# Катрин

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. Н. Гиппиус


Катрин


З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)

СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003


...Кажется, что во сне, а сердцу больно, как наяву.

Карамзин


Катрин проходила по жизни, как по сну. Впрочем, и по снам она проходила, как по жизни. Была в снах легкая, быстрая, упрямая, то веселая, то сердитая -- совсем как наяву...

В раннем детстве даже не отличала снов от яви. Куда девался ежик? Мама в саду его поймала, обещала подарить... Ей объяснили, что это она видела во сне, что "вправду" ни мамы в саду, ни ежика не было. Не понимала. Сердилась. Упрямилась.

Упрямство в ней так и осталось. Что-то от связи снов с явью тоже осталось. Рано пристрастившись к чтению, она встречалась теперь в снах с людьми, которых не видала в жизни -- знала из книг. Только случалось с ними не совсем то, что в книге: среди них была Катрин, и она требовала, чтобы все было по-иному, "по-лучшему". Колдун из "Страшной мести" опомнился, каялся, его прощали. Начальник Акакия Акакиевича дарил ему новую, теплую шинель. Словом, чтобы все "по-справедливому". Если кто-нибудь не хотел -- Катрин, грозила уйти и уходила -- просыпалась.

Наяву она тоже хотела все "по-справедливому". Это слово нашла (и уже не забывала), когда над ней самой стряслась "несправедливость". Случайная подруга, девочка Лида, тайком добыла какую-то грязную книгу (Катрин книги и не видела), списала оттуда неприличные стихи, а когда список нашли у нее под матрасом -- солгала, что это Катрин ей диктовала. И все поверили Лиде -- все, все, как ни плакала бедная Катрин, уверяя, что неправда. Было ужасно -- целых два дня. И только он один, -- папа -- вернувшись из отлучки, все изменил: сразу поверил Катрин, по первому слову увидел, что к ней несправедливы. Потом и другие увидели, но уж когда объяснилось; а важно ведь сразу видеть правду, сразу верить. Катрин, в несчастные дни свои, все хотела "уйти", совсем, как уходила из снов. Ей бы помнить, что есть он, отец (недаром же она так любила его); он -- есть, и он навсегда справедливый.

Когда отец умер -- Катрин заболела и так долго была больна, что и мать, и тетя Софи (папина сестра), стали за нее бояться: ослабела, совсем перестала спать. Только в Финляндии, куда увезла ее тетка, начала приходить в себя. И раз утром улыбнулась тете: "А я и сегодня видела папу. Живой". Хотела еще сказать, но не сказала, про себя опять подумала, отчетливыми словами: "Я его прежде только днем видела, а теперь ночью буду. Вот и все равно".

Училась дома. Кончив уроки -- читала. Никто не следил за ней теперь, мать находила в ней странности, но предпочитала ее не трогать: это пройдет. И Катрин, еще девочка, жила по-своему. Свободно перечитала всю отцовскую библиотеку. Когда чувствовала, что не понимает, -- боялась. "Ну, потом увижу. Надо все узнавать".


* * *


Мать позвала Катрин. Тут была и тетя Софи. "Ты уж большая девочка. Мы решили тебе сказать... Скоро в дальний путь. Потому что... ты знаешь Никиту Васильича. Это такой друг. И тебя так любит. У него дела во Владивостоке. А я... мы решили с ним пожениться".

Катрин не произнесла ни слова. Вздохнув, мама прибавила: "Там и тебе будет хорошо, ты увидишь. У тебя будет новый...". Катрин не дала кончить: "Нет, нет. Подожди, мама, не говори. Нет, я ничего. Пусть ты и Никита Васильич... я не знала, но ничего. Только я не поеду. Не буду с вами. Я лучше уйду". "Куда? -- изумилась мама. -- Где же ты будешь жить?".

Катрин долго задумалась: где, в самом деле? Но тотчас улыбнулась, взглянула на тетю Софи: "У тети буду. Тетя, ведь вы хотите? Да? Там я все равно не буду".

В конце концов, так оно и вышло.

Тетя Софи, когда началась война, уехала с Катрин и с маленькой дочкой своей Гретой, -- в Швецию, к дальней родне. А потом, после, они основались в Милане.

Катрин, с годами, все больше напоминает тете Софи любимого брата, но чем? Она похожа на прежнюю девочку: тонкая, черномазенькая, с быстрыми движениями. Тетя Софи нежно любит ее; подолгу задумывается над ее "странностями": "Ведь взглянуть -- будто, как и все. Книгами, правда, уж очень занята, лекции какие-то вечно... Но и веселая. Сколько людей видит, со всеми мила, -- а ни тени кокетства. Что-то в ней замороженное. Никого, пожалуй, не любит. Отца любила, теперь на других не хватает".

