# О Евангелии-книге

Зинаида Николаевна Гиппиус

В "Зеленой Лампе"

З. H. Гиппиус


О Евангелии-книге

В "Зеленой Лампе"


Гиппиус З. H. Чего не было и что было. Неизвестная проза (1926--1930 гг.)

СПб.: ООО "Издательство "Росток", 2002.


Кто-то спросил: почему кружок "Зеленая Лампа" занимается только литературой? Но "З. Л." с чего бы ни начинала, всегда занимается всем: каждый доклад можно взять с любой стороны: литературной, политической или религиозной. Вот хоть сегодняшний доклад Г. Адамовича: он явно трехсторонен -- Толстой, большевики, Евангелие. И вопрос о Евангелии в нем немаловажен.

Впрочем, религиозных вопросов и в "Зеленой Лампе" следует, по-моему, касаться с осторожностью. Такое время: темы эти сделались особенно ответственными, а эмигрантское наше общество продолжает тут пребывать в состоянии первобытного невежества, просто в безграмотстве. (Не говорю о "спецах" с чисто конфессиональным образованием.) Чтобы понять глубину неведения, достаточно послушать спор, внезапно возгоревшийся меж руководителями и главными сотрудниками "Дней" и "Посл. Нов.". Сухомлин, Милюков, Керенский, Скобцова, чуть ли не Кускова -- все застремились "высказаться" по вопросу... религиозному. И уж действительно, высказались! О социализме и вообще о политике -- не речь, там привычно, там все каждому, про себя, известно. Но вдруг рядом обнаружилась еще религия! Что с ней делать? И что она, пристегивается к социализму, или не пристегивается?

Сотрудники "Дней" из христиан, так сказать, "зарегистрированных" -- держатся в стороне. Со своими услугами они появляются лишь в особо важных случаях. Может быть, и своими делами заняты: измеряют температуру ада или группируют тексты, которыми будут побивать "непримиримых".

Талин из "Посл. Нов.", тоже втравленный в спор, оказался (отдадим ему справедливость) тактичнее многих. Не посягая на рассуждения о вопросе, ему неведомом и неприятном, он лишь отвечал на вполне невинные, но немного наивные религиозно-социалистические выступления г-жи Скобцовой (это -- новообразовавшееся туманное пятно, эсэсы), причем отвечал Талин недурно.

Наконец, на все это, пришел -- Минор. Может быть, и неловко передавать, что сказал Минор, но уж очень художественно: целые 60-е годы восстали из тьмы былого... От всего своего народнического сердца удивился Минор: что, мол, тут такое? Религия? Да наука же объяснила... Вот, гром, например, и молния. Люди не знали, боялись, вот и была религия. А наука теперь объяснила.

Я не думаю, конечно, чтобы в "Зелен. Лампе" нашелся Адамовичу возражатель с громом и молнией. А все-таки предпочитаю сузить мои замечания насчет третьей стороны доклада -- религиозной. То есть, я постараюсь не говорить собственно о религии, о вере, о христианстве, а только о Евангелии как книге, -- в связи с некоторыми положениями докладчика.

Адамович находит что у Толстого отношение к Евангелию было особенное (и, м.б., исключительно верное): Толстой будто бы брал его не толкуя, просто как написано. Не противиться злому -- не противься, подставить левую щеку -- подставляй. Толстой пытался по Евангелию (по "написанному") жить, однако ему это не удавалось. По слабости? Нет. Адамович думает -- потому что по Евангелию вообще нельзя жить. Не такова книга. Толстой дошел лишь до первых отрицаний: отрицаний государства, культуры, искусства, науки, половой любви (т. е. и семьи), всякого насилия (даже над мухами). А если бы он все додумал, дошел до конца, -- то понял бы, что эта книга, -- Евангелие, -- отрицает и разрушает самую жизнь. Без остатка.

Первое положение, будто Толстой не "толковал" Евангелие, -- надо устранить. Очень толковал. Ведь он выбирал из "написанного", одно брал, другое зачеркивал; даже соединял выбранные кусочки в одно, свое, Евангелие. Это ли еще не толкование?

Но Адамович, конечно, не о толстовском Евангелии говорит, а о настоящем. О нем, как о книге, зовущей прочь от жизни, разрушающей жизнь. Тут у Адамовича есть могущественный союзник. Это не Толстой, это Розанов (известного периода). Занимался он Евангелием неотрывно, с мукой, со страстью. Пытался прочесть не только то, что там прямо написано, но и сказанное косвенно. "Роль косвенного громадна везде, -- говорит он. -- А смеем ли мы сказать, что содержание Евангелия обозримо и наглядно, как прибор, поставленный на стол, что там нет косвенного?".

