# Опасности диких стран

Франц Гофман

(Die Gefahren der Wildnis)

Жизнь и необыкновенные приключения среди американских лесов.

Русский перевод 1872 г. (без указания переводчика).

## Франц Гофман. Опасности диких стран


## Предисловие


Лет восемьдесят тому назад штат Кентукки в Северной Америке был далеко не так густо заселен, как теперь, когда огромные девственные леса большей частью вырублены, и на тех местах, где когда-то была непроходимая чаща, возвышаются красивые города и деревни. Те немногие смельчаки, которые когда-то отважились проникнуть в эту дикую местность, чтобы выстроить на присвоенных землях дома и начать посевы, должны были вынести бесконечные мучения и невзгоды. Им приходилось карабкаться на горы, перебираться через болота и потоки, проходить леса на виду у неприятеля, глаз которого зорок, ружья которого всегда заряжены и готовы послать предательскую пулю в грудь отважного пришельца. А когда им удавалось благополучно преодолевать трудности путешествия, то им еще приходилось отбирать участки земли, на которых они намерены были основаться, у храбрых, суровых и хитрых индейцев, которые не выказывали ни малейшей охоты добровольно отдавать цветущие поля и богатые дичью места для охоты незнакомым чужестранцам. Они подкарауливали отважных переселенцев в лесах, и горе тому, кто имел неосторожность попасться им на глаза. Часто белых будил вой диких, и кровавый бой решал, кому должен принадлежать спорный участок земли, уступить который не хотели краснокожие и завладеть которым стремились белые. Переселенческие колонии были, правда, довольно многочисленны в графствах Джефферсон и Линкольн, но они ютились вблизи станций или фортов, которые были единственными убежищами, представлявшими некоторую защиту в том случае, когда индейцы, потрясая своими томагавками, начинали борьбу. Эти форты были, в сущности, не что иное, как несколько, наподобие деревенек, скученных хижин, обнесенных крепкими запорами, как стеной. Во всяком случае, они представляли слабые укрепления, которые все-таки могли противостоять нападавшим, вооруженным только ножами, томагавками и ружьями.

Из предлагаемого рассказа вы познакомитесь с теми опасностями, которые угрожали переселенцам, вторгавшимся в эти дикие страны. Рассказ этот передает большей частью истинные происшествия и не только представляет верную картину мрака, уединенности и ужаса почти бесконечных девственных лесов Америки, но рисует также характер, нравы и обычаи племени, печальная судьба которого зависит не исключительно от злоупотребления белых своей властью, но также, и главным образом, от собственных ошибок и страстей.

Приключения странствующего Натана, так же как и конокрада Ральфа Стакполя, фактически верны и, без сомнения, будут способствовать увеличению интереса, производимого рассказом о чудесных происшествиях, сражениях, грозных опасностях и счастливых избавлениях.


## Глава первая. Переселенцы


Это было в августе. Послеобеденное солнце еще ярко и ласково освещало красные частоколы и хижины одной из самых больших станций графства Линкольн, когда отряд переселенцев стал приближаться с юга к плодородным маисовым полям, окружавшим со всех сторон маленькую крепость и простиравшимся вплоть до границы диких стран. Отряд был многочисленным -- в нем насчитывалось до ста восьмидесяти человек и состоял он из женщин, мужчин и детей. Мужчины были вооружены винтовками, ружьями и ножами. Даже несколько 15-ти, 16-тилетних мальчиков с гордостью несли огнестрельное оружие, которым были снабжены и два-три негра, находившиеся в отряде. Группа мужчин верхами ехала впереди; на небольшом расстоянии от этой группы ехали женщины и дети на вьючных животных или на великолепном рогатом скоте, нагруженном ценными хозяйственными предметами; шествие замыкалось хорошо вооруженными мужчинами, охранявшими отряд сзади. Все свидетельствовало о большой осторожности и почти военной бдительности, необходимыми в этих лесах, где в их непроходимых чащах могли скрываться кровожадные индейцы.

Впрочем, теперь, когда отряд приближался к безопасному, хорошо укрепленному убежищу, на лицах переселенцев не было заметно следов боязни или озабоченности.

Скорее, на всех лицах сияла радостная улыбка, которая выражала высшую степень довольства, когда отворились ворота крепости, и ее обитатели вышли навстречу приближавшимся переселенцам. Хозяева тоже были верхом и приветствовали гостей громким, радостным криком, на который последние отвечали громогласным "ура". В знак радости стреляли из ружей, бросали вверх фуражки, и переселенцы шумно кинулись вперед, чтобы пожать руки, протянутые дружески и гостеприимно.

В те времена в этих краях всегда так принимали переселенцев: каждого вооруженного человека особенно ценили, как подкрепление в случае нападения индейцев. Кроме того, переселенцы привозили с собой известия о далеких друзьях, о незабвенной родине; рассказы их слушались всеми с живейшим интересом.

И только один молодой человек не принимал участия в общей радости, хотя он, по положению своему, должен был бы более всех быть доволен.

Это был предводитель отряда, капитан Роланд Форрестер.

Он был избран на эту должность, несмотря на свою молодость, так как обладал большим военным опытом, который приобрел во время войны за освобождение штатов. Из двадцати трех лет своей жизни пять лет он уже провел в лагерях и битвах; трудности и лишения, перенесенные им, способствовали его преждевременному возмужанию. Его можно было назвать красивым, несмотря на серьезное, какое-то даже печальное выражение лица; он был высок ростом, строен и статен, а его осанка выдавала в нем, несмотря на его зеленый охотничий костюм, солдата и, наверное, храброго и сильного солдата. Он и вооружен был лучше, чем его товарищи. На передней луке его седла висела пара пистолетов; к поясу была прицеплена тяжелая сабля и, кроме того, за плечами у него было превосходное ружье, обычный спутник переселенцев в диких странах. Конь его был великолепен.

В то время как почти весь отряд бросился вперед, около предводителя осталось только три человека: два вооруженные негра-невольника, верхами следовавшие за своим господином на некотором отдалении и ведшие в поводу вьючных лошадей, и молодая, прекрасная дама, взор которой покоился с выражением самого теплого сочувствия на мрачном лице ее спутника.

Она была так похожа на него, что в них легко можно было узнать брата и сестру.

-- Роланд, дорогой брат! -- сказала Эдита Форрестер, кладя руку ему на плечо. -- Что печалит тебя? Почему не торопишься вместе со всеми поздороваться с добрыми людьми, которые встречают нас так дружески?

-- Эдита, -- возразил Роланд, -- неужели ты думаешь, что мне не больно от мысли, что я должен ввести тебя в низкую, убогую хижину как та, которую ты видишь вон там впереди? Ведь лучшего дома нельзя построить для тебя в этой дикой стране.

-- Да я и не требую лучшего! -- прозвучал решительный ответ. -- И в таком доме надеюсь я быть так же счастлива, как и в доме моего отца, если я буду с тобой и ты будешь охранять меня.

При этих словах на лице Роланда появилось выражение радости.

-- Я обещаю тебе, -- сказал он, -- сделать все так, чтобы ты устроилась как можно лучше. Я молод и силен. С помощью нашего старого невольника Цезаря я проникну в лес и выкорчую гигантские деревья, а на том месте, где поднимались к небу их гордые вершины, посею столько маиса и пшеницы, сколько нам потребуется. Ах, если бы наш дядя был не так суров и не принуждал тебя вместе со мною искупать мою вину! Все было бы по-другому: у тебя было бы теперь прекрасное имение со всеми удобствами, со всем его богатством. А сейчас, по моей вине, ты вынуждена скитаться по лесам, точно безродная. Меня угнетает сознание того, что я, я один виною твоего несчастья!

-- Ты ошибаешься, Роланд, -- возразила Эдита. -- Не может быть, чтобы наш дядя так сильно рассердился на нас за такую маленькую провинность, и заставил скитаться меня по свету, лишив наследства. Время покажет; а пока я буду жить с тобой и с радостью делить все труды и лишения, которые ты так великодушно предпринял ради меня.

-- Так может говорить только моя благородная и великодушная Эдита, -- уже веселее сказал молодой человек.

-- Но посмотри! Кто это скачет к нам? Этот статный человек, судя по его наружности и одежде, должен быть начальником форта, храбрым полковником Бруце, которого так боятся индейцы.

Она еще не успела договорить, как к ним подскакал тот, о ком говорил молодой Форрестер.

Полковник Бруце был человек лет пятидесяти, хотя на вид он казался гораздо моложе и свежее, так как в его густых, черных волосах, спадавших красивыми кольцами на плечи, совсем не было видно седины. Это был храбрый и отважный человек, обладающий всеми качествами и добродетелями, необходимыми на его опасном посту. Подъехав к молодому Форрестеру, он дружески пожал руку ему и его сестре, дав этим понять, что считает их за особо приятных гостей, при этом он с большой теплотой отозвался об одном из их близких родственников, с которым он был очень дружен и который недавно умер. Эта сердечная встреча согнала последнюю тень удрученного состояния с лица молодого воина; веселее прежнего ехал он рядом со своим новым другом, который еще до прибытия в форт представил ему своего старшего сына, ехавшего вместе с другими навстречу вновь прибывшим. Том, казалось, был достойным сыном своего отца. Несмотря на свои двадцать лет, он был шести футов ростом, а его поведение было так просто и сердечно, что он тотчас же расположил к себе Роланда Форрестера.

-- Да, да, он хороший малый, -- сказал полковник Бруце, когда его сын отъехал. -- Когда ему было только четырнадцать лет, он уже снял скальп со взрослого индейца из племени шавниев. И это в честном бою, один на один, когда никто не мог прийти на помощь. Это случилось так. Том искал в лесу лошадь одного соседа (она вырвалась из конюшни и убежала) и вдруг увидал около нее двух больших, сильных шавниев. Том выстрелил из ружья, так как индейцы бросились на него, и это ничего хорошего не сулило. Но он попал не в индейца, а в лошадь, которая, падая, увлекла за собой и седока. Том тотчас схватил ружье и бросился на упавшего индейца. Другой шавний, пеший, выстрелил в Тома и спрятался за дерево. "Э! -- воскликнул мой Том, -- лучше синица в руках, чем журавль в небе!" и бросился к упавшему индейцу, раздробил ему череп как раз в тот момент, когда тот хотел подняться. Затем, не мешкая, Том поспешил к форту. Второй индеец долго гнался за ним, но не смог его настичь, и мой Том остался победителем... А ему было только четырнадцать лет! Но довольно об этом.

Вот мы и у форта, я еще раз приветствую вас, молодая прекрасная дама! Желаю вам никогда не переступать порога дома, где вы были бы менее желанной гостьей, чем здесь!


## Глава вторая. Странствующий Натан


Когда в крепости увидали переселенцев, все бросились встречать их, кроме жены коменданта и ее дочерей, старшей из которых едва минуло семнадцать лет. Они приняли гостей, которых им представил полковник Бруце, так же сердечно, как и все остальные жители крепости. В комнате, кроме хозяек, находилась еще молодая девушка, которую звали Телия Доэ. На ее лице отразилось волнение и беспокойство, когда она услышала имя капитана Роланда Форрестера.

Полковник Бруце поведал капитану, что эта молодая особа не приходилась ему ни дочерью, ни даже родственницей. Девушка являлась дочерью одного старого знакомого. И когда ее отца взяли в плен шавнии, беспомощная малютка осталась одна. Но отец Доэ, Авель, сам сделался впоследствии индейцем: он присоединился к индейскому племени, как будто сам происходил из него, и нисколько не заботился о своей дочери, предоставив ее попечению полковника Бруце. Капитан пожалел покинутое беспомощное дитя и сказал бы девушке несколько слов утешения и участия, если бы полковник всецело не завладел вниманием своего дорогого гостя.

-- Так завтра вы намерены уже продолжать путь? -- спросил он молодого офицера. -- Я не могу просить вас остаться, так как хорошо знаю, как дорого время в нашей стране. Но я был бы очень рад, если бы вы погостили у нас месяца два.

Капитан поблагодарил хозяина за любезность и спросил его, много ли опасностей и трудностей ожидает их на пути к водопаду на Огио.

-- Никаких! -- возразил полковник. -- Тропинка широкая и ровная, и через лес ведет превосходная дорога. Индейцев вам тоже опасаться нечего, так как с прошлого года, когда у нас с ними произошла довольно жаркая стычка, в этой местности они больше не показывались. В сущности, вам нет необходимости углубляться в лес. Оставайтесь здесь, рядом с нами: в этой местности индейцы появятся не скоро. Здесь вы найдете защиту для вашей сестры, и, кроме того, почва здесь лучше, чем где-либо в других местах Америки. В деньгах ведь у вас, без сомнения, не может быть недостатка, так как вы, конечно, наследовали состояние вашего дяди?

-- Нет, не наследовал, -- ответил капитан, -- это-то обстоятельство и явилось причиной того, что я вынужден искать такую местность, где земли дешевле, чем здесь.

-- Что за чудеса! -- воскликнул полковник. -- Старик Форрестер, как я часто слышал от моего старого друга Бракслея, был самым богатым человеком в стране принца Георга и, насколько я знаю, был бездетен. Кто же получил после него наследство?

-- Ричард Бракслей, ваш старый друг, как вы его назвали, -- ответил Роланд. -- Поэтому я и вынужден эмигрировать в Кентукки, как искатель приключений и счастья, так так моего капитанского жалованья не хватает, чтобы содержать себя и сестру.

Любопытство полковника было возбуждено; он задал капитану еще несколько вопросов и узнал из его ответов то, что мы должны сообщить и нашим читателям, так как это находится в тесной связи с теми событиями, о которых мы намереваемся рассказывать.


## * * *


Майор Роланд Форрестер, дядя нашего капитана Форрестера и Эдиты, был главой богатого семейства и старшим из двух братьев. Младший должен был после смерти своего отца, как это обыкновенно бывает в Виргинии, сам добывать себе средства к жизни, тогда как старший унаследовал владения своих предков. Между братьями вспыхнула вражда, когда Америка стала вести борьбу за освобождение от владычества англичан. Младший брат взялся за оружие в защиту интересов народа, тогда как старший был всецело на стороне короля. Он никогда не мог простить своему младшему брату того деятельного участия, которое тот принимал в борьбе; из злобы он составил духовное завещание в пользу приемыша, которого он воспитывал в своем доме.

Этот ребенок, однако, скоро умер, а точнее, сгорел в доме своей матери, где был в гостях. Это несчастье нисколько не изменило отношения Роланда к брату, и только тогда, когда его брат погиб в честном бою с оружием в руках, взял он к себе оставшихся сирот. Это были -- молодой Роланд, который в то время был пятнадцати летним юношей, и десятилетняя Эдита. Старый дядя, до сих пор такой суровый, полюбил сирот и не раз высказывал намерение сделать их своими наследниками. Но судьба устроила так, что Роланд Форрестер прогневил своего дядю тем же, чем когда-то его отец: он покинул дом своего покровителя через два года после того, как вступил в него, и поступил корнетом на службу в полк, который вел борьбу с Англией. После этого он никогда больше не видал своего дяди и не тревожился о его гневе, будучи уверенным, что он оставит наследство сестре. Но он ошибся. Когда умер дядя, и Роланд покинул армию, чтобы сделаться защитником сестры, он не нашел Эдиты ни в доме дяди, ни в родовом имении их предков: она находилась в чужом доме, как бездомная сирота.

Дядя не оставил никакого духовного завещания, кроме когда-то составленного им в пользу приемыша; это завещание было предъявлено Бракслеем, адвокатом умершего: Бракслей назначался в этом завещании опекуном девочки, которую считали погибшей в пламени.

Предъявление этого духовного завещания и все последующие действия Бракслея вызвали всеобщее удивление. Он предоставил от имени наследницы иск на наследство, утверждая при этом, что малютка жива и вскоре появится, чтобы заявить о своих правах. Он вызвался доказать, что наследница не погибла при пожаре, а была похищена неизвестными людьми; пожар же в доме ее матери был только предлогом, чтобы убедить всех в смерти девочки. Он также уверял, что не знает, кто похитил ребенка, хотя и делал такие намеки, которые для Эдиты и Роланда были тяжелее, чем потеря самого наследства. Он старался возбудить против Роланда подозрения в том, будто он постарался скрыть ребенка, чтобы упрочить за собой и своей сестрой право на богатое наследство после дяди.

Бракслей так правдоподобно представил дело, что капитан Роланд Форрестер оставил надежду выиграть тяжбу.

Приняв быстрое решение, он вышел в отставку, так как в то время окончилась война, продал все свое имущество, кроме самого необходимого, и направился в западные леса со своей сестрой, счастью которой он решил посвятить себя с этой минуты. Его намерением было, как уже сказано раньше, купить земли и сделаться колонистом.

Положение юноши, который был настолько великодушен, что пожертвовал всей своей будущностью, своей надеждой на славу, отличия и почести, благополучию любимой сестры, в высшей степени заинтересовало полковника Бруце. Он с силой и от всего сердца пожал руку юноше и сказал ему с чувством:

-- Послушайте, капитан, я люблю и уважаю вас, как будто вы были моим собственным сыном. Что же касается Бракслея, то в сущности он ни более ни менее, как мой простой знакомый, которого я только по старой привычке назвал своим другом. По правде сказать, я теперь считаю его настоящим мошенником и не сомневаюсь, что в основе предъявленного им духовного завещания лежат подлость и ложь. Помяните мое слово, что правда еще выйдет наружу; а до тех пор считайте меня своим другом, который с радостью пожертвует за вас душу и тело, когда он вам понадобится.