Может быть, и так. Катрин никогда не говорит с тетей Софи о "своем", о том, что в книгах ищет, что в жизни находит и узнает. Знает уж много; с каждым днем узнает больше, и все такого... нестерпимого.

У ворот виллы -- сторожка; в ней живет "Миша хромой": отбился когда-то от добровольческой армии, везде плутал, оказался в Милане и как-то прижился в теткином доме, садовником. Часто идет Катрин или к сторожке, или туда, где Миша под акациями копается. Молчат; а то заводят обычные разговоры, все о том же -- о несправедливости. Миша так хорошо все понимает, что и объяснять нечего: "Я, Катерина Александровна, вашей заботой сам болел. Мальчишкой, по пятнадцатому году, как сбег в армию, -- что я был, ничего не видавши, без понятия, конечно; зато уж потом -- навидался". "Все-таки, Миша, убивать побежали". "Ну, это... я ничего. Не отдавать же дьяволам. Да только и наши... офицерье это... и кутят, и меж собой не согласны. Сейчас видать -- не будет толку. Другие, конечно... да разве им верили?". "Не верили? А потом как было", -- жадно расспрашивала Катрин.

Вдруг она сказала: "Давайте, Миша, уйдем с вами и будем всем говорить, что так нельзя, что они плохо живут, надо по-другому. Вы про себя расскажете, а я... я, правда, сама ничего не видала, да я понимаю". Миша не удивился, но покачал головой: "Такой народ повсюду... Пойти -- отчего не пойти. А только мы с вами, Катерина Александровна, эдак бел-свет не исправим. Хорошо, коль вам, либо мне одна душа поверит. А одну-то душу и так повстречать можно".

-- Одну? -- задумчиво повторила Катрин. -- Это вы верно, Миша. Мне хоть одну бы... А то живу будто даром, ни на что не пригодная. Понимаете, Миша?

Миша понимал. Катрин замужем.

Тетя Софи прийти в себя не могла, когда Катрин объявила, что выходит за графа Джулио Мадженти.

-- Да почему за него? Да ведь он гораздо старше тебя? И вы едва две недели знакомы! Ты все где-то витаешь, а ведь надо разузнать о нем. Кажется, состоятельный, но и ты не бесприданница. Ах, Катрин, не знаешь ты итальянских мужей. О чем разговаривать с ним будешь.

-- Мы уж разговаривали. Он мне о войне рассказывал...

Тетка махнула рукой.

-- Делай, как хочешь, упрямица. Тебя не разберешь. Могла бы все-таки подумать. Ведь тебе не тринадцать лет.

-- Отчего, тетя? Я всегда одинаковая. А что ж думать. Там, потом, виднее будет.

Представительный Джулио Мадженти занимал в Риме видное и, как говорили, влиятельное положение. "Не знаешь ты итальянских мужей", -- говорила тетя Софи. Катрин не знала, -- да и не узнала, не поняла, хотя в Джулио много было от такого мужа. В римском "обществе" она откровенно скучала; своеобразных условностей этого общества и не приметила; если ее видели на прогулке, или в музее с кем-нибудь вдвоем, хотя бы со старым миланским знакомым, -- недоумевала, почему Джулио недоволен? Впрочем, с Джулио бывало и хуже: он вдруг сходил с ума. Раз, когда закричал: "Я тебя убью", Катрин бросилась за доктором. Да и потом искренно считала эти припадки ревности -- болезнью (ведь ранен был!). И когда они случались (теперь все реже) -- кротко успокаивала его, гладила по голове: "Не бойся, это сейчас пройдет". Оно и действительно проходило, без дальнейших объяснений.

Ближе сошлась Катрин с семьей профессора Андреа Марколетти, давнего друга Джулио. Джулио не раз говорил, что их дружба "спаяна кровью": вместе были на войне, и Андреа вынес его, раненого, из огня. Катрин любила этот рассказ: как хорошо сделал Андреа и как хорошо, что Джулио это помнит и верит дружбе, хотя они такие разные: Джулио занят своими ответственными делами, а Марколетти весь в своих лекциях, в книгах (у него большая библиотека -- радость Катрин).

Живут скромно; пожилая синьора Ванда отдала себя сыну: Гвидо с юности параличный, без ног, его возят в кресле.

Рим... В него Катрин влюбилась с первого дня. В какой? В весь сразу, и даже в Рим всех времен: ведь Тибр, он и сегодня тот же Тибр "всех времен". Только Рим "людской", как она говорила, и сегодняшний -- отделяла: не нравился. Знала его хорошо -- от Джулио: он как раз в этом Риме жил, действовал и о нем постоянно рассказывал. Слушала молча, сдвинув темные брови; порой становилось тошно, хотелось уйти, не слушать... нет, надо все знать. И еще знать -- не спрашивая! -- что думает сам Джулио. Но этого она не знала.


