# Брак писателя

Зинаида Николаевна Гиппиус

Какой должна быть идеальная жена писателя? - Встречи с женами Достоевского и Толстого. - "Добра жена". - Не жизнь, а житие. - Семейная трагедия Толстых. - Несчастный брак Пушкина. - Любовь Тургенева

З. Н. Гиппиус


Брак писателя

Какой должна быть идеальная жена писателя? -- Встречи с женами Достоевского и Толстого. -- "Добра жена". -- Не жизнь, а житие. -- Семейная трагедия Толстых. -- Несчастный брак Пушкина. -- Любовь Тургенева


З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)

СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003


В наше время всевозможных анкет никому, однако, не пришло в голову поставить вопрос: какой должна быть, в идеале, жена писателя, большого писателя? И какие из жен замечательных писателей к идеалу приближались?

Правда, идеал здесь, как всякий идеал, вообразить трудно. Правда и то, что вопрос, поставленный в виде анкеты, мог бы напомнить отчасти известную сказку: как царь, сидя под окошком девичьей светлицы, слушал речи девушек:


Если-б я была царица,

Третья молвила девица...


Вряд ли, впрочем, много найдется современных девушек, которые, думая о будущем муже, хотели бы видеть его известным писателем. А если б и нашлись такие, то, наверно, ни одна не скажет, какой она будет ему женой, да и не знает, какая писателю нужна.

В самом деле -- какая? Беззаветно преданное женское существо, нянька, любящая кухарка, словом -- самоотверженная "служительница гения"? Многие думают так, прибавляя служительнице украшающие названия "опоры", "подруги", "утешения" и т. д., что дела не меняет. Служительница -- еще лучшая жена, это бесспорно. Однако идеал ли это? Говоря откровенно, мы и в воображении не можем себе представить ни идеальной жены для выдающегося, большого писателя, ни идеального для него брака.

Другое дело брак удачный, брак "счастливый"... более или менее. Я говорю, конечно, о браке "счастливом" для писателя в его цельности, т. е. для него -- человека и для него -- художника. Примерами писательских браков, и удачных, и неудачных, можно бы заполнить целую книгу, -- даже если б ограничиться только русскими писателями. Поэтому остановимся лишь на некоторых.

Два имени вспоминаются: самого несчастного и самого "счастливого". Это не Толстой и не Достоевский. Я назову их ниже, но сначала -- несколько слов о Софье Андреевне Толстой и Анне Григорьевне Достоевской.

Мне довелось видеть обеих. Анну Григорьевну мы встречали в 90-х годах у Полонского. Уже немного расплывшаяся пожилая женщина, в наколке, молчаливая, с добрым и настойчивым выражением глаз. Дочь ее говорила много, подчас остроумно, всегда зло. В ней чувствовалось то, что французы называют "aigreur" {язвительность (фр.).}. Ее бледное, некрасивое лицо напоминало, вероятно, лицо Федора Михайловича {Люб. Фед. Достоевская пробовала себя впоследствии на писательском поприще: издала (под псевдонимом) роман, заглавия которого я не помню: потом, кажется, воспоминания об отце. Умерла она в первые годы эмиграции, в Италии, если не ошибаюсь.}.

Анна Григорьевна со скромным достоинством несла свое звание "вдовы великого писателя", никогда как будто о том не забывая. Кстати: в эти же годы, у Полонского, встречали мы и другую "знаменитую вдову" -- вдову гр. Алексея Толстого. Она была не похожа на Анну Григорьевну, а скорее на некую "вдовствующую императрицу": так царственно проста, и даже некрасивость ее была какая-то царственная. Ал. Толстой встретил ее впервые "средь шумного бала, случайно", в маскараде, где "тайна ее покрывала черты" (маска). Но все-таки это уже было coup de foudre {любовь с первого взгляда (фр.).}. Не видав еще ее некрасивого лица, он сомневался: "Люблю ли тебя, я не знаю... Но кажется мне, что люблю...". А увидав, скоро убедился, что да, любит. К ней же, через годы, написано и: "В отлива час, не верь измене моря, оно к земле воротится, любя...". Вот брак, который, наряду с браком Баратынского (да и Тютчева) стоит отметить. Но это завело бы нас слишком далеко.

