# Стихотворения

Виктор Гюго

Альбрехту Дюреру

"Когда все вишни мы доели..."

"Надпись на экземпляре "Божественной комедии"

Mugitusque boum

У ночного окна

Затмение

"Я видел глаз тельца..."

Искупление

Народу

Форты

Наполеон III

Перевод Бенедикта Лившица

Виктор Гюго


Стихотворения


----------------------------------------------------------------------------

Перевод Бенедикта Лившица

В. Гюго. Стихотворения

М., "Детская литература", 1990

----------------------------------------------------------------------------


Альбрехту Дюреру

Когда все вишни мы доели...

Надпись на экземпляре "Божественной комедии"

Mugitusque boum

У ночного окна

Затмение

Я видел глаз тельца

Искупление

Народу

Форты

Наполеон III


АЛЬБРЕХТУ ДЮРЕРУ


В густых лесах, где ток животворящей мглы

Питает крепостью древесные стволы.

Не правда ль, сколько раз, добравшись до просеки.

Испугай, побледнев, поднять не смея веки.

Ты ускорял, дрожа, свой судорожный шаг,

О Дюрер, пестун мой, о живописец-маг!

По всем твоим холстам, которым мир дивится,

Нельзя не угадать, что взором духовидца

Ты ясно различал укрывшихся в тени

И фавнов лапчатых, и лешего огни,

И Пана, меж цветов засевшего в засаду,

И с пригоршней листвы бегущую дриаду.


Ты в лесе видел мир, нечистый испокон:

Двусмысленную жизнь, где все - то явь, то сон.

Там - сосны льнут к земле, здесь - на огромном вязе

Все ветви скрючились в замысловатой вязи,

И в чаще, движимой, как водоросль на дне.

Ничто не умерло и не живет вполне.

Кресс тянется к воде, а ясени на кручах

Под страшным хворостом, в терновниках ползучих

Сгибают черных стоп узластые персты;

Лебяжьешеие глядят в ручей цветы,

И, пробужденное шагами пешехода.

Встает чудовище и, пальцами урода

Сжимая дерева широкие узлы.

Сверкает чешуей и мечет взор из мглы.

О прозябание! О дух! О персть! О сила!

Не все ль равно - кора иль кожа вас покрыла?


Учитель, сколько раз я ни бродил в лесах,

Мне в сердце проникал тебе знакомый страх.

Чуть дунет ветр, и я увижу, как повисли

На всех ветвях дерев их сбивчивые мысли.

Творец, единственный свидетель тайных дел,

Творец, который все живущее согрел

Сокрытый пламенем, он знает: не случайно

Я всюду чувствую биенье жизни тайной

И слышу в сумраке и смех и голоса

Чудовищных дубов, разросшихся в леса.


* * *


Когда все вишни мы доели,

Она насупилась в углу.

- Я предпочла бы карамели.

Как надоел мне твой Сен-Клу!


Еще бы - жажда! Пару ягод

Как тут не съесть? Но погляди:

Я, верно, не отмою за год

Ни рта, ни пальцев! Уходи!


Под колотушки и угрозы

Я слушал эту дребедень.

Июнь! Июль! Лучи и розы!

Поет лазурь, и молкнет тень.


Прелестную смиряя буку,

Сквозь град попреков и острот

Я ей обтер цветами руку

И поцелуем - алый рот.


Надпись на экземпляре "Божественной комедии"


----------------------------------------------------------------------------

Перевод Б. Лившица

Виктор Гюго. Собрание сочинений в шести томах. Том 6.

Библиотека "Огонек"

М., "Правда", 1988

OCR Бычков М. Н. mailto:bmn@lib.ru

----------------------------------------------------------------------------


Однажды вечером, переходя дорогу,

Я встретил путника; он в консульскую тогу,

Казалось, был одет; в лучах последних дня

Он замер призраком и, бросив на меня

Блестящий взор, чья глубь, я чувствовал, бездонна,

Сказал мне: - Знаешь ли, я был во время оно

Высокой, горизонт заполнившей горой;

Затем, преодолев сей пленной жизни строй,

По лестнице существ пройдя еще ступень, я

Священным дубом стал; в час жертвоприношенья

Я шумы странные струил в немую синь;

Потом родился львом, мечтал среди пустынь,

И ночи сумрачной я слал свой рев из прерии,

Теперь - я человек; я - Данте Алигьери.