* * *


Катрин все еще похожа на девочку: такая же худенькая и так же косы вокруг головы. Только веселость стала терять последнее время. Сердце в ней тяжелеет, и словно каждый день падает на него еще одна свинцовая капля. Катрин нетерпеливо сердится, не хочет думать. Ах, все равно ничего нельзя понять. И другие не понимают. Но вот это могли бы, наверно могли бы, что живут как не надо, -- надо по-другому.

Из маленькой верхней лоджии (Катрин очень ее любит) виден почти весь Рим: и черно-зеленые деревья вилл меж остриями церквей, и шапка Петра. Но сегодня -- а вечер такой нежный, такой прозрачный -- Катрин смотрит рассеянно, без радости, и на милый Рим в желто-розовом закате. Скучно... или что? Никогда не вспоминает прошлого: что от него осталось -- почему тетя Софи? Она далеко, в неуютном Париже. А Маргарита уж большая, учится в консерватории...

Да что ей, Катрин? Она здесь, в Риме. Одна.

Одна? Вот подъехал бесшумный автомобиль (ей видно из лоджии). Это Джулио.

Сошла вниз, к обеду, приветливая, как всегда. Сразу заметила, что муж хмурится. "Ты чем-нибудь озабочен?" -- спросила, когда подали кофе. "Да. Неприятно". Помолчав, прибавил: "Андреа должен быть выслан".

-- Что? Марколетти? Куда? Зачем? А синьора Ванда? А Гвидо?

-- Ах, точно, ты во сне живешь, -- поморщился Джулио. -- Ведь знаешь, как обстоят дела. Они евреи. Андреа и родился в Риме, но происхождение у него и у жены -- еврейское.

Катрин, бледная, молчала. Джулио закурил сигару.

-- Очень мне жаль, это зарез для них. Средств нет, параличный на руках, жена. Куда он поедет? В Америку? Во Францию? А что там делать? Чему ты смеешься?

Катрин не смеялась, только улыбалась.

-- Я о тебе думала. Ведь ты же не потерпишь... постой, я знаю, другие все терпят. А ты не можешь, тебе нельзя, чтобы к твоему Андреа... такая несправедливость. Вот и пригодилось такое положение... как ты сам говорил -- влиятельное. Вот и пригодилось.

-- Ты хочешь, чтоб я за Андреа хлопотал. Нет, право, ты как во сне, carina {дорогая (ит.).}. Сообрази: ведь это общее распоряжение правительства. Если бы я даже мог... ну, задержать, отсрочить высылку -- всякие шаги мои будут риском: вернее, что ничего не добьюсь, собственное же мое положение пошатнется.

-- Пошатнется? Так что ж? Я не понимаю.

С Джулио вдруг соскочила вся его сдержанность. Слишком медленно изменяла его жизнь с Катрин. В нем проснулся давний Джулио, простой, страстный, честолюбивый.

-- Pazza, pazza! {Сумасшедший, сумасшедший! (ит.).} -- закричал он, бросая недокуренную сигару. -- Чтоб из-за женского каприза я испортил свою и твою жизнь.

-- Моя не испортится. Сядь, успокойся, я не капризна.

Джулио сел.

-- Вижу, ты просто не поняла. Мне жаль Андреа, но как же быть? Я должен думать о себе и о тебе.

-- Да, подумай. Если ты Андреа не поможешь, не попытаешься помочь, во что бы то ни стало -- мне здесь нечего делать. Уеду с ними.

Сказала с таким холодом и таким новым тоном, что Джулио еще не слышал его от своей кроткой Катрин и растерялся. Тотчас опомнился, впрочем, что за нелепости? Хотел закричать или рассмеяться, -- она остановила:

-- Это не все. Если и согласишься, но ради меня, а не сам поймешь -- я все равно от тебя уйду. Вот заранее говорю -- и так будет.

Вышла из комнаты, быстрая, легкая -- словно и на сердце тяжести уже не было.


* * *


Андреа Марколетти еще в Риме. Высылка его пока задерживается. Катрин уехала в Париж. Сказала, впрочем, что вернется... может быть.


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Последние Новости. Париж, 1939. 12 августа. No 6711. С. 2.

Рассказ продолжает тему, начатую в рассказе "Несправедливость".

"Страшная месть" -- повесть из второй части "Вечеров на хуторе близ Диканьки" (1832) Н. В. Гоголя.

Начальник Акакия Акакиевига -- имеется в виду повесть Н. В. Гоголя "Шинель" (1842).

...шапка Петра... -- речь идет о куполе собора св. Петра в Риме (строился в 1506--1614 гг.), главный архитектурный акцент в панораме города.