Телия Доэ, которая оставалась в комнате, тогда как остальные женщины удалились еще в начале разговора между полковником Бруце и капитаном, только теперь была замечена первым из них. Она прислушивалась с напряженным вниманием к рассказу капитана и теперь устремила на него взгляд с таким глубоким и жгучим интересом, что это сейчас же было замечено полковником.

-- Что ты тут делаешь, Телия? -- воскликнул он. -- Иди к женщинам, там твое общество. Незачем тебе оставаться с нами.

Телия покраснела и тотчас же исчезла.

Как только она удалилась, в комнату вошел молодой Том Бруце с таким радостным видом, как будто он принес с собой хорошие вести.

-- Что случилось, Том? -- спросил его отец, несколько удивленный.

-- Необыкновенные вещи творятся, отец, -- ответил юноша. -- Дшиббенёнозе опять бродит в лесу.

-- Где же? -- с поспешностью воскликнул отец. -- Неужели в нашем околотке?

-- Нет, -- возразил Том, -- на северной окраине штата Кентукки, неподалеку от нас. Он оставил там такие знаки, как будто все свершилось сегодня утром.

-- А ты точно знаешь, что тут нет ошибки? -- спросил отец с любопытством.

-- Точно. Правильный крест на груди и череп раскроен ударом томагавка! Все до последней йоты верно!

-- В таком случае нечего и сомневаться, что Дшиббенёнозе бродит по лесу, -- сказал полковник.

-- Нам, без сомнения, предстоит борьба.

-- Кто же этот Дшиббенёнозе? -- спросил удивленный Роланд Форрестер.

-- О, это лесной дух... одним словом, лесной дьявол! -- воскликнул Том.

-- Это мне ничего не объясняет, -- сказал Роланд Форрестер. -- Кто же этот лесной дьявол?

-- Это не так легко объяснить, -- ответил Том. -- Одни думают о нем одно, другие -- другое, а есть такие, которые считают его за воплотившееся божество.

-- А что это за знаки, о которых вы сейчас так таинственно упомянули? -- спросил снова Роланд.

-- Это легче объяснить, -- ответил Том. -- Это один или два крестообразных надреза ножом на груди того дикого, которого он убивает. Так отмечает он каждого убитого им. Но вот уже прошел целый год с тех пор, как мы в последний раз что-либо о нем слышали.

-- Капитан, -- сказал старик Бруце, -- если бы вы предложили Тому еще тысячу вопросов относительно Дшиббенёнозе, он не мог бы ответить вам ничего больше того, что вы сейчас слышали. В лесах живет существо, которое бродит от крепости к крепости и охраняет всех нас; оно убивает всякого индейца, попадающегося ему на пути, скальпирует его и отмечает своим особенным знаком. Индейцы называют его "Дшиббенёнозе", что означает привидение, и если верить их преданиям, то это существо -- не зверь и не человек, а могущественный дух, которому не могут причинить вреда ни нож, ни ружье. Во всяком случае, мы должны быть благодарны ему, так как он избавит нас на долгое время от дикарей.

-- Но как можно верить таким сказкам? -- воскликнул Роланд.

-- А почему бы и не верить им, раз мы испытываем на себе их действительность? -- возразил полковник. -- Все индейские племена, особенно шавнии, так боятся его, что ни один из этих дикарей не приблизится к крепости на протяжении трех лет, так как он особенно усиленно бродит в ближайших к нам лесах и убивает диких, где бы ни повстречал их. Так как он, по-видимому, особенно преследует шавниев, то другие племена называют его "Шавневанновином", т. е. жалобным криком шавниев, потому что он всегда схватывает их за горло и заставляет выть. Во всяком случае, вы должны же допустить, что раз вы находите убитого и скальпированного индейца, должен же быть кто-нибудь, кто убил и скальпировал его.

-- Без сомнения, -- ответил Роланд, -- но убийцей его мог быть и человек, а не сверхъестественное существо.

-- Чужестранец! -- сказал полковник, улыбаясь и покачивая головой. -- В наших местах нет обычая, убив индейца, отказываться от этой чести. Во всем штате Кентукки не найдется человека, который не испытал бы особого удовольствия, убив в честном бою дикаря, показать его скальп своим соседям. И все-таки никто никогда не показывал скальп индейца, труп которого найден в лесу со знаками Дшиббенёнозе. А кроме того, капитан, -- добавил совершенно серьезно почтенный полковник, -- есть люди, которые собственными глазами видели привидение.

-- Это действительно доказательство, против которого я ничего не могу сказать, -- согласился капитан Форрестер, который заметил, что его недоверчивость была неприятна его новым друзьям.

-- Да, конечно, видели, -- повторил полковник. -- Вениамин Джонс, Самуил Шарк и многие другие видели его бродящим в лесу, и все утверждают, что он высок, а голова, с рогами и густо поросшая волосами, похожа на голову буйвола, и что впереди него бегает какое-то существо, похожее на медведя, указывая ему дорогу. Его встречали только в чаще девственных лесов и поэтому его прозвали лесным дьяволом. Он по-доброму относится ко всему живому, кроме индейцев, и никто никогда не слышал, чтобы он причинил какой-то вред белому. Я не суеверен, капитан, но что касается Дшиббенёнозе, то я уверен в его существовании, хотя собственными глазами никогда не видал его. Увидеть его в лесу -- верный признак того, что индейцы появились где-нибудь поблизости; если же он оставил след за собой, то это хороший знак, и можно почти с уверенностью рассчитывать, что кровожадные воющие существа опять удалились, потому что индейцы не выносят присутствия Дшиббенёнозе и исчезают, как только он появится. Он для них слишком хитер и силен. Прежде он никогда не уходил далеко от нашей крепости, но несколько лет тому назад он начал расширять границы своих набегов. В прошлом году, летом, его видели в низовьях Соленой реки, в Джефферсоне, а потом он опять появился на севере штата Кентукки. Да кроме того, рассказывают, что он преследует шавниев до самого их лагеря, хотя я не могу утверждать это с уверенностью. В сущности, кто же принес известие о Дшиббенёнозе? -- обратился полковник к Тому.

-- Рыкающий Ральф, Ральф Стакполь! -- ответил улыбаясь Том.

-- Как, Рыкающий Ральф? -- воскликнул полковник. -- Поди-ка позаботься, чтобы лошади были целы, голубчик!

-- Конечно, конечно, -- согласился Том с отцом. -- Необходимые предосторожности уже приняты. Как только стало известно, что показался капитан Ральф, так шесть регуляторов (т. е. людей, которые добровольно взяли на себя обязанность судей в тех малозаселенных странах) сошлись и приняли решение караулить всю ночь напролет. Среди лошадей вновь прибывших есть такие, а в особенности благородный конь капитана Форрестера, которого негр называет Бриареусом, которые покажутся Ральфу Стакполю достойными его внимания, а поэтому надо принять все меры предосторожности.

-- Кто же этот Ральф Стакполь и что он будет делать с моим Бриареусом? -- спросил капитан Форрестер.

-- О! Он бравый молодец! -- воскликнул Том. -- Однажды, например, он, совсем один, убил двоих индейцев на медвежьем лугу и украл у злодеев очень много лошадей, чего они никак не могут ему простить. Но у него есть большой недостаток, а именно то, что он иногда принимает лошадь честного христианина за клячу индейца и уводит ее с собой.

-- И таких-то воров производят в офицеры в колониях? -- невольно вырвалось у Роланда.

-- В общем, нет, -- возразил полковник Бруце. -- Здесь речь идет не о настоящем звании капитана. Нашим людям, когда они отправляются за лошадьми и у них появляется желание угнать у индейцев табун (что считается вполне дозволенным грабежом, так как мы при этом отбираем у дикарей то, что они у нас похитили), необходим опытный предводитель, а опытнее и ловчее Ральфа нигде не найдешь. Он с головы до пят конокрад, и никто не может сравниться с ним в изобретательности, с которой он выдумывает хитрости, чтобы провести индейцев. Правда, нехорошо то, что он иногда не делает различия между белыми и дикарями, и поэтому его не везде охотно принимают.

После разговора мужчины вышли на улицу, где довольно большая толпа любопытных с большим удовольствием слушала рассказы Ральфа о новых делах Дшиббенёнозе. Этот Ральф был коренастый, широкоплечий человек с грубым лицом; но все его существо дышало таким хвастливым и при этом веселым самодовольством, что он скорее возбуждал смех, чем неприязнь. Его одежда состояла из грубого, грязного полотняного сюртука, кожаных брюк, которые по грязи и затасканности не уступали сюртуку. Старая круглая, разорванная меховая шапка покрывала его черные, растрепанные волосы, придавая его лицу еще более смешное выражение тем, что с одной стороны полей у шапки недоставало, а с другой стороны обрывок полей болтался по лицу. Он был вооружен ружьем, ножом и томагавком. Потрясая ружьем, он делал при этом такие удивительные жесты, гримасы и прыжки, что слушатели его не раз принимались хохотать над ним до упаду.

Когда он увидал коменданта крепости, то подскочил к нему и схватил его руку прежде, чем тот успел додуматься спрятать ее.

-- Радуюсь, что вижу вас, полковник, -- воскликнул он. -- И вас также, чужестранец. Какие новости привезли вы из Виргинии? Знайте, друг, я -- Ральф Стакполь, аллигатор с Соленой реки.

-- Ну так делайте свое дело и оставьте меня в покое, -- ответил капитан Форрестер, которому не особенно понравилась фамильярность этого человека.

-- Разрази меня гром! -- воскликнул Ральф Стакполь, -- я джентльмен и жажду боя! Кулаком и всей рукой, зубами, ногтями или лапой, ножом, ружьем или томагавком уложу я своего противника! Кукареку!

И, произнеся эти слова, он подпрыгнул высоко и захлопал руками, как петух, который хлопает крыльями перед боем. Полковник Бруце, смеясь, смотрел на него, а потом сказал:

-- Скажите-ка, Ральф, где вы украли гнедую кобылу?

Возбуждение, которое, казалось, только что воодушевляло Ральфа, мгновенно исчезло, и он стал смущенно оглядываться кругом, что вызвало всеобщий громкий смех. Но он тотчас же пришел в себя и возразил:

-- Я не крал никакой гнедой кобылы. Посмотрите-ка на нее. Я краду лошадей только у индейцев, и если кто осмелится утверждать противное, я разделаюсь с ним по-свойски, разрази меня гром!

-- Тише, тише, Ральф, успокойтесь! -- сказал полковник холодно. -- Я знаю эту лошадь: это старая кобыла Петра Гарпера, который живет на противоположном северном берегу.

-- Да, вы правы, конечно, -- сказал Ральф, еще более смутившись, чем прежде. -- Но я все-таки взял ее у него только на время, и, если хотите, вы можете оставить лошадь здесь, у себя. Скажите только, где бы мне достать другую лошадь, так как я еще до заката солнца должен ехать дальше.

-- Куда? -- спросил полковник.

-- В крепость Св. Асафа, в 15-ти часах езды отсюда.

-- Слишком далеко, чтобы регуляторы могли уследить за вами! -- возразил полковник и вызвал этим новый взрыв смеха у слушателей.

Ральф Стакполь, чтобы скрыть свое смущение, вел себя в это время очень глупо: хлопал руками, кричал петухом, фыркал и ржал как лошадь, ревел как бык, лаял как собака, кричал как индеец, рычал как пантера, выл как волк и закричал, наконец, что вызывает на бой:

-- Где тот человек, который обвиняет меня? Кто хочет бороться со мной? Я буду драться с каждым, будь он так же силен, как буйвол, или ловок, как кошка!

Все знали, что этот вызов не что иное, как хвастовство, которым Ральф хотел замять дальнейший разговор с полковником Бруце, а поэтому никому из молодых людей не пришло в голову поднять брошенную конокрадом перчатку. Они, напротив, дразнили Рыкающего Ральфа и старались еще больше возбудить нараставшую в нем ярость, упрекая его и перечисляя тех лошадей, которых он в своей жизни увел, никогда не помышляя об их возвращении.

Капитану Роланду вся эта комедия уже надоела, и он хотел вернуться в дом, как вдруг на сцене появилось новое лицо, и появление его обещало вызвать еще большее веселье.

-- Послушайте, Рыкающий Ральф, -- сказал молодой Том Бруце, -- если вы действительно очень хотите бороться, то вот идет человек, который как раз подходит для борьбы с вами! Смотрите, вот идет кровавый Натан!

При этом страшном имени поднялись хохот, крики, рукоплескания.

-- Где он? -- воскликнул Ральф Стакполь, высоко подпрыгивая и испуская громкий, торжествующий крик. -- Разрази меня гром, если я не поколочу его! Выходи на бой! Кукареку!

-- Вот так, Ральф Стакполь! -- говорили окружавшие конокрада молодые люди, хлопая его по плечу. -- Покажи свою храбрость и докажи нам, что ты настоящий мужчина.

Внешность вновь прибывшего не шла ни в какое сравнение с внешностью конокрада. Но Роланд, видя необыкновенную веселость кентуккийцев, сразу понял, что в кровавом Натане заключалось нечто большее, чем можно было судить по первому впечатлению. За спиной пришедшего он увидел старую, хромую белую лошадь и маленькую собачку с длинной, темной шерстью, которая бежала за лошадью, робко озираясь и поджав хвост.

-- Да, да, -- воскликнул полковник Бруце. -- Это старый кровавый Натан. Он тащится со своей старой клячей и со своей трусливой собачонкой! Замечательно милосердный человек: несет свою поклажу на спине, а лошадь ведет на поводу, дурак!

Когда Натан подошел ближе, Роланд заметил, что его длинная, тощая фигура сверху донизу была закутана в кожаные одежды. Даже головной убор его состоял из каких-то кожаных полос, сшитых вместе. Верхняя же одежда, перехваченная поясом, походила на обыкновенный охотничий костюм, ей только недоставало одного украшения, которое обыкновенно надевает каждый охотник. Одежда была слишком широка для тщедушной фигуры кровавого Натана и так же ветха, как и кожаные панталоны, а кроме того, на ней было множество кровяных и других грязных пятен, что придавало ей крайне неопрятный вид. Наружность Натана на первый взгляд была крайне суровая и дикая, и это впечатление еще более усиливалось благодаря длинному ружью, которое он носил через плечо, и ножу, торчавшему из-за пояса. Оружие Натана было также старо, служило, очевидно, давно и было неказисто; особенно приклад ружья был такой грубой работы, что можно было подумать, не был ли он сделан Натаном собственноручно.

Такова была внешность человека, который, судя по внешнему виду, не напрасно носил прозвище "кровавого". Разглядев поближе его, капитан Форрестер понял, что кличка "кровавый" была дана Натану скорее в шутку и иронически, чем по какой-либо другой причине. На вид ему можно было дать лет сорок пять -- пятьдесят; у него было много морщин, длинный горбатый нос, выдававшийся вперед подбородок, впалый рот с тонкими губами. Выражение его глаз говорило о том, что Натан был человек необыкновенно кроткого, уступчивого и простого нрава. Походка его была неуверенной и выражала такое отсутствие силы, что сразу можно было понять -- этот человек скорее сам будет обижен, чем станет обидчиком. А то обстоятельство, что он на собственных плечах тащил довольно тяжелый сверток оленьих и других шкур, вместо того чтобы навьючить эту поклажу на лошадь, заставляло делать вывод, что весь его образ мыслей скорее склонялся к уступчивости, чем к жажде борьбы. Во всяком случае, внешний вид этого человека был совсем не таким, чтобы можно было принять его за сильного и кровожадного, хотя его прозвище подтверждало это. Сначала Роланд сам не знал, должен ли он сочувствовать ему или смеяться над ним, как большинство окружающих. Взглянув же на Натана попристальнее, он отнесся к нему с участием, и насмешливая улыбка, блуждавшая на его устах, уступила место его обычной спокойной серьезности.

-- Ну, Ральф Стакполь, что же? -- спросил молодой Том Бруце, хлопнув по плечу Ральфа. -- Будете вы бороться с Натаном?

-- Непременно и так же верно, как то, что я аллигатор с большой Соленой реки! -- воскликнул неистовый Ральф. -- Пусть-ка подойдет он, этот кровавый человек! Я проглочу его живьем!

-- Надеюсь, вы не позволите безумцу обидеть этого бедного человека? -- спросил Роланд Форрестер полковника Бруце.

-- Нет, нет, он ему ничего не сделает. Мы только немного позабавимся.

-- Да кто же такой, в сущности, этот кровавый Натан, и зачем ему дали такое странное прозвище?

-- Ради шутки и из пренебрежения! -- ответил полковник. -- Потому что он единственный человек во всем штате Кентукки, который не хочет сражаться. Он квакер из Пенсильвании и Бог его знает, зачем он переселился сюда, в Кентукки. Некоторые утверждают, что он немного тронутый, и это, может быть, правда, так как он нигде не находит покоя, бродит, не переставая, по всей стране, и то тут, то там охотится за дичью, чтобы добыть себе шкуры. Многие его также называют странствующим Натаном. Он не особенно боится индейцев, вероятно, потому, что всем известно -- индейцы не причиняют вреда пенсильванским квакерам. Он часто приносит пользу, отыскивая следы индейцев там, где никто не ожидает их найти. Найдя следы, он приходит в крепость с этим известием, и не для того, чтобы вызвать борьбу, а наоборот, чтобы избежать кровопролития. Года три тому назад он пришел ко мне и, как вы думаете, что он сказал? Вместо того чтобы сказать: "Друг Том, на нижнем броде Соленой реки находятся двадцать индейцев, которых вы можете взять в плен", он совершенно серьезно провозгласил: "Друг Том, послушай, не пускай своих людей к нижнему броду, потому что там скрываются индейцы, которые могут причинить им вред". Сказав это, он потихоньку скрылся, тогда как я, само собою разумеется, собрал отряд в двадцать пять человек, напал на кровожадных дикарей, часть из них убил, часть же взял в плен. Странствующему Натану иногда попадало от нас! Мы все сердимся на него за то, что он не проявляет ни малейшего желания сражаться и никогда не убил ни одного из этих разбойников. Я даже однажды, рассердившись на него, отобрал ружье. Но потом сжалился-таки над беднягой, узнав, что у него нет ни дичи, ни хлеба, ни оружия, чтобы убить хотя бы оленя в лесной чаще. Тогда я отдал ему его винтовку, сказав, чтобы он продолжал убивать ей пернатую дичь во славу Божию, если уж у него такой жалостливый нрав.