Июль 1843 г.


----------------------------------------------------------------------------

Бенедикт Лившиц. Французские лирики XIX и XX веков.

Л., "Художественная литература", 1937

Scan ImWerden

OCR Бычков М. Н.

----------------------------------------------------------------------------


MUGITUSQUE BOUM


Мычание волов в Вергилиевы годы,

На склоне дня среди безоблачной природы,

Иль в час, когда рассвет, с полей прогнавши мрак,

Волнами льет росу, ты говорило так:

- Луга, наполнитесь травою! Зрейте, нивы!

Пусть свой убор земля колеблет горделивый

И жатву воспоет средь злата хлебных рек!

Живите: камень, куст, и скот, и человек!

В закатный час, когда в траве, уже багряной,

Деревья черные, поднявшись над поляной,

На дальний косогор, как призраки, ползут,

И смуглый селянин, дневной окончив труд,

Идет в свой дом, где зрит над кровлей струйку дыма,

Пусть жажда встретиться с подругою любимой,

Пускай желание прилгать к груди дитя,

Вчера лишь на руках шалившее, шутя,

Растут в его душе, как удлиненье тени!

Предметы! Существа! Живите в легкой смене,

Цветя улыбками, без страха, без числа!

Покойся, человек! Будь мирен, сон вола!

Живите! Множьтеся! Бросайте всюду семя!

Пускай? куда ни глянь, почувствуется всеми,

При входе ли в дома, под цвелью ли болот,

В ночном ли трепете, объявшем небосвод -

Порыв безудержный любить: в траве ль зеленой,

В пруде ль, в пещере ли, в просеке ль оголенной,

Любить всегда, везде, любить, что хватит сил,

Под безмятежностью темнозлатых светил.

Заставьте трепетать уста, крыла и воздух,

Сердцебиения любви, забывшей роздых!

Лобзанье вечное пускай лежит на всем,

И миром, счастием, надеждой и добром,

Плоды небесные, подите вниз, на землю!


Так говорили вы, и, как Вергилий, внемлю

Я вашим голосам торжественным, волы,

И нежит лебедя - вода, скалу - валы,

Березу - ветерок, и человека - небо...

О, естество! О, тень! О, пропасти Эреба.


У НОЧНОГО ОКНА


I


Златые иглы звезд сверкают меж ветвями,

Лоснистая волна тяжелыми струями

Бьет в океанский брег;

Порою облака проносятся, как птицы,

И ветер шепчет слов бессвязных вереницы,

Как спящий человек.


В природе все течет, как из раскрытой урны:

Огонь преходит в дым, и в пену - вихорь бурный,

Все - мимолетный миг.

Что можно взять, держать и сохранить навеки?

Летит за часом час, и с каждым часом некий

Мы видим в мире сдвиг.


Где неподвижность звезд в сей движущейся тайне?

Что - небо зримое, действительно ль бескрайне

И вечно ли оно?

Над нами россыпь солнц всегда ль одна и та же?

Потомок зрит ли все тех же самых стражей,

Что видеть нам дано?


II


О, ночи, будете ль всегда вы тем, что ныне?

Навеки ли разбит шатер небесной сини

Над головой у нас?

Скажи, Альдебаран, ответь, кольцо Сатурна,

Не зрим ли когда в личине безлазурной -

Сквозь прорезь - новых глаз?


Не загорятся ли там новые светила,

И дуги новые и новые стропила,

Что вечный зодчий ввел

В собор, чьим папертям никто конца не знает.

Где семисвещником Медведицы пылает

Чудовищный престол?


Сей ветр, что дал вам жизнь средь голубого лона,

Венера, Сириус, Созвездье Ориона,

Ужель навек затих?

И никогда, его дыханием согреты,

Уж не поднимутся в апреле вечном светы

Цветов совсем других?


Познали ли мы мир с его безмерным чудом,

Мы, тростники болот, мы, черви, чья под спудом

Слюда едва блестит?

Кто вымолвит средь нас кощунственное слово,

Что на челе ночей господь тиары новой

Уже не поместит?


