# Белые мальчики Асана

Петр Петрович Гнедич

Иллюстрации М. М. Далькевича.

Петр Гнедич


## Белые мальчики Асана


## (из цикла "Кавказские рассказы")


Источник текста: Гнедич П. П. Кавказские рассказы. -- СПб.: Товарищество "Общественная польза", 1894. -- С. 127.

Оригинал здесь: Викитека.


## I


Мы собрались съездить в дальний аул. Днём на Кавказе путешествовать нельзя: сорокаградусный жар (а иногда ртуть подымается и до пятидесяти) делает немыслимым всякую возможность передвижения, -- и только почтовые лошади по привычке кое-как скачут; да и то пристяжные -- те, что с солнечной стороны -- падают от удара. Единственная возможность -- ехать вечером и ночью.

Так мы и сделали. В семь часов подвели мне моего рыжего кабардинца, -- тонконогого, тонкошеего конька, я привязал бурку за седло, и мы тронулись. Ехал со мной толстый поручик Новохозов, командовавший каким-то местным отрядом, и старый азиатец Измаил, вечно мрачный и сосредоточенный. Поехали мы в аул по давнишнему приглашению одного приятеля-кабардинца, -- поехали, потому что было два дня свободных.


Сделать верхом пятьдесят вёрст по холодку -- это прогулка. Когда мы выехали, солнце стояло ещё высоко, хотя золотистые лучи его уже переходили в пурпурные оттенки. Но когда мы вступили в горы, свет сразу померк: со всех сторон обняли нас горные отроги; сияющее, дрожащее мерцание вечера осталось где-то на верху. Кони стучали подковами и плыли тою гладкою иноходью, которая так ценится здесь, в горах. Горный воздух был прозрачен и разрежен, сух и приторен от ароматных трав, покрывавших склоны гор и ущелий. Мне -- северному уроженцу влажных морских побережий, садов, с аллеями цветущих лип и душистых сиреней, -- мне чужд и дик был Кавказ, с своей чахлой растительностью, кривыми чинарами, вытянувшимися стрелами тополями, -- с этими взлетающими к верху изломами гор и утёсов, точно застывших в каких-то адских конвульсиях. Здесь, на юге, северный человек дышит тяжело, томительно. Яркие багровые краски заката не радуют его, а режут глаз. Густое синее небо нависает над головою. Горы стесняют кругозор -- чувствуешь себя сдавленным, полубольным.

Дорога ползла между скал. Слева тянулся обрыв куда-то вниз, где бежала речка. Небеса темнели, ночной холодок набегал из ущелий. Пришлось отстегнуть ремни и надеть бурки. В бурке -- точно в футляре: она покрывает всего до пят, даже руки под буркой -- и правишь из-под полы поводами. Её круглый низ лежит попоной на крупе лошади, и тепло скопляется между спиною и буркой и согревает всадника. Если посмотреть на такого всадника сзади -- совершенный центавр, -- лошадиные ноги и хвост, -- а верх человечий. Уж не создали ли греки образ центавров, увидев некогда кабардинцев в их бурках?


Мы решили ехать без остановки. Измаил утверждал, что знает дорогу, и смело ехал вперёд. Я с Новохозовым ехал рядом; наши кони, пофыркивая и поводя тонкими ушами с кисточками на концах, как у рыси, шли ровно, то переходя на карьер, то снова идя иноходью. Разговор не клеился. Синяя туча на западе показывала, что где-то в стороне гроза.


## II


Сумерки сгустились. Дорога стала коричнево-серой. Лошади не сбавляли шага, но пришлось совсем опустить поводья и предоставить им самим выбирать путь. Где-то далеко зажглись костры пастухов. Луна должна была взойти позже, но её зарева ещё нигде не замечалось на горизонте.

-- А ведь Измаил ведёт нас наугад, -- сказал Новохозов -- Мы, кажется, вместо аула попадём к чёрту в лапы; знаете, тут такие кручи есть: кувырнёшься вниз, костей не подберёшь. Отвесные скалы на версту вниз идут. Только вся и надежда на коней.

Ночь заволокла всё непроглядной тьмой. Дорога пропала. Незнакомые места неприятно действовали на лошадей: они тоже теряли уверенность и ничего бы, кажется, не имели, если бы мы поворотили назад к дому.

