# У нас, в Париже...

Зинаида Николаевна Гиппиус

Пореволюционные клубы и "детский" шум. - Собрания взрослых "Дней". - Литературный праздник. - Трагическая кончина М. Л. Гольдштейна. - Петербургское утро. - Суд над Мережковским

З. Н. Гиппиус


У нас, в Париже...

(Письмо из Франции)

Пореволюционные клубы и "детский" шум. -- Собрания взрослых "Дней". -- Литературный праздник. -- Трагическая кончина М. Л. Гольдштейна. -- Петербургское утро. -- Суд над Мережковским


З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)

СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003


Сколько ни старайся, совсем от людей в Париже не спрячешься. Можно в новых "пореволюционных" клубах не бывать; все равно, они и "дети" (всякого возраста) -- шумят, о себе напоминают. На собраниях взрослых "Дней" этих "пореволюционников" неутомимо, пристально и жарко все критикуют.

Впрочем "Дни" занимаются больше "отцами, полуперешедшими в стан детей" (как выразился В. Руднев в "Совр. Зап.") и самым, конечно, видным из пореволюционных журналов -- "Новым Градом".

"Новый Град", можно сказать, "отпочковался" от "Совр. Записок". Подлинных детей там гораздо меньше, чем "полуперешедших" отцов, среди которых, постоянных сотрудников "Совр. Зап.", имеется даже один из редакторов этого журнала -- Н. И. Бунаков.

В широкой, довольно неуютной зале Лас-Каз, где происходят собрания "Дней", Бунаков недавно произнес речь, длившуюся около 3-х часов. С этого и началось.

-- Опять на вас нападать будут? -- спросил кто-то из нас Бунакова, когда мы вместе ехали на одно из следующих собраний. Он с доброй и веселой улыбкой махнул рукой:

-- До Рождества будут!

Бунаков -- оратор, как говорится, обаятельный. Однако, если не публика, то сотрудники "Дней", и вообще известная часть русской парижской интеллигенции, не склонна оставить без возражений эту речь. Суть ее, вкратце, такова: коммунисты, благодаря своему, пусть ложному, но целостному миросозерцанью, сумели внушить советской молодежи энтузиазм, который они направили на "социалистическое строительство"; задача эмиграции "переключить" этот энтузиазм, направить соответственно иному, но тоже целостному миросозерцанию. Вот единственно возможная борьба с врагом, -- большевиками, -- и единственная, обещающая успех: силу большевиков не следует приуменьшать.

Чувствуя, что аудитория ждет большей определенности, -- что же делать сегодня? И какой оратор желает видеть Россию послебольшевицкую? -- Бунаков выдвигает Россию "свободных советов"; для борьбы же, т. е. для "переключения" энтузиазма, надо, говорит он, идти в Россию, хотя бы с готовностью там умереть.

Естественно, что эта речь, из уст такого популярного деятеля и нового "новоградца", подняла тучу споров. Большинство, с Керенским во главе, не признает даже и пресловутого "энтузиазма"; если кое-кто возражает против взгляда Бунакова на "советские достижения" и экономику, то уж лозунг "свободных советов", -- некогда лозунг кронштадтского восстания, -- решительно ни в ком не вызывает сочувствия.

Самое любопытное, что новые "пореволюционные" группы строятся на различных, подчас противоположных, базах; но, каким-то чудом, практические выводы у них получаются одинаковые. Например: "Новый Град" объявил своим основанием как-никак, христианство; "Третья же Россия", -- напротив, -- устрояется на почве... ликующего какого-то, человекобожества, идолатрии и борьбы с христианством. Это не мешает обоим течениям друг друга приветствовать, с готовностью "маленькие несогласия положить, при случае, в карман". Очевидно, объявленные "первоосновы" не так важны, как сближающая "пореволюционность", непременными признаками которой служат слова: 1) о "новом человеке", 2) о борьбе с капитализмом и 3) о позиции "лицом к советской молодежи".

Этих именно слов одинаково много и в "Нов. Граде", и в "Тр. России", хотя в первом журнале пишут "отцы", и даже талантливые, а во втором, как будто и настоящие "дети", -- в самом печальном смысле. Лучше бы этому второму журналу "пореволюционными" словами и ограничиться, не "раскрывая баз"; но редактор, Баранецкий, не хочет: усиленно проповедует "новую" религию человека-бога, "могуществу" которого нет пределов: не довольно ли взглянуть кругом -- аэропланы, телефоны, микрофоны...