III


Ужели бог вконец свое растратил пламя?

Не извергает ли миры он за мирами?

Ответь, Зенит! Надир!

Не полнит ли господь собой свое творенье?

Ужель угасших уст излил он все горенье

В наш охладевший мир?


Когда огромные являются кометы,

С собою принося глубин бездонных светы,

Дано ли видеть нам,

Куда бегут они, - вселенные иль души,

Скиталицы пучин, горящие втируши

По нашим небесам?


Кто, у истока став, познал первопричину?

Кто, магом и царем сойдя в сию пучину,

Всех тайн хранит ключи?

О, призраки людей, несчастием согбенных!

Кто произнес: "Творец, нам хватит солнц-вселенных.

Довольно. Опочий!"


Кто мятежом попрет закон тысячелетий?

Кто в силах запретить чему-нибудь на свете

Движение его?

Расширившись, всегда любой предел осилишь,

Вся тварь живет, растет и множится, а мы лишь

Свидетели всего.


Мы - лишь свидетели, мы - в трепете глубоком.

Как все живущее, живым исполнен соком

Высокий небосвод,

И древо дивное, живя в сплетеньях темных,

Возносит в небеса - своих ветвей огромных

Неисчислимый плод.


Творенье впереди, за ним стоит создатель,

А человек - увы, лишь жалкий наблюдатель

Обличил вещей.

Достаточно поднять чело над тем, что - рядом,

Чтоб за завесою скрестить свой взгляд со взглядом

Всевидящих очей.


IV


Не скажем же себе: "У нас свои светила!"

Быть может, флоты солнц, уже раскрыв ветрила,

Плывут на нас сейчас.

Быть может, одолев предвечную истому,

Творец перекроит по чертежу иному

Все то, что видит глаз.


Как знать? Кто даст ответ? Над темным небосклоном,

Над сим, созданьями творца загроможденным

Священным лесом сил,

Что волны бытия питают в исступленьи,

Быть может, зрим мы внезапное явленье

Испуганных светил.


Растерянных светил, пришедших из пучины,

Восставших из глубин иль бросивших вершины,

И в наш земной туман,

Под своды черные, воспламенившись в беге,

Упавших стаей птиц, которых сбил на бреге

Свирепый ураган.


Они появятся, зардевшись издалече,

Смерч грозных светочей, рубиновые печи,

Сжигая все окрест,

Уничтожая нас, перегорая сами,

Затем, что наряду с блаженными мирами

Есть злые духи звезд.


Быть может, в этот миг - на дне ночей беззвездных

Уже вздувается рожденный в мрачных безднах

Блестящих светов рой,

И бесконечности неведомое море

На наши небеса стремит и сбросит вскоре

Смертельных звезд прибой.


ЗАТМЕНИЕ


Порой сомнение земной объемлет шар.

В глазах у всех темно; туман иль странный пар.

Не знаешь: сумерки ли это иль похмелье?

Куда ни глянь - ни в ком ни гнева, ни веселья.

Исчезновение уже смущает нас.

Впивается во тьму совиный желтый глаз.

Все виды молнии на небесах змеятся.

Алтарь склоняется, и черви в нем роятся.

Во мраке Ирменсул - почти Иегова.

Мудрец роняет вслух бессвязные слова.

Все спутано: добро со злом, и правда с ложью;

У лестницы Числа чуть видимо подножье,

И вверх по ней никто, отважный, не скользит.

Там - в Гефсимании Додонин глас звучит;

Там - где гремит Синай - дымится рядом ртна;

Толпятся, ссорятся, дивятся безответно.

Указывает путь один слепой другим.

Неправы небеса пред разумом людским.

Мыслитель верует, мудрец уже не верит,

А совесть слушает и пробует и мерит

И, сбитая с пути, ощупывает мрак:

Где Веда чистая? Где вымыслы писак?

Всех добродетелей исчезли очертанья.

Разгул чудовищных теней - на дне сознанья,

И в глубине небес, где скрылось божество;

Ни клятв, ни честности, ни веры - ничего.

Вершина чуть видна, а маяка следа нет,

И отсвет факела тиару всю багрянит.

Блуждают, ждут, глядят в смятении кругом.

Любовь во всех сердцах, волнуясь, бьет крылом,

Не ведая, верна ль природа ей людская.