Пока полковник Бруце рассказывал своему гостю о характере кровавого Натана, молодые люди окружили этого человека, избрав его мишенью для своих острот. Наконец к нему приблизился и Рыкающий Ральф и вызывающе крикнул ему:

-- Послушай-ка ты, кровавый Натан, если ты когда-нибудь нуждался в молитве, то это именно теперь! Долой твою поклажу с плеч, так как я желаю проглотить именно тебя, а не твои оленьи шкуры!

-- Друг, -- кротко ответил кровавый Натан, -- прошу тебя, оставь меня в покое. Я человек мира и покоя.

С этими словами он хотел пройти мимо, не обращая больше внимания на Рыкающего Ральфа. Но конокрад преградил ему дорогу, сорвал с его плеч поклажу и разбросал шкуры. Зрители смеялись; но Натан перенес оскорбление с образцовым терпением.

-- Друг, -- сказал он, -- зачем ты так грубо обходишься со мной и чего ты от меня хочешь?

-- Борьбы, борьбы, кровавый Натан!

-- Ты от меня ее не добьешься, а поэтому иди и не мешай мне!

-- Как? Разве ты не кровавый пенсильванский медведь? -- воскликнул Ральф, становясь все задорнее и несноснее.

-- Я не медведь, конечно, нет, я мирный человек! -- сказал Натан покорно и кротко.

-- Да, действительно, действительно! -- воскликнул Стакполь, делая вид, что он все более раздражается и злится. -- Я кое-что слышал о тебе. Ты человек, который считает грехом защищать невинных женщин и слабых детей от кровожадных краснокожих только потому, что он мирный человек и будто бы не имеет права сражаться... Ты -- длинноногий, трусливый и жалкий человек! Но постой-ка, я сделаю тебя другим. Брось ружье и, разрази меня гром, если я не выбью из тебя трусливого черта!

-- Друг, -- возразил Натан с нескрываемым пренебрежением, -- ты, вероятно, сам жалкий трус, если ищешь намеренно ссоры с человеком, о котором ты знаешь наверняка, что он не имеет права бороться с тобой. Уйди! Ты, наверное, хвастался бы меньше, если бы имел дело с подобным себе.

Не обращая больше никакого внимания на Рыкающего Ральфа, он нагнулся и стал собирать разбросанные шкуры; но Стакполь помешал этому, схватив Натана за ворот и тряся его изо всех сил. Но и это не вывело кровавого Натана из себя. Лицо его омрачилось лишь тогда, когда Рыкающий Ральф с такой силой оттолкнул его маленькую собачку, которая стала лаять, защищая своего господина, что она с визгом отскочила футов на шесть.

-- Друг, -- сказал Натан серьезно, -- ты сам, должно быть, жестокая тварь, если можешь ударить бедное существо. Что тебе от меня надо?

-- Борьбы, борьбы, -- зарычал Ральф. -- Сколько раз еще надо тебе это повторять?

-- Ты знаешь, что я не имею права и не желаю бороться с тобой, -- возразил Натан. -- Но если ты непременно желаешь получить урок, хорошо, я тебя проучу. Ты хвалишься своим мужеством и силой: не хочешь ли померяться силой со мной в дружественном поединке?

-- Ура кровавому Натану! -- закричали молодые люди, тогда как Форрестер очень удивился проявленному квакером мужеству, а Ральф Стакполь подпрыгнул как сумасшедший.

-- Ну, так долой твое ружье и твой кожаный картуз! -- закричал он своему противнику. -- И берегись, потому что я намерен до тех пор стукать тебя об землю головой, пока ты не вообразишь, что сегодня долетишь до центра земли.

-- Может случиться так, что ты и ошибешься, -- возразил Натан, хладнокровно передавая свое оружие одному из стоявших подле него молодых людей. -- Я готов, друг, подходи!

-- Кукареку! Кукареку! -- закричал Ральф и, подскочив вслед за этим к Натану, схватил его одной рукой за левое плечо, а другой за правое бедро.

-- Ну! Готов ли ты!

-- Да, -- ответил Натан.

-- Ну берегись, я сейчас повалю тебя на землю!

С этими словами Ральф напряг всю свою необыкновенную силу, чтобы повалить квакера на землю; но Натан стоял, к великому удивлению Роланда, непоколебимо и даже не переменил положения.

-- Друг, -- сказал он Ральфу, -- ты ошибся... ну, а теперь пришла моя очередь.

Он схватил Ральфа, и, прежде чем кто-либо успел опомниться, ноги Ральфа опрокинулись кверху, а голова грохнулась о землю.

Зрители сначала удивленно переглянулись, а потом раздался возглас удивления. Форрестер сказал:

-- Он убил этого человека. Но мы все должны засвидетельствовать, что убитый сам виновен в своей позорной смерти.

-- Нет, о нет, чужестранец! -- воскликнул Стакполь, медленно поднимаясь и потирая с необыкновенно комическим жестом голову обеими руками. -- Я еще не совсем умер, как вы думаете, но голова моя, кажется, находится уже не на прежнем месте. Да уж на плечах ли она у меня или слетела?

-- Ура кровавому Натану! -- закричали окружающие. -- Он победил хищного крокодила с Соленой реки? Ура! Ура!

-- Да, действительно победил, -- сказал Ральф, все больше приходя в себя и протягивая кровавому Натану руку:

-- Дай лапу, товарищ, -- крикнул он ему. -- Я тебе по чести говорю, что с меня довольно и что мне от тебя больше ничего не надо! Но плохо то, что такой сильный человек, как ты, -- пожалуй, самый сильный во всем штате Кентукки, -- оставляет в покое индейцев. Я думаю так, что всякий, у кого целы ноги и руки, должен бороться за благо своего отечества; а кто не делает этого, тот в моих глазах и есть и будет трусом! Аминь!

Сказав это, Ральф обратился к полковнику и спросил его:

-- Где лошадь, которую вы мне обещали, полковник? Я побит и не могу дольше оставаться здесь. Дайте мне лошадь и верьте моему честному слову, -- я ее вам возвращу.

-- Хорошо, я вам дам лошадь, хотя и не особенно доверяю вашему честному слову. Я кое-что знаю, на что могу более положиться. Вы получите лошадь, но берегитесь, если вы на ней поедете дальше, чем до Логана. Бели вы ее там не оставите, я даю вам слово, что вам никогда не ездить ни на одной из моих лошадей. Помните об этом и подумайте хорошенько о законе Линча.

Сказав это, полковник, не дожидаясь ответа от конокрада, повернулся к Натану, который сел в стороне на пень. Маленькая собачка Натана сидела перед ним. В руках он небрежно держал ружье и в этой спокойной позе невозмутимо выслушивал насмешки, которыми его стали осыпать молодые люди, как только рассеялось первое впечатление, произведенное на них такой неожиданной победой. Когда начальник крепости подошел к этой группе, насмешки прекратились, и Натан воспользовался наступившей тишиной, чтобы сказать несколько слов своей маленькой собачке, которая смотрела на него удивительно умными глазами.

-- Ну, Петр, -- спросил он, вздыхая, -- что-то ты на все это скажешь?

Собака как будто поняла вопрос своего хозяина; она встала, потерлась носом о его руку, а потом быстро отбежала на несколько шагов от него, как бы желая этим показать, что им надо как можно скорее удалиться из крепости, где их так негостеприимно встретили.

-- Да, да, Петр, -- сказал Натан, кивая головой, -- чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше, потому что здесь нет никого, кто приветливо относился бы к нам. Но прежде чем уйти, мы должны достать порозу и дроби и рассказать этим бедным людям то, что мы с тобой только одни и знаем.

-- Натан, -- сказал полковник, прерывая квакера, -- скажите-ка, какие же это новости вы хотите сообщить нам, бедным людям? Расскажите-ка лучше мне, странный вы человек, а не вашей собаке, которая все равно ничего не понимает. Вы, может быть, повстречали где-нибудь в Кентукки Дшиббенёнозе или видели его знаки?

-- Нет, не то, -- возразил Натан. -- Но ходят слухи, что индейцы готовятся к большой войне. Эти злые люди хотят напасть на Кентукки таким многочисленным войском, которого до сих пор никогда еще никто не видывал.

-- Пусть придут, -- сказал полковник Бруце с презрительной усмешкой. -- Если они явятся к нам, то избавят нас от труда разыскивать их по их селениям.

-- Они, может быть, уже близко, -- продолжал кровавый Натан. -- Пленный, которому с огромным трудом удалось вырваться от них, говорил мне, что они хотели идти на протяжении двух дней, не останавливаясь ни на минуту.

-- Откуда тебе это известно?

-- От самого убежавшего пленного, которого я встретил на низком берегу Кентукки. Он предупредил колонистов в Лексингтоне и...

-- Все это пустяки! -- воскликнул полковник. -- Капитан Ральф только что рассказывал нам ту же историю и вскользь заметил, что в Лексингтоне ни одна душа не верит этой глупой сказке.

-- Но все может быть, что друг Ральф ошибся, -- сказал Натан кротко. -- Я говорю вам совершеннейшую правду, что во всем штате Кентукки имеются следы индейцев. А теперь, полковник Бруце, если вы будете так добры дать мне взамен мехов, которые я принес, пороху и дроби, то я отправлюсь дальше и не буду дольше вас беспокоить.

-- Я почитаю за стыд и грех снабжать порохом человека, который изводит его только на то, чтобы убивать робких косуль и оленей! -- сказал с пренебрежением полковник Бруце. -- Но все-таки я не желаю причинять никому вреда, даже квакерам. Том, поди с этим человеком в погреб и дай ему за его рухлядь столько, сколько она стоит.

Молодой человек удалился с квакером, покорно следовавшим за ним. Вскоре появилась Телия Доэ, приглашая мужчин ужинать. Все они были рады приглашению, и капитан Форрестер вернулся в дом под руку с полковником, не думая больше ни о Рыкающем Ральфе, ни о кровавом Натане.


## Глава третья. Конокрад


Эдита удалилась в отведенную для нее комнату и только собралась лечь в постель, чтобы отдохнуть после утомительного путешествия, как кто-то тихонько постучал в дверь, и в комнату вошла Телия Доэ.

-- Что тебе нужно? -- спросила Эдита, не совсем довольная тем, что ее побеспокоили. -- Я очень устала и хочу спать.

Телия смущенно и боязливо огляделась: казалось, она подыскивала слова, чтобы рассказать о своих намерениях.

-- Я не долго буду утруждать вас... -- сказала она наконец. -- Но...

-- Так почему же ты колеблешься и не говоришь? -- спросила Эдита.

Телия подошла поближе и сказала, собрав все свое мужество:

-- Леди, не сердитесь на меня: я пришла просить вас взять меня к себе в услужение. Я знаю, что вы знатная молодая дама и привыкли к тому, чтобы вам прислуживали. Возьмите меня с собой в леса, они мне так хорошо знакомы. Я буду вам верной и заботливой служанкой.

-- Это невозможно, -- возразила удивленная Эдита. -- Твоя мать никогда бы этого не допустила.

-- Моя мать? -- печально произнесла Телия. -- У меня нет ни матери, ни родных.

-- Как? Да разве полковник Бруце не отец твой?

-- Нет, мой отец сделался индейцем.

Телия произнесла эти слова с выражением глубочайшей печали, и Эдита поняла, как больно она переживала то, что отец изменил своим обычаям и привычкам и покинул свою дочь беспомощной и одинокой. Она с состраданием протянула Телии руку, которую та тотчас же покрыла поцелуями.

-- Да, да, -- сказала Телия, -- я сказала правду, и вы теперь видите, что мне нечего стыдиться стать служанкой. Позвольте же мне следовать за вами и служить вам, леди! Наверное, о наверное, я могу оказать вам большие услуги, чем вы даже можете ожидать!

Она произнесла эти слова с такой искренностью, что Эдита не смогла отказать ей.

-- Бедное дитя, -- сказала она, -- я должна приучаться обходиться без посторонней помощи и услуг. Я ведь сама ищу себе новое отечество и не могу взять тебя с собой.

Телия покачала головой.

-- Я уже слышала все это, -- сказала она, -- но подумайте только: я привыкла жить в лесах и могу о вас позаботиться, пока вам не построят дом. Я моту и хочу для вас работать, и, наверное, когда вы узнаете, какие лишения и опасности ожидают вас в диких лесах, вы сумеете оценить мои услуги и мой опыт.

Эдита старалась приложить все усилия к тому, чтобы отговорить девушку от ее намерения; она старалась доказать ей, что с ее стороны было бы большой неблагодарностью покинуть дом своего благодетеля без всякой причины.

-- О, причин у меня для этого достаточно, -- сказала Телия. -- Напротив, я не права, сидя у него на шее, тем более, что у него много собственных детей. А потом -- мой отец! Ах, леди, о нем здесь говорят только с пренебрежением и все ненавидят его, хотя он не причинил никому ни малейшего зла. Но это считается большим позором перейти на сторону индейцев, и все здесь заставляют меня искупать вину моего отца. Может быть, в глубине лесов ничего не знают об Авеле Доэ, и там никто не будет с пренебрежением называть меня дочерью белого индейца.

-- Телия, на самом деле твои страдания вымышлены, -- снова заговорила Эдита. -- Здесь ты будешь счастливее, чем у меня, среди совершенно чужих тебе людей.

Телия с отчаянием заломила руки.

-- Возьмите меня с собой, если не ради меня, то ради себя, -- умоляла она. -- Уверяю вас, что вам было бы очень хорошо и выгодно, если бы Телия Доэ находилась при вас, когда вы поселитесь в лесах.

-- Этому не бывать! -- мягко, но твердо возразила Эдита.

Ответ этот отнял у молодой девушки последнюю надежду.

Несмотря на это, она попыталась еще раз уговорить Эдиту и вложила столько силы и страсти в свои мольбы, что Эдите стоило большого труда противостоять ее взглядам, просьбам и слезам. Но все-таки она осталась непреклонной, и Телия должна была наконец убедиться, что ее мольбы напрасны; она поднялась с колен и вышла из комнаты глубоко опечаленной. Эдите так стало жаль бедную девушку, что она едва удержалась, чтобы не вернуть ее. Но вовремя спохватилась и послушалась голоса рассудка, который подсказывал ей, что с ее стороны было бы непростительной глупостью навязать брату лишнюю обузу при тех стесненных обстоятельствах, в которых они находились. После ухода Телии она легла и вскоре задремала.

Роланд в это время тоже ложился спать. Ему было отведено помещение вместе с другими мужчинами на открытой галерее. Завернувшись в свой плащ и подложив седло под голову, он вскоре заснул. Ему снились более счастливые дни, чем те, которые наяву ожидали его в ближайшем будущем.

Вдруг, около полуночи, он вскочил со своей жесткой постели: ему показалось, что тихий голос прошептал ему: "Переходите через реву по нижнему броду, у верхнего брода вам грозит опасность!"

Он огляделся кругом, но ничего не увидел и ничего больше не услышал, кроме глубокого, ровного дыхания мужчин, спавших около него.

-- Кто это говорил? -- спросил он потихоньку, но не получил никакого ответа. "Странно, -- пробормотал он про себя, -- река, брод, опасности... Я бы мог поклясться, что кто-то говорил со мной, а на самом деле это было, вероятно, во сне".

В течение нескольких минут он прислушивался, но, не услышав ничего, вскоре снова заснул. Он спал спокойно до тех пор, пока восходящее солнце не окрасило восток ярким пурпуром. Он открыл глаза и по глухому звуку приглушенных голосов и по шуму шагов заключил, что большинство спутников уже встали. В то же время раздался голос коменданта крепости, который пожелал капитану доброго утра и подошел к нему с покрасневшим от гнева лицом.

-- Что случилось? -- спросил Роланд, вскочив. -- Не стряслось ли какой беды?

-- Случилось то, что вам не может понравиться, мой достойный друг, -- ответил полковник громовым от негодования голосом. -- Черный волк ворвался сегодня ночью в наш табун, а говоря просто, этот мошенник Ральф Стакполь увел сегодня ночью вашего Бриареуса.

-- Увел? -- воскликнул капитан, неприятно пораженный этой новостью.

-- Да, черт возьми, украл! -- повторил полковник в ярости. -- И это он сделал в то время, когда мы все спали крепким сном и, несмотря на то, что я дал этой твари, только чтобы отделаться от него, одну из моих собственных лошадей. Мошенник этот вчера вечером действительно уехал, но только для того, чтобы обмануть и успокоить всех нас; потому что он прекрасно знал, что мы всю ночь не сомкнули бы глаз, если бы предполагали, что он тут. Проехав несколько миль, он вернулся назад, прокрался к нам ночью, оставил мою лошадь вместе с другими лошадьми, потом отыскал лучшего коня, вашего гнедого, капитан, и угнал его.

-- Нам надо догнать негодяя, если это только возможно! -- с гневом воскликнул Роланд. -- Не будем мешкать ни минуты, дорогой друг!

-- Я об этом уже побеспокоился, капитан! Через пару минут, после того как открылось воровство, Том с дюжиной молодцев сели на коней и погнались за этим негодяем.