-- Измаил, куда ты ведёшь, азиатская твоя образина? -- крикнул поручик. -- Остановись, мы дальше не едем.

Измаил подъехал к нам.

-- Да, лучше ждать будем. Месяц взойдёт, тогда поедем. Теперь костёр сложим, сидеть будем.

-- Какой там месяц! -- огрызнулся Новохозов, -- мы ещё в такой ванне выкупаемся! Вон ползёт облава!

И он показал на чёрный полог, где играли зарницы и пересыпались молнии.

-- Не надо было ехать, надо было дома сидеть, -- засмеялся Измаил, точно радуясь, что будет ливень.

Костёр, оказалось, сложить было не из чего: вокруг, кроме камней, не было ничего. Лошадей связали, а сами закутались в бурки и молча сели на землю. Измаил сосредоточенно сосал трубку и кряхтел.

Зигзаги молний змеились всё ближе. Рокотание грома доносилось и с боков, и сверху. Но дождя ещё не было.


-- Прошлое воскресенье я еду, -- заговорил Измаил, -- еду степью под Бештау. А на Змеиной гроза. Так на ушах у моего серого огни были. Перед грозой бывает: на самом кончике, точно искра. На обоих ушах. Это часто у нас.

А ливень всё-таки хлынул. "Нет, уж лучше ехать", -- решил поручик, и мы снова сели в сёдла. Измаил опять тронулся вперёд, а наши лошади начали жаться друг к другу, так что стремена то и дело звонко стукались одно об другое. При вспышках лиловых молний, виден был центавр-Измаил в нескольких саженях впереди нас, -- но и признака дороги не замечалось. Бурки не пропускали воды, только это было слабое утешение.

Вдруг мы почувствовали, что лошади стали спускать нас куда-то вниз. Они осторожно переступали передними ногами и скользили задними, приседая и фыркая. Пришлось отвалиться назад, чтобы не кувырнуться чрез голову.

-- Чтобы чёрт побрал все эти горы, -- огрызнулся Новохозов. -- Здесь ни за что ни про что шею свернёшь.

-- Не поминай чёрта, -- отозвался Измаил. -- Тут как раз Чёртово кольцо будет.

-- Говорил я вам, что попадём мы к нему, -- подтвердил поручик. -- Должно быть, миленькое колечко, куда нас ведёт этот каторжник... Я качусь, как на лыжах: лошадь скользит всеми четырьмя ногами.

Наконец, кони пошли ровной дорогой.

-- А что вы думаете о хорошем шашлыке и стакане коньяку, или хотя бы их подлого кахетинского? -- не без грусти заговорил поручик. -- Я бы не прочь был поужинать сегодня и у дьявола в его кольце, если только он ест баранину.

-- Здесь нельзя, не езжай сюда! -- крикнул Измаил.

-- Ну, кого ещё увидел?

-- Тут круча вниз, дальше нет дороги.

-- В хорошее место приехали. Что же нам делать? Я тебя, ей-Богу, побью, Измаил. Ты мой кулак знаешь: не куричья головка, не пухом набита, свинцом налита!


## III


Время шло. Дождь всё лил и лил. Сырость забиралась и под бурку. Гроза бушевала. Облака спустились вниз, в пропасть, что дымилась под нашими ногами. Поручик ругался. Измаил молчал.

-- Надо свету дождаться, -- предложил я.

-- До свету-то ещё часов пять, -- отвечал Новохозов.

Мы замолчали. Дождь лил однообразно, однотонно. Вдали послышался стук подков. Мы, на всякий случай, потянули из кобур револьверы.

-- Измаил? -- раздался голос из темноты.

-- Измаил! -- ответил наш проводник.

-- И гости с тобой?

-- Все здесь. -- Ну, вот, Туга́ нашёл нас. Вот умный какой Туга́.

К нам подъехали чёрные фигуры двух кабардинцев и пожали своими мокрыми от дождя руками наши мокрые руки.

-- Я искать вас поехал, -- радостно заговорил Туга́. -- Вы совсем с дороги сбились. Едем домой. Тут версты четыре, не больше.

Бодрость и даже веселье охватило нас. Мы крупной иноходью тронулись вдоль обрыва.

-- Туга́, вы нас покормите теперь, ночью? -- не выдержал в себе своей заветной мысли Новохозов.