В начале столетия А. Гр. Достоевская уже одна: дочь ее оставила, поселилась отдельно, сын тоже: его поглотила страсть к лошадям (страсть с младенческого возраста, как упоминается в дневнике матери). Но А. Г., казалось, не чувствовала себя ни особенно несчастной, ни особенно одинокой в большой своей квартире на Фурштадской. Дети не были для нее тем, чем были для С. А. Толстой, носившей в душе какой-то монолит, что-то громадное, где в неразрывном единстве пребывали и муж, и дети. У Анны Григорьевны другая душа. Достоевский спрашивал: если жениться -- взять ли "умную", или "добрую"? И выбрал добрую. Добрая и положила всю душу, без остатка, на него -- одного.

К нему, человеку, она подошла через "великого человека"; притом, -- не случайно! -- через физическое, конкретное касанье к его дару: знакомство началось с "Игрока", написанного под его диктовку. И физическое, плотское отношение к созданиям Достоевского осталось у жены его на всю жизнь. Одна, без детей, в пустой своей квартире, она продолжала жить той же благоговейной, любовной заботой о плоти произведений своего великого мужа: вся была в его письмах, в хранении каждой бумажки и в деле издания его книг. Начала издавать еще при нем, толчок дало, конечно, бедственное положение Достоевского и практическая сметка жены; но главной осталась любовь к его книгам. После смерти Достоевского издания стали приносить большой доход. Насколько радовало это А. Г. -- не знаю; во всяком случае, внутренно жила она не этим, а именно делом любви к тому, во что проникнуть, может быть, не могла, но что осязала, как великое.

По дневнику А. Г. (издан ли он в полноте?) видно, что жизнь ее, при человеке с характером Достоевского, была не жизнью, а "житием". Он любил ее; но "влюблен", конечно, не был никогда. Влюблен он мог быть скорее в такое страшное -- и низменное -- существо, как Аполинария Суслова (приукрашенная Полина в "Игроке"). Совсем ли он был свободен от этой едкой влюбленности, диктуя "Игрока" молоденькой стенографистке? Не думаю. И уж если где видеть руку Божью, то, конечно, в своевременном ниспослании Достоевскому этой милой девушки. От Сусловой, уже 40-летней, не спасся юный В. В. Розанов. Но Розанову, пожалуй, и следовало пройти годы испытания, когда ежедневно смешивал он, умываясь, теплые слезы с холодной водой. В свое время послано было избавление и Розанову. Старуха бросила его, хотя развода так Розанову нужного, ни за что не давала -- только по злости.

Я не могу удлинять моего очерка еще этой "женой". Скажу лишь, что стоит раз взглянуть в глаза Сусловой, уже старческие, чтоб поверить и в каждодневные слезы розановские, и в утопившуюся воспитанницу старухи, и во многое другое... вплоть до возможной влюбленности Достоевского. Не между "умной" и "доброй" пришлось ему выбирать, а между злой и доброй. Благо нам, что он выбрал добрую. Анна Григорьевна -- из тех "лучших" жен, хранительниц и "служительниц гения", в браке с которыми великие люди находят возможное для них "счастье".

Брак Толстого -- того же типа, только совершеннее. Он и был в течение многих лет счастливейшим. Толстой не только любил Софью Андреевну, он был и влюблен в нее, до старческих лет, притом в нее одну. А С. А. -- из лучших -- лучшая жена, подруга, "нянька таланта". Трагический конец этого брака обусловлен самим его совершенством в связи с исключительными личными свойствами и мужа, и жены. Толстой не был, сам, в меру своего писательского дарования. Оно росло, но и он рос; рос -- и перерос его. Вверх или в сторону пошел этот рост "человека", -- не будем сейчас разбирать. Факт тот, что человек-Толстой и писатель-Толстой перестали совпадать, как совпадали раньше. Этого постигнуть С. А. не могла. Она-то была уже на последней, высшей точке своего развития, очень гармонического, начало которому положил муж. Она и шла за ним, с ним, но -- ее путь кончался там, где еще не кончался путь Толстого. Идти все-таки за ним? Без своего пути, -- идти чужим? Слабая женщина так, вероятно, и поступила бы. Но С. А. женщина не слабая. И она бросилась в борьбу.