-- От всего сердца благодарю вас за это, полковник! А как вы думаете, получу обратно я своего коня?

-- Без сомнения, если только свежие лошади могут бежать быстрее, чем усталые. А кроме того, этот безумный вор не удовольствовался тем, что угнал вашего Бриареуса; он украл также двухлетнего жеребенка, который, наверное, выдаст его. Жеребенок этот пуглив и дик и будет мешать ему быстро передвигаться. Меня возмущает бессовестность этого негодяя, который позволил себе украсть лошадь моего гостя, находящегося под моей кровлей. Но теперь его час настал. Я буду очень удивлен, если с ним теперь не расправятся по закону Линча. Правда, он храбр по отношению к индейцем, и я его за это долго терпел и оберегал от расправы, но он неисправим как конокрад, а такового, право же, терпеть нельзя!

Роланд был очень опечален пропажей своего коня, но еще больше его огорчало то обстоятельство, что он, а с ним и все остальные, должны были дожидаться, пока лошадь его не будет возвращена.

Приветливый хозяин, правда, охотно предложил ему взять любую лошадь из его конюшни, но, после короткого размышления, Роланд предпочел дождаться результата погони, а пока отправить вперед своих путников одних. Полковник уверил его, что он не подвергается никакой опасности на лесной дороге, а кроме того, Роланд надеялся очень скоро догнать на своей быстрой лошади опередивших его товарищей. Он решил подождать до полудня, а потом пуститься в путь. До этого же он сделал некоторые распоряжения. Вьючных лошадей он отправил вперед со всем отрядом, под охраной негра, и обещал догнать их у нижнего брода. Переселенцы собрались в путь, поблагодарив хозяев и пожав им у ворот крепости от всего сердца руки. Вскоре они исчезли из вида в темноте девственного леса, и Роланду даже не приходило в голову, что он может не увидеться с ними так скоро, как он надеялся.

Спустя час после отъезда путешественников, небо, ясное до сих пор, покрылось темными тучами, и стал накрапывать крупный дождь, обещавший немного уменьшить удручавшую жару, чему Роланд был чрезвычайно рад. Дождь шел с промежутками до девяти часов, как вдруг в деревне раздались громкие возгласы, и вслед за этим явился Том Бруце, ведя с триумфом Бриареуса.

-- Вот вам ваша лошадь, чужестранец, -- сказал он радостно капитану. -- Она оказалась слишком резвой для Рыкающего Ральфа и сбросила его с себя, как муху. К счастью, мы догнали его вовремя, пока он не успел снова сесть на лошадь.

-- А что же сталось с этим негодяем? -- спросил полковник.

-- Я этого точно не знаю, отец, но охотно расскажу вам то, что мне известно. Мы ехали по следам конокрада по лесу и вскоре заметили, что он с трудом справляется с лошадьми. В одном месте было совершенно ясно видно, что его сбросил Бриареус, которого он пытался догнать на своем кленпере, что было, конечно, напрасно, в чем он и убедился. Мы могли свободно ехать по его следам, которые были ясно видны, и большая часть преследователей гналась за ним. Некоторые же из нас, в том числе и я, отправились по следам Бриареуса и нашли его на лугу, недалеко от станции, где он спокойно отдыхал от ночных приключений. Что же касается Стакполя, то мы о нем ничего не узнали, но, -- прибавил Том со значительным видом, -- можно не сомневаться, что с ним поступили по закону Линча. Во всяком случае, мы скоро получим известие о нем.

-- Если это действительно так, -- сказал полковник Бруце, -- то многие теперь будут спокойны за своих лошадей. Как бы круто ни поступили с этим негодяем, он вполне заслуживает того, и совершенно не стоит жалеть его, какая бы судьба его ни постигла.

Потом он обратился к Роланду, поздравил его с возвращением его превосходной лошади и предложил проводить его с молодыми людьми, когда он отправится догонять товарищей. Роланд с радостью принял это предложение, но судьбе было угодно устроить так, что любезное намерение полковника не было осуществлено, и молодой капитан должен был пуститься в путь один.

К часу дня тучи превратились в сплошную черную массу и заволокли все небо. Молния ярко сверкала. Раздавались страшные раскаты грома, и, наконец, поднялась буря, грозившая повырывать с корнем старые деревья. Ненастье продолжалось до двух часов пополудни, и Роланду, конечно, пришлось отложить свой отъезд, так как он боялся подвергать опасности сестру. Полковник уговорил его провести в крепости еще одну ночь, убеждая его в том, что спутники, уехавшие раньше, не смо1ут продолжить путешествие в такую непогоду, и что они отъехали наверняка на расстояние не более, чем пять часов езды от крепости, и капитану будет легко догнать их на следующее утро. Роланд охотно согласился с доводами хозяина.

На другой день, утром, проснувшись в хорошем расположении духа и размышляя о случившемся, он любовался ясным солнечным лучом, который пробился сквозь тучи, -- как вдруг до слуха его долетел дикий, отчаянный крик. Они с полковником поспешно вышли из дома и увидели во дворе всадника, забрызганного грязью с ног до головы, окруженного толпой мужчин, женщин и детей; вид этого человека ясно говорил о том, что он явился с дурными вестями. На вопрос полковника, что случилось, он отвечал, что тысячи индейцев -- шавнии, делавары, виандоты и другие северные племена -- напали на соседнюю крепость, осадили ее, а в настоящую минуту, наверное, уже перебрались в Лексингтон, где убивают, грабят и жгут.

-- Нам нужна помощь, полковник! -- прибавил он, переводя дух. -- Соберите всех своих людей как можно скорее и спешите к нам на помощь, потому что нам угрожает величайшая опасность.

-- Где Ричард? -- прогремел полковник и оглянулся, отыскивая своего второго сына, который тотчас же подбежал к нему. -- Ричард, садись сейчас же на свою длинноногую рыжую лошадь и скачи во весь дух в крепость Св. Асафа. Расскажи коменданту все, что ты видел и слышал, и скажи ему, что, прежде чем он успеет подпоясаться, я уже буду на северной окраине Кентукки. Отправляйся, мальчик, торопись, как будто речь идет о твоей собственной жизни. Погоняй, погоняй лошадь, не жалей шпор! Слышишь?

Юноша издал вопль, как молодой индеец, и, не теряя ни минуты, исполнил приказание своего отца, потому что ему самому хотелось испытать себя в борьбе с кровожадными дикарями.

В то время как он умчался что было духу, отец его продолжал отдавать приказания с привычной решимостью: он велел созвать все мужское население крепости и объявить им, что они все должны сойтись с ним на броде через Кентукки. В случае, если они там не встретятся с ним, они должны идти за ним туда, где индейцев особенно много.

-- А теперь, -- крикнул он окружавшим его людям, -- ура! Где ваши ружья, лошади, ножи и томагавки? Где Джон, трубач? Он должен протрубить веселый военный марш, и тогда мы отправимся на дикарей, которые угрожают опасностью нашим матерям, женам и детям. Тот, кто через двадцать пять минут еще не будет сидеть верхом на лошади, величайший негодяй и хуже всякого краснокожего индейца. Вперед, дети, и да здравствует Кентукки!

Огонь, воодушевлявший почтенного начальника, моментально передался собравшимся людям.

Через несколько минут в мирной колонии раздалось бряцание оружия, топот копыт и воинственные кличи. Оседлывали лошадей, пробовали ружья, точили ножи и сабли, и все наперебой старались как можно скорее исполнить приказание храброго полковника Бруце.

Новое известие не оставило безразличным и Роланда Форрестера. При таких обстоятельствах ему и в голову не могло прийти рассчитывать на обещанные проводы, он понял, что ему нужно надеяться только на свои собственные силы и сообразительность. Теперь он сожалел, что отстал от своих спутников и пожелал как можно скорее догнать их. Он надеялся, что под их охраной путешествие его будет менее опасно, чем путешествие в одиночку; он был уверен, что защита понадобится, так как индейцы, по своему военному обычаю, делились на мелкие отряды и рассыпались по всей стране.

Роланд сказал полковнику о своем намерении тотчас же отправиться в путь, так как дождь перестал и тучи рассеялись.

-- Так вы хотите нас покинуть? -- спросил полковник. -- Я думал, что вы выступите с нами в поход и дадите почувствовать индейцам свою силу. Но нет, будет действительно лучше, если вы присоединитесь к вашим спутникам. Предупредите их об угрожающей опасности и, если в вашем отряде есть храбрые люди, вернись с ними и присоединитесь к нам для борьбы с краснокожими.

-- Конечно, я не буду удерживать их, если они захотят участвовать в сражении, -- сказал Роланд. -- А чтобы иметь возможность поскорее вернуться, я сейчас же отправляюсь в путь.

-- Но как же быть с проводами, которые мы вам обещали, капитан? -- спросил полковник Бруце, немного смущенный. -- Вы видите, как сложились обстоятельства...

-- Конечно, я и не помышляю о том, чтобы уменьшить ваши силы, необходимые для борьбы, -- возразил Роланд. -- Мне довольно и одного проводника, я буду очень рад, если вы мне его дадите.

-- Он вам и не нужен, капитан, нельзя не найти дороги к верхнему броду.

-- Верхнему броду? -- спросил Роланд, который вдруг вспомнил свой сон. -- Разве есть и нижний брод?

-- Да, есть, но там неудобно переправляться, -- ответил Бруце. -- Кроме того, это место избегают с тех пор, как дикари убили там Джона Асбурна и скальпировали всех членов его семейства. Там делается как-то жутко, в особенности потому, что там много мест, удобных для засады. Поезжайте, капитан, и не беспокойтесь о дороге. Часа через полтора вы достигнете бука, расщепленного молнией, а еще часа через два догоните ваших спутников. Да, да, тропинка широкая и открытая, и проводник был бы вам только лишней обузой.

Капитан, однако, не согласился с последними доводами полковника; ради сестры он боялся сбиться с дороги. Полковнику пришлось исполнить его убедительную просьбу. Он приказал одному из своих подчиненных проводить капитана до брода. Человек этот повиновался с явной неохотой, и через несколько минут Роланд пустился в путь со своими спутниками. Прощание с полковником и его семейством было недолгим: всем не хотелось терять время на лишние разговоры.

Полковник Бруце проводил гостей за ворота, пожал капитану и Эдите руки и обещал им верную и скорую помощь, если бы с ними случилось несчастье в дороге. Потом он распрощался с ними, и брат с сестрой быстро направились к тенистому, таинственному и молчаливому девственному лесу в сопровождении негра и недовольного проводника.


## Глава четвертая. Казненный


Солнце ярко светило на голубом небе; вершины деревьев тихо покачивались от легкого ветра. Хорошая погода благотворно повлияла на Роланда, который ехал с веселым, беззаботным видом, разговаривая с сестрой. Было что-то торжественное во всем, окружавшем спутников; эта торжественность была способна настроить их на серьезный лад. Девственный лес, под сенью которого они находились, носил тот величественный и мрачный характер, который придает ему богатая растительность, покрывающая плодородную почву на западе, особенно вблизи рек.

Дубы, ильмы, буковые деревья и орешник гордо поднимали к небу свои могучие стволы, раскинув во все стороны пышные ветви и образуя темно-зеленый балдахин. Огромные деревья стояли тесно, образуя арки и своды, через которые в течение нескольких столетий не проникал ни один солнечный луч. Их корни, скрытые под пышной порослью и под тростником, который образовывал непроходимые изгороди, виднелись только там, где лес прерывался прогалинами, на которых виднелись упавшие стволы и побеги гигантских вьющихся растений, спускавшихся, как канаты, с ветвей до земли, тогда как их роскошные вершины сливались в одну темную массу с зеленым сводом, вокруг которого в вышине они обвивались. Эти огромные, тенистые прогалины сильно действовали на воображение путешественника и порождали в душе смутное чувство одиночества и покинутости. Чувства эти были бы не так сильны, если бы взор человека не наталкивался на густую стену непроницаемой зеленой листвы.

Дорога, которая вела наших путешественников по этой безмолвной, дикой стране, представляла собой обыкновенную тропинку, границы которой были отмечены звездами, т. е. отметками топора на деревьях. В тех местах, где возвышался тростник и виднелась густая поросль, была прорублена узкая дорожка, по которой едва могли проехать два всадника рядом.

Несмотря на это, путешественники быстро и весело продвигались вперед, но чем дальше они проникали в глубь девственного леса, тем чаще дорогу им преграждали лужи и топкие места, образовавшиеся вследствие дождей. Это обстоятельство вызывало чувство тревоги у капитана Форрестера, который опасался, что ему придется пробыть в дороге дольше, чем он рассчитывал. Но так как он все еще мог различать следы своих спутников, уехавших утром вперед, он старался подавить в себе все возраставшее чувство беспокойства и надеялся, что до наступления темноты достигнет переправы и догонит дожидавшихся его товарищей. Самое же большое опасение вызывал у капитана проводник, который с самого начала выказал крайнее недовольство приказанием полковника Бруце и ехал хмурый и молчаливый, совершенно не обращая внимания на попытки Роланда привести его в лучшее расположение духа. Он не изъявлял ни малейшего желания поддерживать разговор и коротко отвечал на все вопросы суровым, не располагающим к беседе тоном.

Часа через два после отъезда из крепости путешественники достигли болота, которое было значительно шире и глубже встречавшихся раньше. Роланд, беспокоясь о своей сестре Эдите, какое-то мгновение колебался, прежде чем пустить лошадь вперед, и эта короткая остановка вызвала у проводника такое грубое восклицание, что Роланд возмутился. Но он все-таки промолчал и только тогда обратился к проводнику, когда тот не пожелал помочь Эдите перебраться через небезопасное место, которое его сестра преодолела исключительно с помощью негра Цезаря.

-- Друг мой, -- сказал он ему, -- жили ли вы когда-нибудь в такой стране, где вежливость по отношению к гостям и уважение к женщине составляют непременные качества всякого мужчины?

Проводник ни слова не ответил на это; он только зло посмотрел на Роланда и пришпорил свою лошадь, которая быстро понеслась вперед. Но Роланд не отставал от него и осыпал его справедливыми упреками, так как проводник вел себя в высшей степени невежливо и по отношению к нему, и, в особенности, по отношению к его сестре. Довольно долго проводник выслушивал упреки; наконец, видимо, осознав свою неправоту, он проговорил довольно мягко:

-- Чужестранец, я ведь не собака и не краснокожий, и не негр, хотя мой нрав и суров. Поэтому я готов попросить прощения у дамы, если мое поведение оскорбило ее, и надеюсь, что вы этим извинением удовлетворитесь. А теперь вот еще что. Вы задали мне вопрос, и я поэтому считаю вправе и вас кое о чем спросить. Считаете ли вы справедливым и благоразумным отсылать из крепости человека, способного сражаться, назначив его проводником людей, идущих по такой дороге, по которой каждый слепой проедет не заблудившись, -- отсылать человека в такое время, когда индейцы убивают наших жен и детей, когда все европейские колонии в ужасе и смятении? Вот о чем я хочу спросить у вас и прошу вас, как человека и солдата, ответить мне на него определенно и откровенно.

-- Мой добрый друг, -- возразил Роланд, смущенный вопросом этого человека, -- вы лучше всех должны знать, нужен ли нам проводник по этой дороге или нет, и вы поэтому сами можете ответить на предложенный вами вопрос. Если вы не считаете грехом покинуть нас, то идите с Богом домой! Но только подумайте хорошенько, правильно ли вы поступите, если покинете беспомощную...

Но проводник не дал договорить Роланду.

-- Вот ваша дорога, -- быстро проговорил он, -- она пряма, как стрела, а вот эта дорога приведет меня к воюющим индейцам. С Богом!

При этом восклицании он быстро поворотил лошадь, взмахнул ружьем над головой, испустил громкий, ликующий крик и в один миг скрылся за деревьями, раньше чем Роланд успел остановить его.

Роланд был глубоко возмущен поступком проводника, однако он несколько успокоился, когда увидел, что сестра его спокойна и, по-видимому, рада, что проводник покинул их. Кроме того, он хорошо помнил указания полковника Бруце и так твердо надеялся на свою память, что считал почти невозможным сбиться с дороги к броду.

Во всяком случае, ему больше ничего не оставалось, чем как можно скорее продолжить путь, не предаваясь бесплодным размышлениям, и сделать все возможное для того, чтобы достичь цели благополучно. А они продолжили путь...

Около получаса путешественники двигались без всяких помех, как вдруг негр, нагнав Роланда, сообщил ему, что слышит позади себя лошадиный топот.

-- Не возвращается ли к нам наш угрюмый проводник, чтобы загладить свою грубость? -- предположила Эдита.

-- Мы это сейчас увидим! -- ответил Роланд, повернув лошадь, чтобы узнать в чем дело.

Ему не пришлось, однако, ехать далеко, так как в ту же минуту из-за поворота показалась лошадь. К величайшему своему изумлению, Роланд увидел, что на лошади сидела Телия Доэ. Она была в дорожном костюме, а ее сияющая улыбка свидетельствовала о том, как она была рада, что догнала путников.

-- Я заменю вам сбежавшего проводника, -- закричала она брату и сестре. -- Нехорошо, что вас оставляют одних, и я поэтому собралась в путь, чтобы предложить вам свои услуги.

-- А знала ли ты, Телия, что проводник наш не вытерпит до конца? -- спросил Роланд серьезно. -- Он, вероятно, встретил тебя в лесу?

Телия покраснела, она не могла скрыть своего смущения.

-- Я не хочу лгать вам, -- ответила она. -- Я приехала сюда не случайно. Я знала, как неохотно ваш проводник отправился с вами, боялась, что случится то, что на самом деле и случилось. Кроме того, совсем не так легко отыскать дорогу, как вы, кажется, думаете. Она очень извилиста, и следы так смыты дождем, что, только хорошо зная тропинку, можно не сбиться с пути.