Зги не видать. Кричат, друг друга окликая:

"Кто там? Ответь!" Сосед не узнает порой

Соседа, Вся толпа - сплошной пчелиный рой.

Друг к другу тянутся, глядят в глаза, но все же

Разобщены, и зло и ночь средь царства дрожи

Воздвигли свой престол. Несчастная толпа

В глубокой пропасти беспомощно слепа.

Как будто ледоход на дне пучин грохочет.

Все близко и темно; мрак надо всем хохочет.

Дождит; небесный свод сокрыли облака.

Ребенок малый стал похож на старика.

И кажется, что нет отныне жизни вечной.


Зловещая душа зрит в муке бесконечной

Затменье господа, внушающее страх.


Рожденье ли? Иль смерть? Когда? В каких мирах?

Народы сумрачны и трепетом объяты,

Слились в единый гул и горны и набаты;

Холодный ветр с земли сорвал последний грим,

И демон говорит с улыбкой; "Я - незрим".


Я ВИДЕЛ ГЛАЗ ТЕЛЬЦА


Я видел Глаз Тельца. И я сказал ему:

- О ты, пронесший к нам, сквозь адскую ли тьму,

Сквозь светы ль райские, огонь неизмеримый,

Ты знаешь свой закон, как я - твой облик зримый.

От тайны к тайне нам немыслим переход.

Все - сфинкс. Как знать, когда, робея, небосвод

Кометы яростной принять обязан пламя,

Что в нем сотрет она своими волосами?

В сем море бытия, где все имеет смысл,

Ответь, ты кто - маяк иль ночи черной мыс?

Быть может, ты фонарь, зажженный на бугшприте,

И жизнь вокруг тебя - водоворот событии?

Светило! В час, когда все было рождено,

Подобное другим, вошло ты, как звено,

В цепь страшных судорог и шквалов бурой пены

Слепого хаоса, что стать желал вселенной.

Как все живущее: полип иль алкион,

Ты в ритме творческом свой обрело закон;

Ты горних ужасов - лежишь - печать большая

И пламенной строфой искришься, завершая

Огромный звездный гимн, что небом мы зовем:

Природа - вечный Пан - должна в свой окоем

Остолбенев, принять тебя, как сновиденье!

Альдебаран! Брегов неведомых свеченье,

Ты не вполне горишь на дне пучин ночном,

Как те, что солнцами нарек нам астроном.

Склонив блестящий лик над пропастью незримой,

Ты не вполне похож собой на херувима.

О, призрак! О, мираж! Ты все же не вполне

Лишь зрительный обман в зловещей вышине.

Но что в тебе признать должны мы дивам дивным:

Ты - света колесо, вращеньем непрерывным -

Расцветши навсегда - наш услаждаешь глаз;

То жемчуг, то сапфир, то оникс, то алмаз.

Обвитый молнией и ею светел, чудом

Ты вдруг становишься из лала изумрудом.

Тобой был некогда смятен ливийский маг,

При виде радуги твоей. Но знай, что так

Блестишь ты не один, преград себе не зная:

Душа людей, как ты, - планета четверная.

В нас - чудеса твои. Светило, вот они!

Поэзия с тобой сравнилась искони:

Орфей, Гомер, Эсхил и Ювенал - четыре

Ее глашатая. Когда в затихшем мире,

На утренней заре иль в сумеречный час,

Поют кузнечики и птичий слышен глас,

Где Арно, где Авон, где Инд - повсюду музы

Мы зрим присутствие. Тягчайшие обузы

Снимая с наших плеч, она ни на один

Не покидает миг своих святых вершин.

За Каллиопою, Полимнией, Эрато

И Немезидою - гармонии крылатой,

И дик и радостен, предвечный лик сквозит;

Она идиллию громами разрешит.

Светило! В ней - любовь, и смех, и гнев, и бездны

Скорбен, как и в тебе, великий вихорь звездный.

Глагол и луч, она кротка к своим рабам;

Советы подает народам и царям,

Поет благим сердцам, льет свет добра - злонравным,

Речет - и тайное соделывает явным.

В ней человечество находит тот размах,

Что, сбросив цезарей, взнесенных на щитах,

Развенчивает их, идею лишь лелея.

