрочем, не желая им подражать, я ничего не предсказываю. Я ничего не знаю; я знаю, как пойдет и как будет развиваться далее этот процесс. Он только в начале, хотя можно сказать, что и начало недурно. Для меня, как неисправимого "атависта", хранящего память и страдающего воображением, для меня, ясно видящего абсурдные перебои, опустошенные слова и бессмысленные жесты современности, -- это все, конечно, определенное принижение жизни. Как-никак -- а "гибель" человека... Среди советских обезьян, привезенных в Сухум с научными целями, особенно веселы две, громадные, -- "собакоголовые". Может быть, недалеко время, когда "люди" вступят в переговоры с этими собакоголовыми, или с их отпрысками. И называть будут переговоры "политикой", а то еще как-нибудь. Тогда не вправе ли мы, атависты, сказать: нет, не люди, -- это человекообразные разговаривают с собакоголовыми? Люди погибли.

И все-таки -- вольному воля. Кто, будучи еще человеком, веселой ногой вступает на путь человекообразия, -- оставьте его. Захочет опомниться, сам воротится.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Новый Корабль. Париж, 1927. No 2. С. 20-24 под псевдонимом Антон Крайний.


...выгнать Мицкевича... -- польский поэт А. Мицкевич (1798--1856) с 1829 г. жил в эмиграции.

"Соц. Вестник" ("Социалистический Вестник") -- орган Российской социал-демократической партии, основанный Л. Мартыновым в 1921 г. в Берлине. Выходил по 1940 г. в Париже.

Коверда (Каверда) Борис С. (р. 1907) -- монархист. 7 июня 1927 г. убил в Варшаве советского полпреда в Польше П. Л. Войкова как одного из убийц царской семьи в 1918 г.

Сазонов (Созонов) Евгений Сергеевич (1879--1910) -- член "боевой организации" эсеров, убил 15 июля 1904 г. министра внутренних дел В. К. Плеве. Приговорен к каторге.

Каляев Иван Платонович (1877--1905) -- член "боевой организации" эсеров, убивший 4 февраля 1905 г. московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Повешен.