-- Я вам курицу дам, я вам чай дам, -- сказал Туга́ и засмеялся. -- И водки дам, прибавил он лукаво.

-- Вы очень умный человек, Туга́, -- серьёзно похвалил его поручик. -- Я, признаюсь, побаивался, чтобы вы не напоили нас вашей бузой. Не люблю я вашей бузы. Но я вижу, что вы серьёзно думаете о гостеприимстве. Я вашей жене везу в подарок чудесный шёлковый платок...

Чрез полчаса мы подъезжали к аулу. Пенистый вздувшийся от ливня поток мы перешли, плотно прижавшись боками коней друг к другу. Туга́ поскакал вперёд приготовить нам встречу, и нас у поворота во двор встретил заспанный мальчишка с фонарём в руках.


В сакле было тепло, светло и сухо. Туга́ был рад гостям. Сам ходил в сени и смотрел, кипит ли самовар. Сам наливал водку, сам набросал сена на пол и покрыл его коврами и мутаками. Поручик растянулся с нескрываемым наслаждением, и после шестой рюмки водки не отказался выпить ковшик бузы.

-- Скажите, гостеприимный друг мой, -- говорил он, -- чему мы обязаны, что вы нашли нас в этом подлом потопе? и как вы узнали, что мы торчим именно на этой гнусной вышке?


Туга́ улыбнулся.

-- Я знал. Я так туда прямо и поехал.

-- Почему же вы знали, почтеннейший?

-- Мне сказали. Мне один человек сказал, который видел вас.

-- Где видел?

-- Там, у Бермамута. Он отсюда вас видел. Он пришёл и сказал: поезжай за гостями, они там, у каменного человека, ждут тебя. Я поехал и нашёл вас.

-- Постойте, -- сказал я. -- я знаю, кто это. Вам сказал Асан?

Туга́ кивнул головою.

-- Чёрт, от этой бузы я перестаю понимать человеческую речь, -- заговорил Новохозов, -- положительно это баранье пойло не для европейского горла... Я не знаю, кто пьян: я, или наш уважаемый хозяин. Во-первых, что такое за каменный человек?

-- Не знаете? Из камня такой сделан. Стоит на горе... Вы там и были...

-- Стойте. Как же ваш Асан видел нас отсюда?

-- Он далеко видит. Он всё видит. Он Пятигорск видит. Он Чёрное море видит.

-- Нет, мы об этом поговорим завтра, когда будем трезвы, -- благоразумно решил поручик и, поудобнее завернувшись, вытянулся на сене.


## IV


Я слышал про Асана давно. Говорили, что он колдун. Он был какой-то бродячий лекарь, Бог его знает какого происхождения. Он учился когда-то в медресе, потом, уверяли, перешёл в буддизм, был и в Мекке, и ходил на Инд. Появлялся он на Кавказе периодами. То его увидят в Грузии, то в Сванетии, то в Кабарде. Его не боялись, но уважали, считая пророком, избранником божиим. Я не знал, что он здесь, и был рад с ним познакомиться.

-- Асан великий человек, -- задумчиво сказал Туга́. -- Он пришёл сегодня, говорит: скачи за гостями. Я не звал его, сам пришёл, сам сказал. Я сейчас седлать велел. Асан напрасно говорить не будет.

-- А он знал, что мы приедем? -- спросил я.

-- Он всё знает, и что вы здесь теперь -- знает, и что завтра будет, и что дома у вас будет -- всё знает. Он горы раздвигает. Того никто не делал. Магомет не двигал горы. Прошлым летом он собрал весь аул и говорит: хотите, я вам степь покажу? Смотрите в ту сторону. И мы все смотрели, и горы пошли, как тучи, и совсем раздвинулись. И весь аул увидал степь, -- и Бештау на ней -- всю вплоть до Машука. И целый день так раздвинуты были горы. Только к вечеру стали сдвигаться опять, как тучи пошли друг за другом и стали на место.

Измаил кивнул головой.

-- Я помню, при мне это было, -- сказал он.

-- Каковы черти? -- засыпая спрашивал кого-то поручик.

-- А он говорит по-русски? -- спросил я.