В ней - Франция и Рим, Эллада и Халдея.

Полюбит драмою, сатирою сразит,

Псалмом иль песнею печально зазвучит,

А в эпопее зрят властители дурные

Последствия слепой и грубой тирании,

Неотвратимый всход всех сеятелей зла:

Карету в золоте, что их во храм везла

На увенчание, и тут же, рядом - спицы

Едва приметные позорной колесницы.

Она свершает здесь, где плачется Адам,

Что в бесконечности ты совершаешь сам.

Но если, следуя высокому завету,

Приводишь к цели ты безумную комету

И выправляешь звезд блуждающих пути, -

Мы силой разума умеем обрести,

Где - бог, где - ад, где - цель и счастья и страданий,

Вертящийся маяк на звездном океане!


ИСКУПЛЕНИЕ


I


Снежило. Сражены победою своею,

Французские орлы впервые гнули шею.

Он отступал - о, сон ужасный наяву! -

Оставив позади пылавшую Москву.

Снежило. Вся зима обрушилась лавиной.

Равнина белая - за белою равниной.

Давно ли армия, теперь - толпа бродяг,

У нее не знавшая, где вождь ее, где стяг,

Где силы главные, где правый фланг, где левый...

Снежило. Раненым служило кровлей чрево

Издохших лошадей. У входа в пустоту

Биваков брошенных виднелись на посту

Горнисты мертвые, застыв виденьем белым,

И ртом примерзшие к рожкам обледенелым.

Гранат, картечи, бомб, сквозь вьюгу, лился сплав,

И гренадерский полк, впервые испытав,

Что значит дрожь, шагал, дыша в усы седые.

Снежило без конца. Свистали ветры злые.

По гололедице ступая босиком,

Без хлеба люди шли в краю для них чужом.

То не были войска, то не были солдаты,

То призрак был толпы, какой-то сон заклятый,

В тумане шествие безжизненных теней,

И одиночество, час от часу страшней,

Являлось всюду им, как фурия немая...

Безмолвный небосвод, сугробы насыпая,

Огромной армии огромный саван шил -

И близкой смерти час людей разъединил.

Где ж, наконец, предел настанет царству стужи?

И царь и север - два врага, но север хуже.

Орудья побросав, лафеты стали жечь.

Кто лег, тот умирал. Утратив мысль и речь,

От зева снежного бежали без оглядки,

И было б ясно всем, кто сосчитал бы складки

Сугробов, что полки в них опочили сном.

О, Ганнибала смерть! Атиллы злой разгром!

Бегущих, раненых, носилок, фур кровавый

Затор происходил у каждой переправы.

Ложился спать весь полк, вставал всего лишь взвод.

Ней, потеряв войска, едва нашел исход

Из плена русского, отдав часы казаку.

Тревога что ни ночь: к ружью! на штурм! в атаку!

И призраки брались за ружья, и на них,

При криках коршунов, как стая птиц степных,

Летела конница монголов полудиких,

Обрушивался вихрь чудовищ темноликих.

Так гибли армии бесследно по ночам,

И император сам все это видел - сам,

Подобно дереву, что обрекли секире.

К титану, с кем никто не смел сравняться в мире,

Беда, как дровосек, уж подошла в упор,

И он, цветущий дуб, почувствовал топор

И, содрогаясь, весь во власти привиденья,

Он замечал вокруг себя ветвей паденье.

Вожди, солдаты, все навек смежали взор.

Меж тем как близкие, обстав его шатер,

Следили на холсте за движущейся тенью,

Верны его звезде, ропща на провиденье

За оскорбление величества, - на дне

Своей души он сам был поражен вдвойне.

Раздавлен бедствием и видя сон кровавый,

Он к богу обратил лицо. Любимец славы

Дрожал. Наполеон постиг, что он несет

Расплату за вину какую-то, и вот

Пред воинством, снега устлавшим так обильно,

"Не кара ль это все, - спросил он, - бог всесильный?"

Тогда, по имени назвав его, в ответ

Из темноты ему был некий голос; "Нет!"


II


Да, Ватерло не то! Да, Ватерло безмолвно!