-- Но как же ты рассчитываешь вернуться к своим друзьям, после того как проводишь нас до места? -- спросила Эдита, у которой возникло подозрение, что Телия приведет в исполнение свой прежний план и захочет сопровождать ее, помимо ее воли, в качестве служанки.

Но ответ Телии рассеял эти подозрения.

-- Возьмите меня с собой только до крепости "Джэксон", -- сказала она. -- Там у меня найдется довольно друзей, а может быть, за мною туда приедут и свои, так как они часто навещают соседние станции.

-- Ну так веди нас с Богом, -- сказал Роланд. -- Если ты так твердо уверена в том, что благополучно вернешься домой, то мы охотно возьмем тебя как спутницу и проводника. Но едемте скорее вперед: время дорого, и нам нельзя терять ни минуты.

При этих словах Телия радостно поскакала впереди отряда. Все последовали за ней рысью и с такой скоростью ехали полчаса, чтобы как можно быстрее достигнуть берега реки. Вдруг в чаще леса показался просвет, с правой стороны которого виднелось буковое дерево, расщепленное молнией. От этого дерева, как сказал полковник Бруце молодому капитану, дорога поворачивала к верхнему броду. Однако Телия поехала в противоположную сторону, что заставило капитана придержать свою лошадь.

-- Ты ошибаешься! -- воскликнул он.

-- Нет, нет, это и есть настоящая дорога, -- возразила Телия, но при этом зарделась, как огонь.

-- Этого не может быть, -- сказал Роланд. -- Вот расщепленный бук, который мне описывал полковник. -- И все-таки ты нам указываешь неверный путь, девочка. Та дорога, по которой ты идешь, приведет нас к нижнему броду, поэтому мы не должны ехать по ней. Я очень хорошо помню указания полковника.

-- Совершенно верно, господин. Мы должны оставить бук по правую руку и затем идти по направлению к воде.

-- Наоборот, бук должен остаться у нас по левую руку. Говори правду.

-- Конечно, конечно, я приведу вас правильно, -- пробормотала Телия.

Капитан пристально посмотрел на нее, подумал с минуту, а потом решительно принял то направление, которое считал единственно правильным. Эдита и негр следовали за ним, Телия же остановилась в нерешительности.

-- Что же ты медлишь? -- закричала ей Эдита. -- Поезжай! Поезжай! Ты, наверное, ошибаешься!

-- Я не ошибаюсь! -- возразила девушка торжественно-серьезным тоном. -- Твой брат раскается в том, что не поверил моим указаниям.

-- Как так? -- спросила Эдита. -- Почему ты так думаешь?

-- Я... я... не могу этого сказать, -- ответила Телия в замешательстве, -- но та дорога иногда бывает опасна.

-- Иногда-то и все дороги бывают опасны, -- сказала Эдита несколько нетерпеливо, когда она поняла, что Телия то ли не хочет, то ли не может представить никаких доказательств в подтверждение своих слов.

-- Поедем же, брат мой дожидается, и мы не должны терять время напрасно.

С этими словами она поехала дальше, и Телия, после некоторого колебания, сочла более благоразумным последовать за ней. И все-таки она решилась на это очень робко, и весь вид ее выражал при этом такой страх и отчаяние, что это не осталось не замеченным всеми, особенно Эдитой, которая часто оглядывалась на печальную и напуганную девушку.

Таким образом, молча, продвигались они вперед, как вдруг Эдита положила руку на руку Роланда и воскликнула дрожащим голосом:

-- Брат, ради Бога, что это? Разве ты не слышишь?

Роланд тотчас же остановил лошадь и прислушался.

-- Слушай! -- сказала сестра, -- вот опять раздалось! Страшный звук, который наполняет мое сердце ужасом!

-- Да, я тоже слышу! -- воскликнул в испуге старый Цезарь. -- Наверное, индейцы! Требуют крови!

Роланд ясно услышал, как из глубины леса, с правой стороны, раздался звук, похожий на человеческий приглушенный крик. Крик повторился и протяжно звучал в тишине леса; это был крик смертельного ужаса и отчаяния, который заставлял трепетать каждое сердце тайным страхом.

-- Это Дшиббенёнозе! -- прошептала Телия дрожащим голосом, -- он чаще всего бродит в этих лесах... люди рассказывают, что он извещает о своей добыче этим криком. Прошу вас, вернемся. Еще есть время.

-- Нет, нет, это индейцы! -- сказал негр, дрожа от страха всем телом. -- Но не бояться, миссис Эдита! Старый Цезарь сражаться и умереть хочет за вас!

-- Тише! -- приказал Роланд, как только новый протяжный крик раздался и страшно прозвучал в этой дикой местности.

-- Это крик отчаяния человека, попавшего в беду, -- сказала теперь Эдита. -- Это не может быть ничем иным.

-- Ты права, сестра, -- согласился Роланд. -- Останьтесь здесь, на дороге. Или нет, следуйте за мной на некотором расстоянии; я отправлюсь туда и посмотрю, что там такое. Если со мной случится что-нибудь недоброе, то с вами, по крайней мере, Телия, которая может проводить вас назад, в крепость.

При этих словах отважный молодой человек пришпорил свою лошадь и направил ее в чащу, прямо в том направлении, откуда доносился страшный звук. Через несколько минут он очутился вблизи от того места, откуда теперь снова раздался крик, -- в густой буковой роще, сплетавшиеся ветви и листва которой образовывали такой густой шатер, что едва можно было различить белесые огромные стволы.

Чем ближе подъезжал Роланд, тем ужаснее становился крик, перемежаясь со стонами, воем, мольбами, проклятиями, бессвязными словами, в которых можно было угадать мольбу, приказание, угрозы, обращенные, как казалось, к другому лицу.

Несколько минут Роланд с напряжением прислушивался. То ему казалось, что он натолкнулся на толпу дикарей, которые истязали несчастного пленника; то представлялось ему, что он слышит стоны охотника, которого рвет на части медведь или пантера. Чтобы положить конец мучительной неизвестности, Роланд бросился через чащу с поднятой винтовкой и с пистолетами наготове. Глазам его представилось совершенно неожиданное зрелище. Он увидел человека в разорванной полотняной куртке, сидевшего на лошади под большим буковым деревом. Ужасный крик, который так напугал путешественников, казалось, не мог исходить от человека. Присмотревшись, Роланд убедился, однако, тотчас же, что несчастный человек имел достаточно оснований, чтобы испускать эти дикие крики. Ужаснее его положения Роланду трудно было что-либо представить. Его руки были связаны за спиной, а вокруг шеи у него был привязан недоуздок, концы которого, казалось, были прикреплены к толстой ветви над головой. Этот недоуздок был, по-видимому, снят с его лошади, которая стояла непривязанной под своим седоком, и ее малейшее движение могло оказаться губительным для несчастного человека, который повис бы в воздухе, не имея возможности сдерживать лошадь ничем иным, кроме своих ног и голоса. Вероятно, он уже давно находился в этом ужасном положении, потому что его одежда и волосы были насквозь промочены дождем. Его темно-красное, налитое кровью лицо, его взбухшие, вылезшие из орбит глаза выражали смертельный ужас.

Как только этот человек увидал капитана, тотчас же отчаянный крик его превратился в громкое, восторженное восклицание:

-- Благодарение Богу! -- воскликнул он, -- помощь подоспела! Ради Христа, чужестранец, освободите меня, освободите!

Роланд тотчас же приготовился оказать ему помощь и уже выхватил саблю из ножен, как вдруг по голосу несчастного он догадался, что видит перед собой конокрада Ральфа Стакполя, похитившего у него Бриареуса. Он догадался, что это судьи схватили мошенника и наказали его за преступление. Преследователи догнали его, связали ему руки, сделали петлю из недоуздка украденной лошади и оставили висеть его между небом и землей, до тех пор пока лошади не надоест держать на себе ношу. Это было обыкновенным наказанием, назначавшимся по закону Линча неисправимым конокрадам: украденная лошадь делалась до некоторой степени палачом вора, который увел ее с привычного пастбища или из конюшни ее владельца.

Как только Роланд узнал его, он выхватил меч: сострадание уступило место презрению и безжалостности. Даже негр, который тоже узнал вора, закричал ему:

-- Так, так, капитан! Он украл гнедого Бриареуса. Повесить его! Не ударить ли мне его лошадь? Очень мне хочется... да?

С этими словами он уже приготовился прогнать лошадь из-под ног Ральфа. Этому не помешал знак его господина, который между тем собрался вернуться к дрожавшим от страха девушкам.

-- Разрази вас гром, капитан! Ведь не оставите же вы меня в этом положении? -- воскликнул Ральф в полном отчаянии. -- Ведь это было бы противно духу христианства. Помогать следует тому, кто нуждается в помощи!

-- Вам-то, по крайней мере, не следует помогать, и я воздержусь от оказания вам какой бы то ни было помощи, -- возразил Роланд холодно. -- Вас осудил закон, а у меня нет ни малейшей охоты вмешиваться в решение судей. Кроме того, вы хотели причинить мне такой вред, что на мое-то сострадание вы не имеете права рассчитывать.

-- Разрази меня гром, я не нуждаюсь в сострадании! -- воскликнул Ральф в ярости. -- Мне нужна только помощь. Сначала развяжите меня, а потом браните, сколько вам угодно. Я украл вашу лошадь! Хорошо! Но кому это повредило? Вам-то нисколько, потому что ваше животное опять при вас! Но меня, меня сбросила лошадь и привела меня к смерти! Развяжите же меня и поскорее, -- иначе пусть кровь моя падет на вас!

-- Ради Бога, помоги ему, Роланд, -- попросила Эдита, подъехавшая тем временем к ним. -- Ведь не дашь же ты умереть человеку такой ужасной смертью!

Роланд, который очень переживал пропажу лошади, не выказал ни малейшего желания так скоро исполнить просьбу своей сестры.

Но она не переставала умолять его, пока он наконец снова не выхватил свою саблю и не перерубил одним ударом недоуздок, который был надет на шее Стакполя.

-- А теперь еще ремень, которым связаны мои руки! -- простонал Стакполь. -- Разрубите его, разрубите!

Удар сабли освободил руки, связанные сзади, и теперь раздался такой взрыв радости, подобный которому едва ли когда слышали эти древние леса. Ральф соскочил на землю и начал выражать свой восторг совершенно новым, бессмысленным образом. Прежде всего он обхватил руками шею своей лошади и с жаром стал целовать ее в морду, как бы благодаря ее за терпение, сохранившее ему жизнь; после этого он стал подпрыгивать кверху, комическим жестом стал тереть себе шею, а потом испустил громкий, далеко раздавшийся крик, как будто хотел проверить, не пострадала ли его глотка. Теперь он спросил капитана, сколько времени прошло с тех пор, как его казнили: было ли это вчера, третьего дня или год тому назад? Послал множества проклятий своим судьям, выкрикивал свое "ку-ка-ре-ку" и, наконец, подбежал к Эдите и бросился перед ней на колени.

-- Ангелоподобная дама! -- закричал он, целуя с жаром край ее платья, -- небесный ангел, лучезарная дева! Перед вами лежит Ральф Стакполь, аллигатор с Соленой реки, который перед всем светом обещает, что пойдет за вас на край света, готов ради вас сражаться, умереть, просить милостыню, работать и красть лошадей. Разрази меня гром, если я не буду готов ежечасно быть изжаренным и съеденным вами. Я человек, у которого не пропадает даром оказанное ему благодеяние, особенно если оно спасает его от повешения, а потому с этой минуты я делаюсь вашим рабом и последую за вами через все Кентукки до самого края земли!

-- Замолчите, жалкий вы плут и паяц! -- прервал Роланд его речь. -- Вот ваша дорога! Отправляйтесь!

-- Чужестранец, -- возразил Ральф на эти недружелюбные слова. -- Вы разрубили недоуздок и освободили мои руки, положим, после долгих просьб моих и этой ангелоподобной дамы. Поэтому вы можете бранить меня и я не рассержусь на вас за это, если бы меня даже разразил гром. Я, напротив, посвящу себя этому небесному ангелу и не покину его в ту минуту, когда ему со всех сторон грозят опасности!

-- Опасности? -- спросил Роланд, немного озадаченный. -- Что вы хотите этим сказать?

-- Чужестранец, -- сказал Ральф серьезно, и это произвело впечатление на его слушателей, -- чужестранец, я видел собственными глазами Дшиббенёнозе. Когда я еще висел там на недоуздке и кричал, и рычал, и проклинал, то я увидел -- разрази меня гром, если это неправда, -- я увидел огромную фигуру, шагавшую по лесу гигантскими шагами привидения, а перед нею, вон там, около того упавшего дуба, шел медведь, страшнее которого я никогда не видывал.

-- Ну, и какое же это имеет отношение к опасностям?

-- Ну, довольно, -- воскликнул Стакполь, -- каждый знает, что дикие скрываются в кустах, где только появится Дшиббенёнозе. А потому я советую вам идти со мной из лесу полным галопом, не останавливаясь ни на минуту. И если я тогда не спасу даму от опасности, разрази меня гром! -- то вы можете целыми днями играть мною, как мячом.

-- Нет, нет, нет, мне нечего делать с вами, -- возразил Роланд, бросая на него презрительный взгляд. -- Идите своей дорогой и поезжайте куда хотите, наше общество не нуждается в таком молодце, как вы.

-- Не горячитесь так! -- воскликнул Стакполь с сердцем. -- О вас я не беспокоюсь ни на йоту. Но вы, молодая дама, должны решить, что мне делать. Я последую вашему приказанию, и если вы только поманите меня, то я пойду за вами на край света и даже дальше.

-- Нет, нет, не беспокойтесь о нас, -- ответила Эдита, у которой тоже не было особой охоты путешествовать с таким бродягой. -- Мы не нуждаемся в вашей помощи.

-- Тогда еще раз большое спасибо и до свидания! -- закричал Ральф, садясь на лошадь. Через несколько минут он скрылся за густыми кустами, и все кругом затихло, так, как будто ни один звук перед этим не тревожил безмолвной дикой пустыни.


## Глава пятая. Заблуждение


Телия смотрела вслед уезжавшему конокраду и видела, что он поехал по дороге, которая вела к нижнему броду. Она обратила на это внимание Роланда и еще раз стала настаивать, чтобы и он двигался в том же направлении, дабы избежать встречи с подкарауливавшими в лесу индейцами. Но Роланд и теперь ничего не хотел об этом слышать.

-- Почему мы должны верить в то, что индейцы обитают в лесу? -- спросил он. -- Только потому, что этот полупомешанный малый видел в лесу привидение? Нет, нет, дорогая моя Телия, ты должна была бы запастись лучшими доводами, если хотела заставить меня изменить направление. Я не верю в вашего Дшиббенёнозе!

Не дожидаясь ответа и решив не задерживаться более в пути, капитан поехал опять по прежней дороге. Но его намерениям помешали новые, неожиданные препятствия.

Как только Роланд выехал на прежнюю дорогу, он заметил по свежим следам от копыт, что всадник, ехавший от реки, куда они именно и продвигались, проехал мимо в то время, как он в чаще леса освобождал конокрада. С одной стороны, это обстоятельство радовало, поскольку, казалось бы, доказывало, что на пути не было дикарей; с другой стороны, он досадовал на то, что упустил возможность разузнать о своих спутниках, уехавших раньше, которых всадник мог повстречать, а может, и говорил с ними. Его досада еще больше возросла, когда он заметил по солнцу, как много времени он потерял, пока освобождал Ральфа, потому что теперь день уже клонился к вечеру. И поэтому он настойчивее прежнего стал поторапливать своих спутниц.

Вдруг позади них, на довольно большом расстоянии, раздался залп, как будто враз выстрелили из пяти или шести огнестрельных орудий. Вслед за этим раздался громкий крик и вскоре послышался лошадиный топот. Одинокий всадник подскакал к Роланду, который в изумлении озабоченно приостановил свою лошадь. Незнакомец был без шляпы, волосы его развевались по ветру, а вся его внешность выражала испуг и смятение. Тем не менее он был хорошо вооружен: при нем была длинная винтовка, охотничий нож и топор. Он оглядывался назад, как будто его преследовали враги, и был в таком страхе, что не заметил группы всадников, находившихся перед ним. И только тогда, когда Роланд окликнул его, незнакомец от неожиданности так сильно натянул поводья, что лошадь его поднялась высоко на дыбы.

-- Адские существа! -- воскликнул он в отчаянии, схватив свою винтовку и бросаясь с высоко поднятым оружием на Роланда, -- если вы причините мне малейший вред, то вы узнаете, чем пахнет моя винтовка! Подходи, ядовитый червяк!

-- Да что вы, сумасшедший, что ли, что принимаете нас за индейцев? -- закричал ему Роланд.

-- Великий Бог, да неужели же вы христиане? -- воскликнул незнакомец, и его ярость перешла в радостное ликование. -- Да, вы положительно христиане, и один из вас негр. Вы капитан Роланд Форрестер? Я уже слышал о вас. О, святая Пасха, я думал, что в лесу есть только индейцы, и потому так ошибся! Но, капитан, ради Бога, зачем вы здесь остановились? Пришпорьте лошадь и скачите как можно скорее, как только могут бежать ваши лошади. Эти негодяи преследуют меня. Их шестеро... нет, пятеро, потому что я застрелил одного из них... Они преследовали меня и, обогнав, преградили мне дорогу; мне ничего другого не оставалось, как отправить одну из этих тварей на тот свет. Он растянулся, а я ускакал.