-- По-русски не говорит, а по нашему говорит. Хотите, я позову его утром? Он вам скажет что-нибудь, спросить у него -- скажет. Он кровь прямо останавливает тем, что дунет. Он сказал в прошлом году, что Ужипса в тюрьму попадёт. И попал Ужипса. Он всё знает. Вы увидите его. Он придёт, я пошлю за ним.


Я заснул под его говор, согретый чаем, который он заваривал совсем по европейски. Он потушил свечу и вышел. Гроза утихла. Мокрый тополь шептал что-то под окном. Свет поздней луны пробивался чрез окно и белым пятном стоял на выбеленной стене. Пахло сеном и водкой, голова кружилась. Я часто вздрагивал и просыпался.

Наконец, я почувствовал, что спать больше не могу. Поручик храпел и что-то говорил во сне. Было душно. В окно брезжил рассвет. Я вышел из сакли.


Утро обещало чудесный день. Спящая двухконечная пирамида Эльбруса, этого допотопного вулкана, гигантской декорацией возносилась вверх из зыбучего дымного полога ночных облаков, ночевавших в его расселинах. Внизу было сине, лилово, темно. Наверху всё розово, прозрачно, золотисто. Невидимое солнце уже зажгло на его вершинах пурпурные искры. Левее -- вся снежная цепь колыхалась и плавала в туманах -- и вершины её, как острова, вздымались из синего моря облаков. Местами и в этих густых клубах сверкали живые румяные краски, то загораясь, то потухая, то заволакиваясь наползавшими армиями туч, то выступая мягкими волнами девственного снега.


## V


Я сидел на выступе скалы и не мог оторвать глаз от этой картины. Как пифагореец, я готов был обратить гимн к восходящему светилу. Его красный щит уже вырезался из-за далёких вершин и брызгал острыми лучами по горным изломам. Стада пёстрыми пятнами спускались в долину. Аул курился всеми трубами, -- но движения было ещё мало.

Сзади послышались шаги. Это шёл наш хозяин, и с ним -- его не трудно было узнать сразу -- сам Асан. Я так и впился в него глазами.

Ему было за сорок. Длинные чёрные волосы были уже с проседью. Небольшая борода окаймляла лицо, словно вылитое из бронзы. Чёрные глаза, под опушкою длинных ресниц, сияли спокойно и безмятежно. В руках его был посох, на который он опирался уверенно-красивым движением.

Туга́ протянул мне руку. Асан поздоровался как-то одними глазами и остановился в картинной позе, как будто чего ожидая.

-- Сам пришёл, -- радостно заговорил Туга́. -- Я выхожу из сакли, а он идёт. Вот и пришли мы.

-- Поблагодарите его, Туга́, -- сказал я, -- за его вчерашнюю любезность: если б не он -- быть может мы до сих пор плутали бы в горах.

Туга́ обратился к нему с переводом, но он движением головы показал, что понял, и уставился на меня, как бы вызывая на продолжение.

-- Но, скажите, Асан, -- продолжал я, -- как же вы можете в такую тьму и через горы видеть на столько вёрст?


Он улыбнулся и, покачав головою, стал тихим певучим голосом говорить что-то Туга́. Туга́ слушал, высоко подняв брови и словно оторопев. Потом Туга́ обратился ко мне, с трудом оторвавшись от рассказа.

-- Он говорит такое дело, -- начал он, -- что мы и понять не можем. Он говорит, что он видит так, как все люди: как я вижу, как ты видишь, как все видят. А к нему приходят из гор два белых мальчика, которые и рассказывают ему, что нужно, а он их слушает и передаёт кому следует, что надо сделать.

-- Какие же это мальчики?

-- Они в белых одеждах и с золотыми поясами, которые перекрещены на груди, -- рассказывал Асан, а Туга́ переводил. -- Они живут в горах, неподалёку от меня, и приходят ко мне не тогда, когда я хочу, но тогда, когда они хотят и когда надо. Они приходят и говорят: "Асан, нас послали к тебе. В пяти верстах отсюда заблудились гости Туга́. Он должен ехать за ними". Я кланяюсь им и иду к Туга́ и говорю, что делать. Потом они приходят и говорят: "Асан, нас прислали к тебе. Иди и исцели судороги у жены Ибрагима, возложивши на неё руки". Я кланяюсь им, иду и возлагаю руки, и судороги прекращаются.