Да, Ватерло молчит о том, как в чаше полной -

В кольце его холмов, прогалин и лесов,

Кипя, смешала смерть сошедшихся бойцов;

Как меж Европою и Францией устроив

Кровопролитный бой) бог обманул героев.

Победа, ты ушла, а рок успел устать.

О, Ватерло! в слезах, я должен замолчать?

Затем, что той войны последние солдаты

Велики были все; под звонких труб раскаты,

Осилив Альпы, Рейн, царей низвергнув в прах,

Они прошли весь мир и всем внушили страх!

Смеркалось. Бой ночной пылал, подобно бреду.

Наполеон почти держал в руках победу.

Уже в ближайший лес был загнан Веллингтон.

В подзорную трубу глядел Наполеон

На центр сражения, на точку, где трепещет

Людское месиво, ужасно и зловеще,

На мрачный горизонт, лишенный синевы.

Вдруг вскрикнул он: "Груши!" - То Блюхер был, увы!

Надежда перешла к противнику. Сраженье,

Преобразив свой лик, росло в ожесточеньи.

Английских батарей огонь косил полки.

Равнина, где знамен взвивались лишь клочки,

Меж воплей раненых, взывавших бесполезно.

Была сплошным огнем, сплошной багровой бездной,

Провалом, где полков за строем таял строй,

Где падал, в очередь, как колос под косой,

Гигант тамбур-мажор с чудовищным султаном,

Где взор испуганно скользил по страшным ранам.

Резня ужасная! Миг битвы роковой!

Он понял, что сейчас решиться должен бой.

За склоном гвардия еще была укрыта.

Последняя мечта! Последняя защита!

- Ну, в дело гвардию пустите! - крикнул он.

И стройные полки, под сению знамен,

Артиллерийские, уланов, гренадеров,

Драгунов - тех, что Рим счел за легионеров -

В блестящих киверах, в мохнатых шапках шли -

Герои Фридланда, герои Риволи,

И зная, что живым не выйти им из боя,

Средь бури свой кумир приветствовали стоя.

Под клик; "Да здравствует наш император!" все

Бесстрашно, с музыкой, шли к смертной полосе.

Улыбкой встретивши град английской картечи,

Вступала гвардия в разгар кровавой сечи.

Увы! за гвардией следил Наполеон,

И в миг, когда она, крутой покинув склон,

Приблизилась к врагу, исчезнув в туче дыма,

Он понял, что теперь уже неудержимо

Растают все полки в пылающей печи,

Как тает легкий воск на пламени свечи.

Все принимали смерть, как праздник - в ратном строе:

Никто не отступил. Мир вечный вам, герои!

Остатки армии - разбитая орда -

На агонию их взирали. Лишь тогда,

Свой безнадежный глас подъяв над общим криком,

Смятенье - великан с полубезумным ликом,

Рождающий боязнь в испытанных сердцах,

Знамена гордые швыряющий во прах,

Сей призрак призрака, сей дым на небоскате,

Порой во весь свой рост встающий в сердце ратей, -

Смятенье подошло к солдату в этот миг,

И, руки заломив, влило в уста свой крик:

"Спасайся поскорей кто может!" С той минуты

Сей крик стал лозунгом; растерянны и люты,

Как будто некий смерч сейчас прошел по ним,

Средь ящиков, возков, глотая пыль и дым,

Свергаясь в пропасти, скрываясь в рожь и травы,

Бросая кивера, оружье, знаки славы

Под сабли прусские, они, гроза владык,

Дрожали, плакали, бежали. В краткий миг,

Как на ветру горит летящая солома,

Исчезла армия - земной прообраз грома,

И поле, где теперь мечтаем мы, в овсе,

Узрело бегство тех, пред кем бежали все.

Прошло уж сорок лет, а этот мрачный угол.

Равнина Ватерло, еще полна испуга,

Лишь вспомнит, как пришлось ей увидать в былом

Гигантов гибнувших и бегство и разгром!


Наполеон смотрел, как ток уносит рьяный

Людей и лошадей, знамена, барабаны,

И вновь со дна души в нем поднялась тоска.

Опять он к небесам воззвал: "Мои войска

Погибли. Я разбит. Империи следа нет.

Твой гнев, господь, ужель еще не перестанет

Преследовать меня?" Тогда, сквозь гул и бред

И грохот выстрелов раздался голос: "Нет!"