-- Послушайте! -- воскликнул капитан, -- серьезно вы это говорите? Действительно позади нас индейцы?

-- Индейцы! Да это так же верно, как то, что я живу! И их пятеро! -- повторил незнакомец. -- Когда я застрелил одного, то остальные подняли крик и вслед за тем раздался выстрел из всех их ружей, так что я благодарю Бога за то, что унес от них свою шкуру! Они преследовали меня, и если мы задержимся еще на четверть минуты, то воющие черти будут около нас. Но куда же нам деться? Позади нас -- пятеро индейцев, а впереди -- брод, где индейцы кишат, как муравьи в муравейнике!

-- Как, около брода? -- воскликнул в испуге Роланд. -- Не встретили ли вы там отряд переселенцев?

-- Я не там видел их! Я видел, как они шли по грязи на полпути от Джексона. Они мне солгали, что в лесу нет индейцев, а теперь, святая Пасха! -- ими полно тут все!

-- Да правду ли вы на самом деле говорите? -- спросил Роланд, который все еще, казалось, сомневался в правдивости слов незнакомца.

-- Конечно, он говорит правду, -- подала теперь голос Телия Доэ, решительный тон которой в другое время вызвал бы удивление. -- Нам нельзя более мешкать, потому что кровожадные плуты с каждой минутой приближаются к нам. Вперед! Вперед! Лес перед нами свободен и, без сомнения, нижний брод еще не занят ими!

-- Если ты можешь проводить нас туда, то не все еще потеряно, -- сказал поспешно Роланд. -- Будь нашим проводником и поспеши, потому что я вижу, -- мы скоро будем окружены со всех сторон.

Эти слова, сказанные торопливо и озабоченно, подсказали Эдите, что ее брат начал смотреть на настоящее положение вещей, как на нечто серьезное. И на самом деле, Роланд боялся не за себя, но за своих слабых спутниц, которые были не в состоянии противостоять нападению индейцев.

-- Хорошо, я поведу вас, -- сказала Телия, -- и надеюсь, что вы никогда не раскайтесь в том, что последовали за мною. Дикарям, наверное, не придет в голову подкарауливать нас около нижнего брода;

И они тотчас же въехали в лес, за ними последовал и незнакомец, по имени Пардон Фертиг. Вскоре они оказались на почтительном расстоянии от дороги, по которой ехали до сих пор.

Пока они быстро скакали вперед, Пардон Фертиг рассказывал капитану еще раз, точно и подробно, что случилось с ним. Потом он стал рассказывать и о других своих приключениях: как он вел торговлю на верхнем Огио, как дикие еще раньше чуть не отняли у него все имущество, и сетовал за злую судьбу, которая не раз сводила его с этой кровожадной породой людей. Роланд слушал его не безучастно, хотя изо всего того, что он слышал, вынес впечатление, что Пардон Фертиг чересчур боялся дикарей и что, в случае встречи с ними, мало можно рассчитывать на его помощь. Между тем, его внимание было вскоре отвлечено совсем в другую сторону, так как Телия, которая до сих пор с уверенностью вела путников, вдруг начала колебаться и выказывать явные признаки замешательства.

И на самом деле, были достаточно серьезные причины для колебания.

Широкие и открытые поляны, через которые путешественники ехали, стали уже и все чаще прерывались кустарником; лес становился все гуще и мрачнее; местами стали попадаться обрывы и топкие болота, через которые трудно было найти дорогу.

-- Неужели ты не найдешь дороги? -- спросил у нее Роланд.

-- Я совершенно запуталась, -- ответила Телия. -- Мы давно уже должны были выехать на настоящую дорогу, которая мне хорошо известна, но болота и овраги сбили меня с толку, так что я теперь даже не знаю, где мы находимся.

Этот ответ наполнил отчаянием сердце Роланда, который рассчитывал на то, что Телии хорошо известен этот лес. Теперь он понял, что должен взять инициативу в свои руки, что было особенно трудно, так как солнце почти уже зашло и день быстро клонился к вечеру. Он поехал наудачу, полагаясь на счастье, и надеялся, что инстинкт его лошади доведет его до брода, который, как ему казалось, был уже недалеко. Телия, которая тоже оправилась от растерянности, поехала вперед и зорко следила за тем, не появится ли какой-нибудь старый след знакомой дороги.

В то время как она, оглядываясь, медленно продвигалась вперед, ее старый клеппер вдруг начал фыркать, становиться на дыбы и выказывать другие признаки нетерпения. Телия тоже забеспокоилась. Она вернулась к своим спутникам, а глаза со страхом перебегали с куста на куст, как будто она ежеминутно опасалась увидеть врага.

-- Что случилось? -- спросил Роланд, поспешив к ней. -- Мы точно в заколдованном лесу, где наши кони пугаются, как и мы сами.

-- Я опасаюсь, что вблизи нас индейцы, -- сказала Телия с дрожью в голосе.

-- Пустяки! -- воскликнул Роланд, быстро оглядываясь и ничего не заметив вокруг, кроме открытого места в лесу, которое, казалось, не могло служить защитой для подкарауливающего врага. Но в эту минуту Эдита схватила его за руку, а лицо ее выразило страшное отчаяние, причем она так испугалась, что ее дрожащие губы не в состоянии были произнести ни одного звука. Она пальцем указала на какой-то темный предмет, и Роланд содрогнулся, увидев перед собой индейца, который лежал, растянувшись, под деревом, наполовину прикрытый зеленой веткой, которая, вероятно, была положена посторонней рукой, потому что когда Роланд повнимательнее присмотрелся, то, к удивлению своему, увидел, что дикарь был мертв.

-- Палач до нас побывал здесь, -- воскликнул он. -- Человек этот мертв и уже скальпирован!

Он подъехал ближе к дереву. Остальные в молчании последовали за ним. С ужасом они рассматривали тело огромного индейца, лежавшего лицом вниз, кровь еще струилась с его раздробленного и скальпированного черепа. На земле были разбросаны обломки ружья и, кроме того, тут же валялись сломанная пороховница, расщепленный нож, рукоятка томагавка, которые, без сомнения, были распотрошены неизвестным победителем. Убитый воин, по-видимому, пал после жестокой битвы. Земля, на которой он лежал, была взрыта и истоптана, а руки его, судорожно захватывавшие землю, были обагрены или собственной кровью или кровью его противника.

В то время как Роланд с ужасом созерцал это страшное зрелище и раздумывал о том, каким образом погиб этот несчастный, он заметил с отчаянием, что по безжизненному телу пробежала дрожь. Судорожно сжатые руки раскрылись, раздался глухой стон, и индеец, опираясь на руки, поднялся во весь рост и показал изуродованное, залитое кровью лицо. Это было последним его движением. Будучи слишком слабым, чтобы стоять прямо, он упал навзничь, вытянулся на спине и испустил со стоном последний вздох. Теперь путники увидели то, чего не могли увидеть раньше: два кровавых разреза на груди убитого. Они имели форму креста. Роланд невольно содрогнулся с суеверным ужасом, а Телия в отчаянии воскликнула:

-- Знак Дшиббенёнозе. Лесной дух опять бродит по лесу!


## Глава шестая. Преследователи


Капитан Форрестер, в сущности, был менее всего склонен к смешному суеверию и поэтому сумел побороть первый свой испуг при виде знаков Дшиббенёнозе. Он соскочил с лошади и внимательно осмотрел мертвеца, причем ему было совершенно непонятно, как могли убить человека так близко от них, а до их слуха не донеслось никаких признаков происходящей борьбы. На правом плече убитого он нашел рану от пули, которая, по индейскому обычаю, была заткнута листьями и травами; но вид этой раны доказывал, что дикарь получил ее в одном из прежних сражений. Смерть его произошла, несомненно, от удара топором по затылку, и это объяснило Роланду, почему он и его спутники ничего не слышали: ни шума, ни звуков выстрела. Но тем непонятнее было то обстоятельство, как мог враг подойти к убитому так близко, чтобы ему не понадобилось даже ружье, чтобы убить индейца. Он так много слышал о хитрости и бдительности диких, что считал бы такое совершенно невозможным, если бы у него перед глазами не было неопровержимых доказательств.

Пока он был погружен в разгадывание этой, по-видимому, неразрешимой загадки, внимание его было отвлечено криком Телии. Он с удивлением увидел невдалеке фигуру, которая в наступающих сумерках казалась такой высокой, что ее можно было принять за сверхъестественное существо. Оно шло большими шагами по лесу и, казалось, неотрывно смотрело на маленький черный предмет, который двигался впереди и служил, по-видимому, путеводителем.

Сначала казалось, что удивительное существо двигалось по направлению к путешественникам; потом Роланд заметил, что неизвестный повернул влево и быстрыми шагами удалился от них, продолжая все так же следовать за предметом, который путники склонны были принять за медведя, сопровождавшего, согласно преданию, Дшиббенёнозе. Роланд, однако, не намерен был дозволить видению исчезнуть бесследно. Он вскочил опять на лошадь и поскакал вперед, громко крича:

-- Послушай! Человек или дьявол, Дшиббенёнозе или леший, остановись и дай ответ!

Спутники нерешительно следовали за Роландом, а мнимое привидение, услышав крик капитана, вдруг остановилось и подняло голову, затем оно двинулось навстречу путешественникам, не выказывая ни малейшего желания бежать; все, к своему удивлению, узнали в страшном лесном духе безобидного и миролюбивого странствующего Натана, гигантская фигура которого, по мере его приближения, становилась все меньше и меньше; спутник его при приближении превратился из медведя в маленькую черную собачку, с которой Ральф Стакполь так грубо обошелся на станции.

Удивление было так велико, превращение привидения в кроткого квакера так комично, что Роланд не мог удержаться от смеха. Но странствующий Натан не ответил на его смех. Он с изумлением посмотрел на Эдиту и на Телию, -- какое безумие привело девушек в такой час в дикую пустыню, а потом с серьезным, неодобрительным тоном обратился к Роланду:

-- Друг, ты так громко смеешься, точно находишься дома, в своей гостиной с этими дамами. Разве ты не знаешь, что ты в диком кентуккийском лесу, где кругом подкарауливают кровожадные индейцы?

-- Этого я не боюсь, -- возразил Роланд. -- А смеялся я только потому, что мы на одно мгновение приняли вас, миролюбивого человека, за кровавого лесного духа, и вы должны сознаться, что это очень смешно. Очень может быть, что в лесу есть индейцы: наш спутник, Пардон Фертиг, видел шестерых, а я сам видел там, под деревом, убитого индейца. Но надеюсь, что мы легко победим их.

-- Друг, это вовсе не так легко, как тебе кажется, -- возразил Натан, покачивая головой. -- Наверное, тебе придется иметь с ними дело.

-- Теперь-то, надеюсь, не придется, потому что вы, без сомнения, выведете нас из лесу. Скажите только мне, в каком месте мы находимся и куда движемся.

-- На это трудно ответить, -- сказал Натан. -- Если вы поедете прямо, то менее чем через двенадцать минут достигнете верхнего брода и очутитесь в толпе кровожадных индейцев.

-- Великий Боже! -- воскликнул в испуге Роланд, -- так мы только и торопились, чтобы попасть к этим душегубам?! Слава Богу, что Он привел вас к нам. Заклинаю вас, проводите нас к нижнему броду, или назад, к станции, или куда бы то ни было, где бедные девушки могли бы быть в безопасности. Я вижу, что я больше не в состоянии вести их.

-- По правде сказать, -- ответил Натан, очень смутившись, -- я очень хотел бы сделать для вас все, что в моих силах, но...

-- Но? -- переспросил Роланд грубо. -- Ведь не хотите же вы, чтобы мы погибли?! Вы здесь один, который может посоветовать и помочь!

-- Друг, -- возразил кротко и покорно Натан, -- ты знаешь, я человек мирный. Ведь может легко оказаться, что нам встретятся индейцы, и тогда они не пощадят меня так же, как и вас, потому что они убивают всех -- и тех, кто может сражаться и носить оружие, и тех, кто не может этого делать. Поверьте мне, я дрожу за самого себя, хотя одному человеку всегда легче увернуться, чем целому обществу.

-- Нет! -- воскликнул Роланд, дрожа от негодования, -- если вы действительно такой трусливый негодяй, что хотите предоставить бедных, беспомощных женщин их судьбе, то клянусь вам, что первый ваш шаг будет и последним. Я прострелю вам голову, как только вы двинетесь, чтобы нас покинуть.

На эту угрозу Натан ответил кротко и спокойно:

-- Друг, я не считал тебя таким безбожником. Но знай, что я вовсе не имел намерения вас покинуть. Мое намерение -- отказать тебе в моем содействии, если бы дело дошло до рукопашного боя, потому что, ты знаешь, мы -- квакеры -- должны быть миролюбивы и не должны воевать. Но, если придут краснокожие дикари и ты мне скажешь: "Натан, вскинь свое ружье и стреляй!" и если я отвечу: "Нет!", то ты будешь угрожать мне, как сейчас, и захочешь пустить мне пулю в лоб, хотя я человек мира... Если ты поэтому...

-- Не беспокойся об этом, друг Натан, -- прервал Роланд квакера, -- мы будем стараться избегать всякой борьбы.

-- Это не от тебя будет зависеть, друг, -- возразил Натан, -- потому что индейцы окружают тебя.

-- Хорошо, значит, если сражение будет неизбежно, -- сказал Роланд, возмущенный трусостью этого человека, -- то я требую от вас только того, чтобы вы бежали с женщинами, тогда как мы, трое мужчин -- я, Пардон Фертиг и Цезарь -- будем прикрывать ваше отступление. Если мы не одержим победы, те можем, по крайней мере, сражаться и умереть.

Эти смелые слова нашли отклик в душах мужчин.

-- Да, капитан, -- вскричал старый Цезарь, -- я с радостью умру за миссис и за тебя!

Пардон Фертиг рассыпался в подобных уверениях, и Натан выслушал их с заметно посветлевшим лицом.

-- Хотя я и человек мира, -- сказал он, -- но не могу порицать других людей, если совесть позволяет им поступать как людям озлобленным и жаждущим боя. Попробуем же пробраться, хотя я уже недоумеваю, что мне делать: потому что перед нами, позади нас, около нас кишат индейцы. Сказать по правде, это очень смущает меня!

Натан погрузился в глубокое раздумье, покачал головой, побарабанил пальцами по прикладу своего ружья, не обращая внимания на слова Роланда, который умолял его как можно скорее ехать к нижнему броду, куда еще, по всей видимости^ не успели пробраться индейцы. Натан наконец обратился к своей маленькой собачке, с которой он заговорил так, вроде она была разумным существом:

-- Петр, -- сказал он, -- маленький Петя, я не знаю, что придумать! Что ты думаешь обо всем этом!

-- Друг Натан! -- нетерпеливо воскликнул Роланд, -- надо решать серьезный вопрос, а вы спрашиваете совета у собаки!..

-- И все-таки, -- возразил Натан, -- здесь нет никого, кто мог бы дать нам лучший совет, чем маленький Петр! Если же кто может посоветовать что-то разумное, пусть выскажется! Ты не знаешь маленького Петра, друг, иначе не относился бы к нему с таким пренебрежением. Он много лет следует за мной по лесу, часто выручал он меня из большой беды, из которой никто не сумел бы меня вытащить... даже я сам. Посмотри-ка, что делает собачка! Она бежит по следам и машет хвостом, и я совершенно одного мнения с нею.

-- Чьи же это следы? -- спросил Роланд, следуя за Натаном по тропинке, по которой тот двигался. Маленькая собачка обнюхивала землю, иногда поднимала голову и махала хвостом, как будто хотела привлечь внимание своего хозяина.

-- Чьи следы, спрашиваешь ты? -- повторил Натан, глядя на Роланда сначала с изумлением, а потом с сострадательным пренебрежением. -- Положительно, друг, -- прибавил он потом, -- ты искушаешь Провидение тем, что осмелился проникнуть в лес с бедными, беспомощными женщинами. Неужели ты не узнаешь следов твоих собственных лошадей? А здесь -- неужели ты просмотрел эти следы?

-- Да, действительно, здесь следы пеших людей, -- сказал Роланд. -- Но я не понимаю, как они сюда попали?

-- Друг, я вижу, что ты в лесу совсем новичок, -- сказал Натан. -- Посмотри, это следы пятерых индейцев, которые все время, уже более часа, на цыпочках, крались за тобой.

-- Ужасно! -- воскликнул Роланд, содрогаясь при мысли об опасности, так близко угрожавшей ему.

-- Да, конечно, ужасно, друг! -- повторил Натан. -- Но ты будешь немного больше ценить маленького Петра, если я тебе скажу, что он открыл мне этот секрет в то время, как я спокойно охотился за дичью в лесу. Он показал мне следы пятерых бродящих людей, которые шли по лесу так, как ястреб летает в воздухе, все время по кругу, по кругу, по кругу, и он показал мне также, что пятеро злодеев-шавниев все время выслеживают их. Тогда я подумал: несчастье может случиться с этими пятью существами и собрался, и пошел за маленьким Петром, чтобы отыскать их. И сказать по правде, друг, ты всем этим обязан одному маленькому Петру, который помог мне найти тебя среди огромного леса.

-- Если это так, то я никогда не подумаю ничего дурного ни об одной собаке, -- сказал Роланд. -- Но поспешим. Я думал, что дорога ведет нас к броду. Теперь я вижу, как я жестоко ошибся. Мы должны отправиться в противоположную сторону.

-- Конечно, нет, друг! -- хладнокровно возразил Натан, -- Петр хочет, чтобы мы отправились по этой же дороге, и я совершенно с ним согласен. Мы должны следовать за этими пятерыми индейцами, если дорожим своей жизнью.