-- Что же это за мальчики? -- спросил я.

Он опять улыбнулся и покачал головой на мою наивность.

-- Они двенадцать лет за мною ходят. Я иду в горах, и они за горами идут по тому же направлению. Я иду в Мекку, -- и они идут в Мекку. Впервые они пришли ко мне в Агре и с тех пор не покидают меня. Они любят меня и ласково глядят на меня.


## VI


-- Когда я нездоров, они приходят ко мне и приносят маленький ящик с сушёными лепестками белых цветов. Они жгут их в курильнице и кадят вокруг меня. И я встаю с моего одра здоровым и бодрым. Я вижу их иногда далеко-далеко на вершинах гор, куда они ходят молиться. Раз бродил я в снегах Эльбруса. Они шли, не оставляя следов. Вокруг бушевала вьюга, а они, в своих лёгких покрывалах и в белых цветах, шли радостно и спокойно, не замечая меня. Шли они на верх, всё выше и выше. Я долго следил за ними. Но потом их заволокло снежной метелью, и они пропали где-то там, наверху.

-- Значит, это духи? -- спросил я.

-- Я трогал раз их одежды, -- возразил он. -- Они такие же на ощупь, как у нас, только тоньше и мягче. У меня есть цветок от них -- жёлтая роза. Он такой, как и наши цветы -- только он сорванный не вянет, -- и ночью его так же видно, как днём: он светит, как светляк.


Пока мне переводил Туга́, Асан стоял спокойно и смотрел на говорившего, кивками подтверждая его слова. Потом он начинал опять говорить, смотря куда-то вдаль, точно и теперь видел этих духов где-то на вершинах гор.

-- Они не стареют, -- продолжал он, -- они и теперь такие же, как были двенадцать лет назад. У них кудри как золото лежат по плечам и глаза голубые. Они говорят здесь по-кабардински, а там, на юге, по-персидски и арабски. Им всё равно, как говорить. Они говорят по очереди: один скажет, другой договаривает, первый совсем доканчивает речь. Они протягивают правую руку, когда начинают говорить, и когда кончают -- тоже протягивают её.

-- А я могу их видеть? -- спросил я.

Асан задумался, сдвинув брови.

-- Не могу сказать. Надо у них спросить. Я их увижу и спрошу. Только не всем можно их видеть. Был священник в Грузии -- Георгий. Он хотел их видеть. Я спросил их. Они сказали: "да, мы придём к Георгию во время его служения в церковь". И когда он служил, они пришли и стали перед ним в воротах. И когда он увидел их, то упал тут же мёртвым.

-- Кто же знает, что он их увидел? -- полюбопытствовал я.

-- Я знаю, -- уверенно ответил он тоном, не допускавшим возражения. -- А впрочем -- вот они идут, смотрите.

Я без перевода понял его слова. Зрачки его были расширены, он стоял вдохновенной фигурой, в ореоле густой шапки волос и указывал вниз сухим тонким пальцем.

-- Идут! -- испуганно прохрипел Туга́, -- идут!..

Я оглянулся туда, куда они оба смотрели, -- и в то же время всё закружилось предо мною, завертелось, пошли какие-то круги, пятна, что-то с шумом забило в уши, и всё пропало из глаз -- и сияющая цепь гор, и небо, и Асан, и Туга́...


Я пришёл в себя -- и увидел, что лежу на мутаках в сакле. Поручик хлопотал надо мною.

-- Кой чёрт вас так расстроил? -- волновался он. -- Туга́ городит такую ахинею, что уши вянут; сам сидит во дворе зелёный и пьёт пятый ковш бузы.

Я рассказал ему, что и как было.

-- И охота вам тоже якшаться с ними, -- возразил он. -- Ведь эти все "внушения", и "демонизмы", и "гипнотизмы" им спокон веков известны -- они вам всякую дьявольщину покажут -- и в гроб вас вгонят. Я видал их в Закавказье. Змеи у них танцуют, иглами они себе язык протыкают. А что до этих белых мальчиков, которых он видит, -- так у меня в роте рядовой Бондаренко белых слонов видел.

Потом, когда я оправился, и мы вышли на воздух, Туга́ старался избегать меня. Когда же я спросил у него:

-- Туга́, вы "их" видели?

Он опять побледнел, махнул рукой и отвернулся.


1891