Святая борьба: ведь С. А. ведет ее за свои высшие, последние ценности, за мужа, гениального писателя, который сам же возрастил ее душу, ее силу и дал ей детей, пребывающих в сердце нераздельно с ним. Но борьба не могла не кончиться трагически, так как С. А. боролась вслепую: только любя, но не постигая самого появления нового Толстого.

Она в борьбе не победила. Но не победил и он. Вернее же всего, -- поймут ли это когда-нибудь? -- что оба они вышли из борьбы победителями. Чертков... он только несчастная и печальная деталь этой великой трагедии. Его, однако, нельзя смешивать с толстовцами (немало их пришлось мне перевидать!) -- он стоит особняком. Впечатление производит отталкивающее, и разгадка проста: это фанатик собственного "подвига", не выходящий из преклонения перед его величием. Жертвы, которые он принес "идее", не могли ему не казаться громадными, так как он продолжал высоко оценивать все, от чего отказался: положение, состояние и т. д. Отсюда, естественно, и злоба его к "непонимающим", и подколодное смирение, и грубая жестокость в борьбе с "врагами" вроде С. А., и беспощадная требовательность к другим, вплоть до самого создателя "идеи" -- Л. Толстого.

Увы! Еще до сих пор приходится порой защищать Софью Андреевну если не от Черткова, то от ее собственных детей, перед ним не устоявших некогда. Между тем облик этой цельной, любящей женщины и матери, казалось бы, ясен теперь. Не "идеальная" жена, конечно, -- идеал, мы говорили, и вообразить трудно, -- но та из "лучших", к типу которых принадлежит и А. Г. Достоевская (в бледном отпечатке). Эти лучшие жены и создают наиболее счастливые, -- или наименее несчастные -- браки замечательных людей, великих писателей.

Кто будет спорить, что самым несчастным, в прямом смысле, оказался -- брак Пушкина? В погибельном конце этого брака бессмысленно было бы винить жену. Это брак равно несчастный для обоих. Она не годилась для гения; а он не годился для нее, что доказал ее вполне счастливый второй брак. В трагическом конце или виноваты оба, или не виноват никто, хотя конец этот -- не случайность...

Есть большой писатель, с моей точки зрения -- "счастливейший". Но я едва решаюсь назвать имя, так спорно его счастье в глазах большинства. Однако нет сомнения, что никто не переживал любовь-влюбленность к женщине так полно, остро, длительно, и ничье дарованье не отразило любовь с такой своей глубиной и особым сиянием. А женщина не была из "лучших" жен: она совсем не была женой, потому что и брака, в обыкновенном смысле, не было.

Я говорю о Тургеневе. Для него в его цельности, т. е. для него человека-писателя, такая любовь была воистину счастливейшей. И, пожалуй, его судьба есть лучшее, что можно пожелать большому писателю.

Но ведь "брака" не было? Ни брака, ни семьи, ни заботливой няньки таланта, лучшей из жен? Или замечательному человеку, большому писателю, для которого жены идеальной и придумать невозможно, -- лучше оставаться без всякой, даже самой хорошей?

Этого я не знаю. Я только ставлю вопрос, как и первый, -- об "идеальной" жене. Пусть решают их другие, если могут.

Пока же нет решений, мы должны преклониться перед женами все-таки лучшими, перед Софьей Андреевной Толстой, Анной Григорьевной Достоевской и многими другими, им подобными; перед женами-хранительницами избранных сосудов -- великих людей.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Сегодня. Рига, 1933. 27 августа. No 236. С. 2.

Если б я была царица... -- А. С. Пушкин. Сказка о царе Салтане... (1831).

Достоевская Людмила Федоровна (1869--1926) -- беллетристка, дочь Ф. М. Достоевского. На сборник ее повестей "Больная девушка" В. В. Розанов написал рецензию "Первый дебют" (Новое Время. 1911. 3 апреля). Имеется в виду также книга "Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской" (М.; Пг., 1922), сокращенный перевод книги, вышедшей в Мюнхене в 1920 г. на немецком языке.

"средь шумного бала, случайно" -- из одноименного стихотворения А. К. Толстого (1851).

"Люблю ли тебя, я не знаю..." -- там же.

"В отлива час..." -- ср. стихотворение А. К. Толстого "Вздымаются волны как горы..." (1866).

По дневнику А. Г. -- "Воспоминания" А. Г. Достоевской (1846-1918) были опубликованы в 1925 г. "Дневник" за 1867 г. издан в 1973 г.