-- В уме ли вы, послушайте! -- вскричал Роланд. -- Ведь это значило бы добровольно отдаться в руки этих душегубов! Нет, нет, бежите в ту сторону, где лес открыт перед нами.

-- А как думаешь ты, друг, долго ли она будет открыта? -- спросил Натан. -- Я говорю тебе, что ты окружен индейцами. На юге они находятся у брода, на западе бушуют глубокие волны потока, а впереди бродят выслеживающие нас шавнии. Друг, мы должны направиться к северу, следом за пятью, жаждущими убийства, тварями. Тогда мы будем знать, какая опасность угрожает нам, и сумеем ее избежать, тогда как если мы пойдем в другую сторону, мы можем вслепую попасть в опасность.

-- Но как нам избежать этих пятерых негодяев? -- спросил Роланд.

-- Просто тем, что они будут впереди нас, -- ответил Натан. -- Мы будем следовать за ними, пока они не повернут назад. В лучшем случае, мы дадим им пройти мимо нас и выиграем тем, что очутимся впереди их, что очень защитит нас от их преследования.

-- Ну, делайте, как хотите: вам лучше знать, -- согласился Роланд. -- В крайнем случае, нам придется иметь дело только с пятью противниками, и если вы спасете девушек, то мы, остальные, уже справимся с этими негодяями!

-- Не беспокойся, друг, -- сказал Натан. -- Мы не натолкнемся на индейцев. -- В этом мы можем положиться на маленького Петра. Ты скоро увидишь, что за превосходный друг этот маленький Петр. Для такого миролюбивого человека, как я, необходимо иметь проводника, который возвещал бы о близости опасных людей.

Сказав это, Натан выстроил путешественников в ряд, приказав им следовать за ним в таком порядке и хранить глубокое молчание. Вслед за этим он смело зашагал вперед, держась впереди остальных шагов на двести, что, как он считал, было необходимо, так как все остальные путники были верхами.

-- Как только ты увидишь, что я машу рукой, -- сказал он Роланду, отдавая последние распоряжения, -- тотчас же останови своих людей. Если же ты увидишь, что я бросаюсь на землю, то в ту же минуту сверни в первое попавшееся потайное место, так как будь твердо уверен в том, что грозит опасность. Но не пугайся очень: верь, что с помощью маленького Петра мы сумеем преодолеть все трудности.

После этого утешительного заверения он пошел вперед с маленьким Петром и, отойдя шагов на двести от всех остальных, пустил собаку вперед. Вслед за этим весь небольшой отряд двинулся в путь.

Если бы Роланд шел впереди и имел возможность наблюдать за маленькой собакой, то он удивился бы уму животного. Тихо и без шума собака продвигалась вперед, посматривала то вправо, то влево, время от времени поднимая нос, обнюхивала воздух и вела себя при этом так, будто сознавала всю опасность и понимала, что благополучие шести человек зависит от ее умения и находчивости. Расстояние не позволяло видеть все это, и он должен был довольствоваться тем, что следил глазами за высокой фигурой Натана, который в чаще леса шел, поднимаясь с холма на холм, легкими и свободными шагами, совсем не такими, как его обыкновенная неровная походка. Он как раз взбирался на пригорок, когда маленький Петр показал первый раз свои способности. Не успела собака взойти на вершину холма, как вдруг она остановилась, припала к земле и слегка завиляла хвостом. Потом она лежала неподвижно, как камень, словно мертвая. Натан остановился и стоял тихо, подав остальным знак остановиться тоже, и стал красться с величайшей осторожностью на вершину холма. Как только он приблизился к вершине, Роланд увидел, что он бросился на землю, и понял, что им угрожает опасность.

Без колебания последовал Роланд указаниям Натана, данным ему на этот случай. Он быстро оглянулся, ища подходящее место, где бы можно было спрятаться, и повел своих спутников в густой кустарник. Там он приказал им стоять тихо, безмолвно. Из-за кустарника он мог наблюдать за своим проводником, который все еще лежал на земле и только изредка, как змея, проползал на животе вверх, пока лежащий по ту сторону холма лес не открылся его взору.

В таком положении Натан пробыл несколько минут; Роланд наблюдал за ним с напряженным вниманием до тех пор, пока мог сдерживать свое нетерпение. Наконец он передал поводья своей лошади негру с тем, чтобы самому взобраться на холм и собственными глазами убедиться, насколько велика опасность. При этом он принимал такие же меры предосторожности, как и Натан: подобно ему, бросился на землю, как только достиг вершины холма. Таким образом подполз он к Натану и узнал причину его осторожности.

По ту сторону холма лес был редок, и на большом расстоянии совсем отсутствовала поросль, так что деревья далеко отстояли друг от друга; пространство между деревьями затемнялось лишь тенями надвигающейся ночи. На краю горизонта Роланд заметил темные и неопределенные тени, которые, иногда походили на людей, шедших друг за другом гуськом. Они бесшумно и быстро, подобно диким кошкам, приближались к холму, на вершине которого лежали Натан и Роланд. Их было пятеро.

-- Это дикие? -- прошептал Роланд Натану.

-- Да, индейцы-шавнии, -- ответил тот и спокойно прибавил: -- они снимут скальпы с тебя и твоих дам, если мы не сумеем обмануть их.

В глазах Роланда появилась решимость, и руки его сжались, как бы приготовившись к борьбе.

-- О! -- прошептал он. -- Их только пятеро, и мы не можем избежать встречи с ними, так как лошади наши измучены, чтобы выдержать побег.

-- Ты совершенно прав, друг, -- согласился Натан. -- Мы не сможем убежать с бедными, испуганными женщинами от этих тварей.

-- Да мы и не хотим этого, -- сказал Роланд смело. -- Эти существа долгие часы преследовали нас, чтобы отнять жизнь, и я знаю только одно средство удержать их, а именно: отплатить им тем же.

-- Но, друг мой, есть только одно средство отплатить им: это -- вступить с ними в борьбу, -- сказал Натан боязливо.

-- И я жажду борьбы, -- ответил Роланд. -- Их только пятеро и все они пешие. Право же, мы должны встретиться с ними, напасть на них и освободить от них лес! Четверо сильных мужчин, защищающих женщин... Это должно принести победу!

-- Четверо? -- переспросил Натан с видимым смущением. -- Не думаешь ли ты, друг, что уговоришь меня вступить в бой? Нет, друг, ты не должен забывать, что я мирный человек.

-- Как? -- спросил Роланд горячо. -- Вы не хотите защищать свою жизнь от этих негодяев до последней возможности? Вы хотите, не сопротивляясь, позволить им искрошить вас томагавком, тогда как вам довольно только нажать курок ружья, чтобы спасти свою жизнь?..

-- Друг, я хотел бы скрыться, -- сказал Натан, -- а если этого нельзя сделать, то я ничего лучшего не придумаю, как позволить умертвить меня.

-- Но, -- вознегодовал Роланд и схватил руку Натана, -- если вы действительно так трусливы или безумны, что не желаете бороться за самого себя, то неужели вы и в самом деле откажетесь сражаться за двух беспомощных девушек? Подумайте, если бы у вас была жена, ребенок, мать, которым бы грозила смерть, неужели вы могли бы спокойно стоять и смотреть на то, как их убивают?

При этих страстных словах молодого человека загорелое лицо Натана стало бледно, как мрамор, и рука его задрожала в руке капитана. Он страшно, дико посмотрел на него и в волнении, сквозь зубы пробормотал ответ:

-- Друг, тебе дела нет, как бы я поступил в таком случае. Я человек, как и ты, и у меня, как и у тебя, есть совесть. Если ты хочешь бороться, то борись и имей дело с собственной совестью. Если ты хочешь защищать свою сестру и если у тебя есть призвание к борьбе, делай все, что можешь, своим ружьем, ножом и томагавком! Убивай, поражай, наноси раны -- словом, как хочешь. Если ты не испытываешь угрызений совести, то я не стану упрекать тебя. Но что касается меня, то оставь меня в покое. У меня нет ни жены, ни ребенка, и если ты обойдешь весь свет, то нигде не найдешь ни одного человека, который мог бы быть моим другом или родственником.

-- Но я спрашиваю вас, что бы вы стали делать, если бы у вас была жена или ребенок?..

-- Да нет же у меня ни жены, ни ребенка, -- прервал его Натан, вспылив. -- Зачем ты говоришь о них, друг? Оставь мертвых в покое, их голос более не достигает моего слуха. Думай о своей собственной крови и делай все, чтобы спасти ее от опасности!

-- Я, конечно, стал бы защищаться в том случае, если бы мог рассчитывать на вашу поддержку. Я говорю вам, что чувствую, как кровь закипает во мне, когда я вижу этих крадущихся тварей и думаю о том, с какой целью следуют они за нами по пятам. Я отдал бы целый год жизни за то, чтобы обмануть их и отомстить за себя.

-- Ты можешь, по крайней мере, помешать их злому умыслу, если доверяешь людям, которые сопровождают тебя, -- сказал Натан. -- Конечно, -- прибавил он при этом, -- мы должны быть готовы к кровавой встрече, потому что эти твари сошли с тропинки и идут на нас.

-- Они останавливаются! -- воскликнул Роланд, -- они оглядываются... они потеряли след... и вот -- они идут... Натан, если ты не можешь сражаться, то можешь дать, по крайней мере, хороший совет. Скажи же, что я должен делать?

-- Друг, -- ответил на это Натан поспешно, -- я не в состоянии сказать тебе, что ты должен делать, но то, что сделал бы в этом положении безбожный воинствующий кентуккиец, это я могу сообщить тебе. Он бросился бы в чащу, где спрятал женщин, и притаился за деревом со своими товарищами; а если бы злоумышленные индейцы были настолько безумны, что приблизились бы, он выстрелил бы по ним из трех ружей, напугал бы их этим, а может быть, и уложил бы добрую половину из них на месте, а потом...

-- А потом, -- вмешался Роланд с жаром, -- потом он сел бы на лошадь и прикончил бы остальных мечом или пистолетом.

-- Нет, этого бы он не сделал из опасения, что пуля индейца прострелит ему череп, как только он высунет голову из-за дерева, -- возразил Натан. -- Нет, кентуккиец взял бы свои пистолеты и выстрелил бы из них по индейцам, чтобы они могли подумать, что врагов столько, сколько огнестрельных орудий. И если бы они после такого залпа не обратились в бегство, они были бы самыми безумными существами на свете.

-- Право, -- воскликнул Роланд, -- это хороший совет!.. Я последую ему!

-- Совет, друг? -- сказал смущенно Натан. -- Я не советую, я только рассказываю тебе, что стал бы делать кентуккиец в твоем положении. Кентуккиец не только считает дозволенным, но даже считает своей обязанностью убивать индейцев, где бы он их ни нашел.

-- О, если бы только один такой человек был около меня! -- вздохнул Роланд. -- Но сожаления ничему не помогут -- я должен сам делать, что могу!

-- Ну, в таком случае, -- сказал Натан, -- у тебя своя совесть и, если ты хочешь сражаться с индейцами, то я не стану порицать тебя или склонять к не-сопротивлению. Если ты можешь положиться на обоих мужчин, твоих спутников, то сумеешь устроить этим тварям жаркую баню.

-- Ах, -- сказал Роланд, -- вот именно в этом-то мы и слабы. Я опасаюсь, что Пардон Фертиг трус, а старый Цезарь не лучше его. Они будут сражаться только тогда, когда их к этому принудит полное отчаяние.

-- Тогда, -- сказал с грубоватой досадой в голосе Натан, -- тогда с твоей стороны было безумием явиться в лес в таком обществе. Ну, все равно! Я вижу, что ты здесь беспомощен, как дитя, и я с моим Петром должны сделать для тебя все, что сможем. Счастье еще, что ты, по крайней мере, можешь бежать, так как сражаться с индейцами в твоем положении бесполезно, а для твоих бедных дам будет самое лучшее, если ты покинешь эти леса с миром!

Индейцы, за которыми наблюдали оба мужчины, наконец опять нашли потерянный след и сообщили об этом друг другу знаками, не издав при этом ни малейшего звука. Теперь они стали опять приближаться, следуя друг за другом, но направились они к той отдаленной части холма, куда сначала взобрались Роланд и его спутники.

Как только Натан заметил это, он прошептал:

-- Теперь спустись к твоим спутникам и, как только увидишь, что я подаю тебе знак, веди их смело через холмы, не мешкая, не то ядовитые твари увидят тебя и тебе несдобровать...

Роланд, видя, что борьба с индейцами при подобных обстоятельствах была бы чистейшей глупостью, быстро повиновался. Возвратившись к спутникам, он сразу же понял, что не ошибся в отношении негра и Фертига: теперь они были в страхе и отчаянии.

-- Мы должны бежать, -- сказал он Эдите, с презрением взглянув на мужчин. -- Еще несколько минут терпения и глубокого молчания! Наше спасение висит на волоске!

Все замерли, а Роланд с нетерпением ждал знака Натана. Наконец тот подал знак, и уже через минуту путешественники находились по ту сторону холма в лесу, предоставив обманутым преследователям гнаться за ними.

-- Теперь, -- сказал Натан, подходя к Роланду, -- теперь, друг, эти твари позади нас. Мы там их и оставим. Но если ты хочешь, чтобы бегство удалось, гони твоих лошадей во весь дух, чтобы достичь переправы засветло. Слушай, друг, ты слышал! -- добавил он после короткого молчания, прерванного страшным криком, раздавшимся в лесу, с той стороны холма. -- Не говорил ли ты, что натолкнулся в лесу на убитого индейца?

-- Да, конечно, мы нашли страшно изуродованный труп с известным знаком Дшиббенёнозе! -- ответил Роланд.

-- Ну, так я могу сообщить тебе, друг, кое-что утешительное для твоих дам, -- сказал Натан. -- Эти пятеро индейцев нашли мертвую тварь, и она, несомненно, была одним из разведчиков... Говорят, они в таких случаях всегда отказываются от своих злых намерений, так что нам впредь нечего опасаться их преследования. Следуй же за мной смело, друг! Если я и маленький Петр можем что-либо сделать, то на этот раз с твоими дамами не случится никакой беды.

С этими словами Натан быстро повел путешественников из лесу в лабиринт низкого кустарника и болот по тропинкам, которые, казалось, скорее были проложены волками и медведями, чем людьми. Ночь надвигалась быстро, слышались отдаленные раскаты грома, предвестники грозы. Роланд боялся, как бы Натан не сбился с пути, хотя он и хорошо знал лес. Но настала ночь, а проводник все шагал вперед с такой же уверенностью и с тем же проворством, выказывая полнейшее пренебрежение ко всем опасностям и преградам, встречавшимся в лесу, и доказывая не один раз, что далеко вокруг не было ни одного уголка, которого он не знал бы так хорошо, как карманы своей кожаной одежды.

-- Когда я в первый раз пришел в эту страну, -- сказал Натан, -- построил я себе на этом месте маленькую хижину. Но индейцы сожгли ее, и, если бы маленький Петр вовремя не предупредил меня, я, без сомнения, сам сгорел бы вместе с нею. Не беспокойся нисколько, друг! Я проведу тебя через весь этот тростник и кустарник, и ты не успеешь опомниться, как будешь около переправы и догонишь своих товарищей.

Эти слова успокаивающе подействовали на слушателей. К тому же лес стал редеть. Роланд подъехал ближе к Натану, чтобы расспросить подробнее этого человека о его прошлом. Натан же не проявлял ни малейшей охоты отвечать на его вопросы. Вот только то, что удалось узнать Роланду: как только Натан прибыл в Кентукки, то, подобно другим одиноким переселенцам, построил себе хижину, из которой время от времени злые шавнии выгоняли его, причем при этом он подвергался различным опасностям. Его преследовали, и он должен был уйти дальше в лес, где пробавлялся охотой.

Больше он ничего не хотел рассказывать о своей прежней жизни и так искусно избегал вопросов Роланда, что тот был вынужден прекратить свои попытки.

Тем временем лес стал еще реже: вместо свода из листьев над головами путешественников проглянуло небо, и перед ними лежал глубокий овраг, откуда раздавался глухой шум быстрого потока.


## Глава седьмая. Развалины


Рев шумящего потока, делавшийся все сильнее и сильнее по мере того, как Натан с путешественниками приближался к броду, пугал их.

-- Не бойтесь, -- говорил Натан, заметивший это, -- один подкарауливающий шавний гораздо опаснее двадцати таких шумящих лесных ручьев. Переправа хорошая, друг Роланд, а если вода немного и смочит одежду твоей молодой спутницы, то вспомни только, что томагавки скальпирующих дикарей оставляют гораздо более безобразные пятна.

-- Замолчите вы, старый чудак! -- промолвил Пардон Фертиг. -- Я не боюсь воды, потому что подо мною хорошая лошадь, которая плавает, как утка.

-- Коли так, то я сяду позади тебя, если ты мне позволишь, -- сказал Натан.

Пардон Фертиг не возражал, но только Натан хотел вскочить на лошадь, как маленький Петр начал царапать пятки своему хозяину, слегка повизгивая, как будто старался обратить на себя внимание. По крайней мере, Роланд так понял это. Каково же было его изумление, когда Натан, поспешно вынув ногу из стремени, соскочил на землю и стал оглядываться по сторонам с признаками беспокойства.

-- Петр, -- сказал он, обращаясь к собаке, -- твои глаза не хуже твоего носа. Ты не хочешь, чтобы бедные женщины были убиты!

-- Что случилось? -- встревоженно спросил Роланд. -- Что вы там говорите об убийстве?

-- Говори тише и посмотри на противоположный берег реки, -- ответил ему Натан. -- Разве ты не замечаешь отблесков света между скалами?