III


Он пал, и приняла иной уклад Европа.

Есть средь морских пучин наследие потопа,

Кусок материка, угрюмых рифов ряд.

Судьба взяла гвоздей, ошейник, тяжкий млат,

Схватила бедного, живого громотатца

И, продолжая им с усмешкой забавляться,

Помчалась пригвождать его к морской скале,

Чтоб коршун Англии терзал его во мгле.

Исчезновение величия былого!

От утренней зари до сумрака ночного -

Лишь одиночество, заброшенность, тюрьма,

У двери - красный страда, вдали - леса, кайма

Необозримых вод, да небосвод бесцветный,

Да парус корабля, с его надеждой тщетной.

Все время ветра шум, все время волн напор!

Прощай, разубранный пурпуровый шатер!

И белый конь, прощай, для Цезаря рожденный! -

Уж барабанного нет боя, нет короны,

Нет королей, что чтут его, как божество.

Нет императора, нет больше ничего!

Опять он - Бонапарт. Уж нет Наполеона.

Как оный римлянин, парфянином сраженный,

К пылающей Москве стремился он мечтой,

И слышал над собой солдатский окрик: "Стой!"

Сын - пленник, а жена - изменница: обоих

Лишился он. Гнусней разлегшейся в помоях

Свиньи, его сенат глумиться стал над ним.

В часы безветрия, над берегом морским -

Над черной бездною - по насыпи огромной

Шагал, мечтая, он в плену пучины темной.

Печальный кинув взор на волны, небосклон,

Воспоминаньями былого ослеплен,

Он мыслью уходил ко дням своей свободы.

Триумф! Небытие! Спокойствие природы!

Орлы летели вдаль, над ним уж не паря.

Цари - тюремщики во образе царя -

Его замкнули в круг, навек нерасторжимый.

Он умирал, и смерть, приявши облик зримый,

Восстав пред ним в ночи, росла, к себе маня,

Как утро хладное таинственного дня.

Его душа рвалась отсель в предсмертной дрожи.

Однажды, положив оружие на ложе,

Промолвил он: "Теперь конец!" - и, рядом с ним,

Улегся под плащом Маренго боевым.

Его сражения при Тибре и при Пиле,

Дунайские - пред ним чредою проходили.

"Я победил! - он рек, - орлы летят ко мне!"

Вдруг, взором гаснувшим скользнувши по стене,

Он взор мучителя заметил ядовитый:

Сэр Гудсон Ло стоял за дверью приоткрытой.

Тогда, пигмеями поверженный колоса,

Воскликнул он: "Ужель не все я перенес?

Господь, когда ж конец? Жестокой кары бремя

Сними с меня!" Но глас изрек: "Еще не время!"


НАРОДУ


Тебе подобен он: ужасен и спокоен,

С тобою он один соперничать достоин.

Он - весь движение, он мощен и широк.

Его смиряет луч и будит ветерок.

Порой - гармония, он - хриплый крик порою.

В нем спят чудовища под синей глубиною,

В нем набухает смерч, в нем бездн безвестных ад,

Откуда смельчаки уж не придут назад.

Колоссы прядают в его простор свирепый:

Как ты - таран, корабль он превращает в щепы.

Как разум над тобой, маяк над ним горит.

Кто знает, почему он нежит, он громит?

Волна, где чудится, гремят о латы латы,

Бросает в недра тьмы ужасные раскаты.

Сей вал тебе сродни, людской водоворот:

Сегодня заревев, он завтра всех пожрет.

Как меч, его волна остра. Прекрасной дщери,

Он вечный гимн поет рожденной им Венере.

В свой непомерный круг он властно заключил,

Подобно зеркалу, весь хоровод светил.

В нем - сила грубая и прелесть в нем живая.

Он с корнем рвет скалу, былинку сберегая.

К вершинам снежных гор он мечет пену вод,

Но только он, как ты, не замедляет ход

И, на пустынный брег ступивши молчаливо,

Мы взор вперяем вдаль и верим в час прилива.


ФОРТЫ


Они - парижских врат сторожевые псы,

Затем, что мы - внутри осадной полосы.