Какая сила пленительного соблазна заключена в этой книге в "униженных в божественности" зовах, -- Розанов отлично знал. Случайно бросил взгляд на какой-то текст -- и вдруг потрясен красотой: "Душа парализуется такой красотой. Перестаешь видеть. Как зачарованный. Ударенное сердце ничего не помнит...".

А любовь, -- "тихий ветер"? Да, да, говорит Розанов, и от этого тихого ветра, "от разрушительной евангельской любви, горы повалились и сравнялись с долами...".

Выводы Розанова и Адамовича здесь сходятся. Но последние ли они у Розанова? Открыв, разрушительную силу Евангелия, он вдруг и всем соблазнам, и открытию своему, закричал: "Не хочу! Не может быть!". И с неимоверной музыкой стал проталкиваться еще куда-то -- дальше.

В этой воле к "дальше" -- весь вопрос. Нельзя останавливаться. Остановишься -- зачаруешься, соблазнишься.

Остановится ли Адамович? Сейчас, насколько можно уловить его волю, он говорит: "Ну, и пусть так. Пусть тихий ветер разрушает жизнь. А тех, кто этого боится, надо предупредить, чтобы они к этой книге не приближались".

В самом деле, какая странная книга! Без малого две тысячи лет люди над ней бьются, -- принимают, отвергают, соблазняются, утешаются, плачут над ней, смеются над ней, бегут прочь, -- и снова возвращаются, снова думают -- и никогда до конца не додумывают...

А что, если она не додумываема и даже недочувствуема, пока длится дление жизни? Розанов видел в этом ее чудесность, но и без веры в чудеса приходится это признать. Источник, невычерпываемый до дна, пока есть кому пить. И как источник никого не поит насильно, так и книга эта только всегда тут, для каждого. Ни малейшего долга нет перед нею: свобода уйти, забыть; и свобода опять вернуться. Не она и дает, -- всякий сам берет, по своей силе, сколько может. Больше сила -- больше возьмет, дальше прочтет. Еще больше -- еще дальше. Думаю, Толстой по всей своей силе взял, не поленился. Много ли, мало ли, но ему во благо. Розанов захватил далеко; до такой страницы дочел, на какой останавливаться нельзя, -- страшно. Он и завопил: не хочу так! Но не убежал, а начал дальше продираться.

Вернемся, однако, к докладу и к его автору. Не лично к нему: дальнейший путь всякого современного человека, подходящего к Евангелию так, как брал его Розанов и берет Адамович, -- определен серьезностью его отношений, его интереса к этой книге. Если интерес случаен, так, "мимо проходил, горстью воду зачерпнул", -- то и небольшое соблазнение не трагично, жизни не разрушит; напротив, легкая "тень вечности" послужит к ее приукрашению. Но если интерес серьезный и достойно-глубокий, если человеку действительно важно то, что он в Евангелии открывает (в докладе Адамовича мы все почувствовали серьезность интереса), -- он на второй странице не остановится; непременно заглянет и на третью, чего бы ему это ни стоило.

Один сибирский мужик сказал: "Небо-то что? Небо в рост человека".

Так и Евангелие: тоже в рост человека. Много имеешь -- много оно тебе и откроется. Но не по закону справедливости; по-иному. Ведь там и такие слова написаны: от имеющего мало -- отнимется и дастся тому, кто имеет много.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Возрождение. Париж, 1928. 27 февраля. No 1000. С. 2. 18 и 27 февраля 1928 г. в "Зеленой Лампе" состоялось собеседование на тему "Толстой и большевизм". Г. В. Адамович произнес вступительное слово. Гиппиус выступила в прениях с сообщением "О Евангелии-книге".

Скобцова (Кузьмина-Караваева, мать Мария) Елизавета Юрьевна (1891--1945) -- поэт, философ, общественно-религиозный деятель.

Минор (Залкинд) Осип Соломонович (1861--1932) -- публицист, эсер. Эмигрировал в 1919 г. В 1920--1922 гг. соредактор газеты "Воля России".

...от имеющего мало -- отнимется и дастся тому, кто имеет много -- Мф. 13, 12; 25, 29.