Я не преувеличиваю. И ведь знаю я этого скромного, мешковатого молодого человека с простым русским лицом. Знаю, что после России (он из крестьян), после всяких ВУЗ'ов, сравнительно недавно вырвавшись за границу, он успел перечитать кучу всяких книг, до серьезнейших исторических и философских. А культурная белизна его -- незапятнана. Ничто не прилипло, будто и не было на свете ни Канта, ни Гегеля, ни Шеллинга... и уж, конечно, не было Нитше, не было Гёте; ни даже Достоевского! Человекобог у него собственный, -- своим умом он до него дошел: так мещанин в Сызрани, сколько лет сидел взаперти и, перед войной, выдумал-таки, сам, -- велосипед... правда, деревянный.

С этим "могущественным" изобретением, с деревянным своим человекобогом, Баранецкий любит выступать и на собраниях. Однотонно, скоро-скоро, невнятно, искренно говорит: не слыша и не слушая, что говорят другие.

Да, говорят... Если бы, в параллель теме "Дней" -- "Что происходит в России?" поставить другую -- "Что происходит в эмиграции?", то пришлось бы ответить (о парижской, по крайней мере): в эмиграции -- "говорят". На недавнем банкете "Совр. Записок" говорили, без перерыва, с десяти часов до двух. И ведь недурно говорили, как подобает, и была тут вся элита, весь цвет русской интеллигенции...

Уже почти в час ночи заговорил Керенский. Какие знакомые, приятные, раскаты голоса, какие знакомые слова: "свобода... борьба... свобода...". От их гипноза, а может быть, от усталости, нарядная зала как бы подернулась для меня легким туманом. Словно не она уже, и все это не теперь... Из глубин памяти выплыл вдруг... далекий петербургский Предпарламент. Тот, который называл несчастный Савинков (грубо, но по существу верно) "предбанником". Ведь, действительно, "баня" уж была затоплена, большевики уже внедрялись медленно, в одно учреждение за другим, завладели штабом, крепостью... а там слова еще лились; и когда, наконец замолкли, поздней ночью, -- половина говоривших была на выходе арестована...

Нет, нет! На выходе нас встретит только ночной воздух Парижа, тень порядливого агента в пелеринке, да цепь мирных огней. А если и говорим мы, если и есть в речах наших, у нас, какое-то "пред", -- это пред... освобождением России. Не один Керенский, -- сегодня, здесь, в Париже, -- видит и верит, что час близок...

Как бы то ни было, юбилей "Совр. Зап." был не обычным собранием, а праздником, и праздником литературным. Литература (не будем скромничать) у нас есть, настоящая русская литература; и то, что она "продолжается", несмотря на тяжкие условия зарубежья, -- достойно гордости и удивленья. Ведь здесь ей быть почти так же трудно, как в СССР. Я подчеркиваю "почти"; с трудностью советских писателей ничто не может сравниться. Наш "отрыв от почвы", о котором так любят говорить, нищенские условия существования издательств и самих писателей, -- что это перед грозным рабством, в котором находятся дух и мысль советских литераторов? Свобода -- условие самого бытия литературы. Не о стеснениях печати речь, конечно. Пушкин мог быть при Николаевской цензуре; его не будет при Сталиных, пусть Москва не беспокоится.

От литературы, от общественных споров, нередко отвлекает меня реальность, трагизм жизни. Жизнь трагична всякая и всегда, но у нас есть счастливый дар -- забывать об этом, привыкать к этому. Лишь иногда вдруг засквозит что-то под налетом привычки, заставит остановиться и задуматься. Недавняя трагическая кончина М. Л. Гольдштейна -- один из таких... случаев? Нет, явлений жизненной трагедии. В Париже она всколыхнула многих, даже не знавших Гольдштейна лично. О смерти, о такой смерти, можно бы сказать многое; но философствования нынче не в моде, и я лишь расскажу, где и при какой обстановке запомнился мне Гольдштейн, этот человек, о котором так единодушно жалеет вся эмиграция.

В давние времена он был помощником С. А. Андреевского, близкого моего приятеля, и Андреевский беспрестанно говорил мне о нем, -- с приязнью, подчас с нежностью: "молодой друг мой... молодой помощник...". Андреевскому не мешало (а может быть, и помогало) то, что Гольдштейн был адвокатом другой формации, не принадлежал к плеяде старых адвокатов-романтиков. Из этой плеяды некоторые не дожили и до XX века; Андреевский (он умер в 18 году) уже после 905 г., заметно старея, начал отходить от дел (или они от него), больше заниматься своей "Книгой о смерти". Но с Гольдштейном оставался в самых теплых отношениях, ценил его, давно занявшего самостоятельное место среди юристов, и, где только мог, его рекомендовал.