Затем, что там - орда, чьи подлые отряды

Уж добираются до городской ограды,

Все двадцать девять псов, усевшись на холмы,

Тревожно и грозя глядятся в дебри тьмы

И, подавая знак друг другу в час укромный,

Поводят бронзой шей вокруг стены огромной,

Они не знают сна, когда все спит кругом,

И, легкими хрипя, выкашливают гром;

Внезапным пламенем звездообразных вспышек

Порою молния летит в долины с вышек,

Густые сумерки во всем таят обман:

В молчаньи - западню, в покое - ратный стан.

Но тщетно вьется враг и ставит сеть ловушек;

Не подпуская к нам его ужасных пушек,

Они глядят вокруг, ощупывая мрак.

Париж - тюрьма, Париж - могила и бивак,

От мира целого стоит отъединенный

И держит караул, но, наконец, бессонный,

Сдается сну - и тишь объемлет все и всех.

Мужчины, женщины и дети, плач и смех,

Шаги, повозки, шум на улицах, на Сене,

Под тысячами крыш шептанья сновидений,

Слова надежды: "Верь!" и голода "Умри!" -

Все смолкло. Тишина. До утренней зари

Весь город погружен в неясные миражи...

Забвенье, сон... - Они одни стоят на страже.


Вдруг вскакивают все внезапно. Впопыхах

Склоняют слух к земле... - там, далеко, впотьмах

Не клокотание ль глубокое вулканов?

Весь город слушает, и, ото сна воспрянув,

Поля пробуждены; и вот на первый рев

Ответствует второй, глух, страшен и суров,

Как бы взрываются и рушатся утесы,

И эхо множит гром и грохот стоголосый.

Они, они! В густом тумане под горой

Они заметили лафетов вражьих строй.

Орудия они открыли очерк резкий,

И там, где вспугнута сова на перелеске,

Они увидели заполнившее скат

Скопленье черное шагающих солдат:

Глаза предателей в кустарниках пылают.


Как хороши форты, что в сумрак ночи лают!


НАПОЛЕОН III


Свершилось! От стыда должна бы зареветь,

Приветствуя тебя салютом, пушек медь!

Привыкнув ко всему подкрадываться сзади,

Ты уцепился, карл, теперь за имя дяди!

Самовлюбленный шут, устроив балаган,

Ты в шляпу Зеслинга втыкаешь свой султан,

Наполеонов сон тревожа в тьме могильной,

Ты пробуешь сапог напялить семимильный

И, жалкий попугай, расправивши крыла,

На свой насест зовешь Аркольского орла!

Терсит уж родственник Ахилла Пеллиада!

Так вот к чему вела вся эта Илиада!

Так это для тебя вставал на брата брат,

И русские войска гнал пред собой Мюрат?

Так это для тебя, сквозь дым и огнь орудий.

Навстречу смерти шли, не дрогнув, эти люди

И, кровью напоив ненасытимый прах,

Слагали голову в эпических боях?

Так это для тебя - уже теряя силы,

Весь материк дрожал от поступи Аттилы,

И Лондон трепетал, и сожжена Москва? -

Все, все для твоего, о карлик, торжества:

Чтоб мог ты, внемля лесть Фьялена, Маскарильи,

Развратничать в кругу придворной камарильи.

Чтоб в луврских оргиях делил с тобой угар

Разгульных пиршеств Дейц иль господин Мокар?

Так это для тебя - по киверам, папахам

Пронесся грозный смерч? Погиб под Рейхенбахом

Дюрок? Сражен ядром при Ваграме Лассаль?

Так это для тебя - безмерная печаль

Вставала призраком со снежных перепутий?

Картечью Коленкур настигнут был в редуте,

И гвардия легла костьми под Ватерло?

В тот самый час, когда огромное крыло

Влача по насыпям могильным и курганам,

Нам обнажает ветр на каждом поле бранном

Несчетных черепов зияющий оскал, -

По славным поприщам ты бродишь, как шакал,

И именем чужим орудуешь, пройдоха!

И вот уж щелкает в руке у скомороха

Бич, всех властителей земных повергший ниц,

И солнцевых коней - Маренго, Аустерлиц,

Мондови, Риволи - позоря их возницу,

В свою впрягаешь ты, ничтожный, колесницу!