Перенесемся на минуту из Парижа в Петербург. Это осеннее утро кажется отделенным от нас, по крайней мере, двумя столетиями; но и двух десятков лет ему еще не исполнилось...

Утро серое, не морозное, -- промозглое и скучное, каковы бывают они в конце сентября. Мы идем, со старым другом, Сержинькой Андреевским, по Литейной; он в теплом пальто, кутается в кашне и горбится. Не любит разговаривать на улицах, и только тогда, когда мы вошли, по отлогим лестницам, в пустоватые, пылью пахнущие залы окружного суда, сказал:

-- Нет, я совершенно спокоен. Молодой друг мой знает свое дело. Вот увидите.

В зале -- скамьи для публики почти пусты. Ранний час, да и мало кто знал о дне этого "литературного" суда.

Направо от нас, глубокая скамья подсудимых занята "преступниками": на ней сидят -- Мережковский, написавший трагедию "Павел I", и Пирожков, эту трагедию издавший. Мережковский обвиняется по 101-й статье в "оскорблении величества" и предан суду сословных представителей. Ему и его издателю грозит год крепости. От предварительного заключения (около 6 месяцев) они были избавлены, благодаря небольшому залогу.

Не правда ли, почти с веселым умилением можно вспомнить теперь о таком суде в России?

Но и тогда он почему-то никого из нас не пугал. Даже знаменитый Крашенинников, про которого говорили, что "от него никто не уйдет", показался мне безобидным и скорее симпатичным. Главный защитник был М. Л. Гольдштейн. А так как в "Павле I" нашли еще какое-то место против православной церкви, то с этой стороны защиту взял на себя другой, -- не припомню, кто.

Уже после обвинительной речи, необыкновенно мягкой (с литературными комплиментами обвиняемому!) Андреевский взглянул на меня, посмеиваясь: "Прямо на мельницу молодому собрату моему... Увидите!".

Гольдштейн говорил очень хорошо и совсем не так, как "отцы" его, романтики (их не мало довелось мне слышать). У него была какая-то прямая, но острая деловитость: может быть, узкая, но убеждающая простота. Положим, тут не было присяжных: но, думается, и перед присяжными он говорил с той же простотой и с тем же успехом.

В ожидании вердикта мы все вышли в соседнюю залу. И тут уж с уверенностью говорили об оправдании.

Ждать пришлось недолго. Оправдание было полное.

М. Л. Гольдштейн почему-то так и остался у меня в памяти связанным с этим серым петербургским утром, хотя мы встречались и раньше, -- и потом, в эмиграции. Утро это кажется мне сном; а вот и М. Л. Гольдштейн ушел в сон. Засыпая, вольно уходя в сон невозвратимый, он только возвращения и боялся: "Я знаю, вы будете спасать меня. Не спасете".

Но мне-то кажется, что где-то, -- не здесь, -- он все-таки спасется.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Сегодня. Рига, 1932. 24 декабря. No 356. С. 2.

"Дни" -- парижский журнал под редакцией А. Ф. Керенского, выходивший с 1928 по 1933 г.

Руднев Вадим Викторович (1879-1940) -- журналист. Эмигрировал в 1919 г., один из основателей журнала "Современные Записки" (1920-1940).

"Новый Град" -- религиозно-философский журнал, выходивший в Париже в 1931-1939 гг.

"Третья Россия" -- журнал издавался в Париже под редакцией П. С. Боронецкого в 1932-1939 гг.

Банкет "Совр. Записок" -- банкет журнала "Современные Записки" состоялся 30 ноября 1932 г. в зале Сен-Дедье. Выступали: Б. П. Вышеславцев, В. Е. Жаботинский, Б. К. Зайцев, А. Ф. Керенский, П. Н. Милюков, Д. С. Мережковский, Н. А. Тэффи, В. Ф. Ходасевич и др.

Гольдштейн Моисей Леонтьевич (1868-1932) -- журналист, юрист. Эмигрировал в 1918 г., работал в редакции газеты "Последние Новости". Покончил с собой в Париже.

Мережковский, написавший трагедию "Павел I". -- Отпечатанный тираж драмы Мережковского "Павел I" был конфискован в 1908 г. Суд над автором и издателем Михаилом Васильевичем Пирожковым состоялся 18 сентября 1912 г.