-- Да, вижу. Это как будто блуждающий огонек.

-- Нет, друг, это головня в руках сторожевого шавния! -- ответил Натан серьезно. -- Посмотри, он раздувает огонь, сейчас будет освещен весь берег.

Слова Натана оправдались. Свет, вначале слабый, все разгорался, пока не разросся в большое пламя, осветившее горы, реку и даже лица путешественников. При этом можно было видеть фигуру человека, который был занят тем, что подбрасывал дрова в огонь. Нельзя было угадать, сколько еще индейцев залегло тут же, в кустах.

Путешественники пришли в крайнее волнение, потому что они убедились в том, что оба брода были захвачены и что последний луч надежды на спасение угас.

Роланд впал в отчаянную ярость, что могло послужить причиной его необдуманных поступков, привести его к ужасным опасностям. Он настаивал на том, чтобы немедленно переправиться на ту сторону, несмотря на индейцев: он рассчитывал, что рев потока заглушит шум, производимый людьми при переправе.

-- А если бы они нас даже и заметили, -- прибавил он, -- то мы угостим их сильным залпом и воспользуемся их смятением, чтобы спастись бегством. Натан, позаботьтесь о женщинах, а вы, Пардон Фертиг и Цезарь, следуйте за мной и делайте то, что буду делать я.

-- На самом деле, друг, -- сказал Натан спокойно, но с видимым удовольствием, -- ты мужественный молодой человек, но человек благоразумный лишь до тех пор, пока не столкнешься с опасностью лесов. Твой план невыполним: нас увидели бы раньше, чем мы достигли бы берега. Конечно, в нас будут стрелять: ты видишь, как огонь освещает воду. И, по правде сказать, я был бы огорчен, если бы бедные женщины были при этом ранены. Нет, нет, мы должны избежать индейцев.

-- Но куда мы денемся? -- спросил Роланд печально.

-- Мы отправимся в безопасное и спокойное место, по крайней мере, для мертвых, -- ответил Натан удивительно тихим и дрожащим голосом, опять подводя своих друзей к берегу. -- Девять бедных человек спят там последним сном -- отец и мать, бабушка и шестеро детей. Да, да, очень немногие решаются проходить ночью мимо несчастных убитых, потому что есть предание, будто они встают в полночь и с жалобными стонами обходят свое прежнее жилище. Но при всем том это хорошее убежище для людей, находящихся в беде. Я и маленький Петр часто спали под развалившейся крышей, не боясь ни привидений, ни индейцев, хотя мы часто слышали под деревьями жалобные звуки. Да, это печальное и убогое место, но оно будет верным убежищем для твоих спутниц до тех пор, пока мы не переправимся через реку.

Эти слова напомнили Роланду историю Асбернов, рассказанную ему полковником Бруце. Люди эти все вместе были убиты индейцами в своих владениях. Поэтому Роланду не очень-то хотелось туда отправляться. Но речь шла о безопасности его сестры и Телии, а потому он, не размышляя более, не стал удерживать своего проводника, а наоборот, поторопил его отправиться к разоренному и одиноко стоявшему строению.

Через несколько минут путешественники снова ехали по берегу и в последний раз оглянулись на брод и на огонь, который так своевременно предостерег их об угрожавшей опасности. Вскоре по заросшей, глухой тропинке достигли они полянки, которая была когда-то обработана и занимала довольно большую площадь. Повсюду виднелись стволы старых деревьев, безжизненные, мрачно поднимавшиеся в темноте к небу и представлявшие печальное зрелище. Глубокое одиночество леса, поздний час, мрачный вид покрытого облаками неба, порывы ветра, проносившиеся по лесу, нараставшая вдруг за ними гробовая тишина, отдаленные раскаты грома, которым вторило эхо в горах, а более всего воспоминание об ужасном убийстве, заставлявшее обходить это страшное место, -- все это придавало пейзажу пустынный и мрачный вид.

Когда путешественники въехали на поляну, случилось одно из тех обстоятельств, которые часто наполняют души людей в этих местах ужасом. Ветер смолк, ни один лист не трепетал; воздух, казалось, был неподвижен целую минуту. И вдруг путешественники увидели, как стройный, величественный ствол дерева, склонившись, медленно рассек воздух и упал на землю с ужасным треском. Падение дерева очень напугало женщин. Эдита сочла это событие дурным предзнаменованием. В маленьком Петре и его хозяине оно невольно пробудило грустные воспоминания. Первый, подойдя к дереву, стал его обнюхивать и потихоньку повизгивать, а Натан тотчас сказал, обращаясь к собаке:

-- Да, да, Петр, ты хорошо помнишь все, хотя пять лет огромный отрезок времени для твоей маленькой головы. Именно под этим деревом убили они старую бабушку и разбили голову беспомощному ребенку. Это было страшное зрелище, которое потрясало до глубины души.

-- Как? -- воскликнул Роланд, стоявший рядом с Натаном, когда тот как бы про себя произносил эти слова, -- как, вы присутствовали при этом кровопролитии?

-- Ах, друг, -- это было не первое и не последнее кровопролитие, при котором я вынужден был присутствовать. Я в это время жил в хижине, немного подальше от реки, и эти несчастные Асберны были моими соседями. Они относились ко мне не так, как следовало бы относиться соседям: напротив, смотрели на меня, по причине моей веры, неблагосклонно и часто с насмешкой и недоброжелательством отгоняли меня от своего порога. Несмотря на это, они все-таки иногда пускали меня к себе в дом ради своих маленьких детей, и когда я однажды увидел в лесу следы шайки индейцев и заметил, что они ведут к моему маленькому домику, то я решил, что, пока они поджигают мою хижину, я успею предостеречь Асберна, чтобы он мог бежать со своими детьми и скотом, пока еще есть время, в ближайшую крепость, которая состоит, как вам известно, под начальством полковника Бруце. Так я и поступил. Но они не поверили моему рассказу и осмеяли меня. Уже и тогда многие были недовольны тем, что совесть моя не позволяет мне убивать индейцев, как убивают они. И они не послушались меня и прогнали меня от своего порога. Когда я понял, что эти бедные люди как бы околдованы и сами себя толкают к погибели, я помчался к полковнику Бруце, рассказал ему все и посоветовал тотчас же отправиться с сильным конным отрядом к тому месту, чтобы прогнать индейцев. Но в крепости меня приняли не лучше, а пожалуй, даже хуже, чем у Асбернов. Я пришел в отчаяние и решил уйти в леса и спрятаться и больше не возвращаться к реке, чтобы не видеть убийств. Не мог я присутствовать при убийстве бедных женщин и детей, а помешать этому убийству я был не в состоянии. Все-таки мне пришло в голову, что если индейцы не найдут меня в моей хижине, то спрячутся где-нибудь вблизи, будут ждать моего возвращения и, таким образом, отложат нападение на жилище моего соседа, что дало бы мне время еще раз побывать там и предостеречь его от опасности. Эта мысль так крепко засела у меня в голове, что я собрался и, взяв с собою маленького Петра, побежал сюда. Когда мы пришли на это поле, Петр почуял, что индейцы уже находятся вблизи нас. Ты не знаешь маленького Петра, друг! Он замечательно чутко умеет выследить индейцев. Вот и теперь: слышишь, как он повизгивает и обнюхивает траву? Если бы я не был уверен, что он вспоминает теперь это кровавое место и злодейство, которое когда-то произошло здесь, то по его визгу предположил бы, что где-нибудь поблизости находятся индейцы. Так и тогда: едва я успел спрятаться в маис, который в то время возвышался здесь, как услышал ужасный, пронзительный крик, которым кровожадные существа, окружив дом, будили испуганных жителей... Я не хочу разрывать сердце рассказом о том, что я видел и слышал тогда. Странное было зрелище! Не было заметно никакого движения; даже животные, казалось, находились в оцепенении, дворовая собака спала так крепко, что враги смогли наносить хвороста и сухих листьев в сени и подожгли его раньше, чем кто-либо догадался об опасности. Только тогда, когда пламя стало пробиваться отовсюду, раздался воинственный клич. Проснувшиеся люди увидели вокруг себя только шавниев, скачущих у пламени. Тогда, -- продолжал Натан, и голос его дрогнул, и он стал говорить тише, так что только Роланд один мог слышать его, -- тогда, друг, мужчины, женщины, дети выскочили из дому, -- винтовки стали стрелять, томагавки звенели, ножи блестели, а крики и рев были так ужасны, что сердце леденело, слыша их... О! Ты не знаешь, что приходится видеть тем, кто проводит жизнь в соседстве с владениями индейцев. В то время как они убивали самых сильных, я видел, как самые слабые из них -- бабушка с младшим ребенком на руках -- бросилась бежать, чтобы спрятаться в маис, но успела добежать вот до этого дерева, которое только что свалилось, как будто хотело напомнить мне о том событии. Я видел, как индеец догнал ее и уложил на месте своим томагавком, потом выхватил ребенка из рук умирающей женщины и раздробил его тем же окровавленным топором...

-- А вы, -- воскликнул Роланд, грубо схватив рассказчика за ворот, потому что хладнокровие Натана приводило его в ярость, -- вы, несчастное создание, вы стояли здесь и дозволили умертвить ребенка!

-- Друг, -- как всегда кротко отозвался Натан, немного озадаченный неожиданным нападением, -- не будьте несправедливым! Если бы мне было так же легко проливать кровь, как и тебе, даже тогда я все-таки никак не мог бы спасти бедного ребенка, потому что у меня не было винтовки, я был безоружен. Я забыл сказать тебе, что полковник Бруце, когда я рассказал ему о дикарях, отнял у меня ружье, назвал меня бабой и прогнал из крепости безоружным. Конечно, он был не прав, забрав у меня оружие, которым я добывал себе пропитание, и тем более был не прав, что это стоило жизни ребенку, потому что, когда я стоял в маисе и видел большого грубого индейца, убивающего ребенка, -- я не дал бы ему совершить это кровавое дело, если бы только оружие было у меня в руках, хотя и сам не знаю, что бы я предпринял тогда!

-- Я так и думал, -- сказал Роланд, отпуская Натана. -- Ни одно человеческое существо, даже самая трусливая баба, не могло бы, держа оружие в руках, не употребить его в дело при таких обстоятельствах. Но вы все-таки хоть что-нибудь сделали?

-- Друг, я сделал все, что мог тогда сделать. Я выхватил ребенка из рук индейца и бросился бежать, надеясь, что дитя, как бы оно ни было тяжело ранено, может быть еще спасено. Но не успел я отбежать и мили, как ребенок умер у меня на руках. Я с головы до ног был облит кровью. Это было прямым укором для полковника Бруце, который приехал со своими людьми к переправе, чтобы проверить мой рассказ. Когда я ушел из крепости, он не мог успокоиться -- а вдруг я сказал правду? И вскоре он убедился, что мой рассказ -- сущая правда, потому что в жилище Асбернов он не нашел ничего, кроме трупов и пожарища. Ни один из членов семьи не спасся.

-- А отомстили за них? -- спросил Роланд мрачно.

-- Да, потом из четырнадцати разбойников одиннадцать были убиты еще до рассвета: преследователи настигли их там, где они разложили свои костры. Что касается трех остальных, которым удалось уйти, то о них было известно от пленных, которые возвращались от индейцев. Только одному из них удалось добраться до своих, остальные же погибли, неизвестно как, в лесу. Однако, -- заметил вдруг Натан, -- маленький Петр беспокоится более обыкновенного. Ему никогда не нравилось это место... Я знавал людей, которые утверждали, что собака чует присутствие духов.

-- А по-моему, он чует новую толпу индейцев, а не каких-то духов, -- сказал Роланд.

-- Очень возможно, -- согласился Натан, -- что индейцы проходили сегодня по этому полю: лес полон ими и вполне возможно, что некоторые из них пробрались сюда, чтобы посмотреть на эти развалины, где их собратьями была пролита кровь девятерых белых. Наверное, при этом вспомнили и тех индейцев, которые поплатились своей кровью за кровь своих жертв... Нет, друг, у моего Петра, как и у людей, есть свои склонности и свои убеждения, и он с ужасом приближается к этому месту, как и я сам. Потому-то я и бываю здесь только тогда, когда меня к этому вынуждает необходимость. Но если ты беспокоишься, то я войду перед тобой в развалины, которые виднеются на краю обрыва.

-- Нет, не нужно, -- ответил Роланд, увидев совсем рядом хижину, которую они искали.

Он заметил, что Петр успокоился, и решил сам убедиться, насколько прочны развалины, так как им он собирался вручить судьбу существа, которое любил больше всего на свете.

Убежище представляло собой низкий бревенчатый сруб и стоял он, как казалось, на самом краю обрыва, на дне которого бурно шумела река; хижина разделялась на два флигеля небольшими сенями, но оба были соединены общей крышей.

Как бы мало предосторожности ни выказали строители, судя по постигшей их судьбе, но они все-таки не преминули предпринять некоторые меры предосторожности для своего одинокого жилища и которые были типичными для этих мест: ряд изгородей, которые, может, были возведены неумело, но все-таки в какой-то мере защищали жилище, образовывали два маленьких двора, один спереди, другой сзади, где содержался скот. Здесь же мог поместиться и целый гарнизон в случае нападения. Загородка сзади тянулась до самого берега, который заканчивался обрывом вышиной в 40-50 футов. Здесь никакой частокол не был нужен. Спереди же забор огибал часть открытой поляны. Теперь же строение обрушилось и имело унылый вид. Частокол, в основном спереди, где колья были вытащены дикими, был почти разрушен; правый флигель чернел обгоревшими бревнами. Единственная часть здания, сколько-нибудь уцелевшая, был левый флигель, который состоял только из одной комнаты; он был почти без крыши и вот-вот мог обрушиться. Трудно было представить себе что-либо более унылое и мрачное, чем вид этих развалин, а дикий рев реки внизу, который еще более усиливался тем, что в этом месте вода спадала с крутого обломка скалы, придавал особенную суровость всей этой местности.

Еле-еле Натан уговорил Роланда остаться здесь на несколько часов. Он доказывал ему, что брод, по которому он хотел перебраться через реку, лежит в нескольких милях отсюда. И лишь когда взойдет месяц или разойдутся тучи, а звезды будут освещать им дорогу, можно будет попытаться переправиться; что дорога туда ведет через овраги и болота и что поэтому нигде не сыскать более спокойного места для измученных, усталых девушек и, наконец, что развалины вполне безопасны.

-- Право, -- заключил он, -- я не стал бы советовать что-нибудь опасное. Зачем предоставлять себя случайности, когда есть в лесу хоть один индеец, будь он даже за десять миль от меня? Я же стану караулить с маленьким Петром, пока твоя бедная сестра спит; и если ты и твои двое спутников-мужчин тоже можете не спать, тем лучше.

-- Пусть будет так, -- согласился Роланд, -- пусть оба мои спутника сторожат.

После этого Роланд вошел в развалины с негром и зажег свечу, а потом ввел туда усталую сестру и Телию.

Натан же и Пардон Фертиг отвели тем временем лошадей в овраг, где было вволю травы и воды и откуда они не могли убежать.


## Глава восьмая. Осада


Вскоре на развалившемся, давно покинутом очаге разгорелся огонь, и когда он осветил все помещение, путники могли рассмотреть скромную обстановку их пристанища. Хижина слева состояла из одной комнаты, стены которой представляли голые бревна и из щелей уже давно высыпалась замазка. В некоторых местах щели просвечивали насквозь, так что ветру и дождю был открыт широкий доступ. Потолок обрушился под тяжестью изломанной крыши, от которой остался небольшой кусок; пол из толстых досок тоже провалился, так как дерево местами сгнило и смешалось с землей. Окон и дверей не было вовсе; но два отверстия на передней и задней стенках и третье -- большего размера, которое вело в коридор, загроможденный теперь обгорелыми бревнами, показывали, где прежде были дверь и окна. Другая половина хижины так развалилась, что нельзя было определить, где что находилось, и войти туда можно было только через заднюю часть здания. Пол тут совсем пришел в негодность и, вероятно, был снесен водой.

Но Роланд недолго смотрел на эту мрачную картину опустошения; посмотрев на Эдиту, он стал настаивать на том, чтобы сестра хорошенько отдохнула и набралась сил. Он стал оглядываться, ища подходящее место для того, чтобы устроить постель из листьев и мха.

-- Смотри-ка, -- здесь уже есть постель, -- воскликнула Эдита, стараясь улыбнуться. Она показала на угол, где лежала куча листьев, таких зеленых и свежих, как будто они недавно были сорваны. -- Положительно, Натан не для того пригласил меня в это убежище, чтобы предложить мне плохое помещение или отправить спать без ужина. Посмотри-ка, -- прибавила она, заметив под листьями маленький металлический котел; вслед за этим негр нашел еще и другой, и оба они пахли недавно приготовленной едой, -- посмотри, Цезарь: где кухонные принадлежности, там, наверное, и кушанье недалеко. Я держу пари, что Натан позаботился о хорошем ужине.

-- Может быть, это ужин какого-нибудь лесного жителя, -- сказал Роланд, который был несколько удивлен огромным количеством посуды Натана (он не сомневался, что она принадлежала ему) и стал при этом рыться концом винтовки в куче листьев, пока не наткнулся на сумку, полную хлеба.

-- Этот Натан престранный человек, -- пробормотал он про себя. -- Уверял, что давно не бывал в этих развалинах, тогда как очевидно, что он провел здесь прошлую ночь. Кажется, он желает облекать в тайну все свои поступки. Но таковы уж идеи квакерской секты, к которой он принадлежит.

В то время как Роланд и девушки были заняты поисками, проводник сам вошел в комнату. На лице его проявилась озабоченность. Верный Петр, следовавший за ним по пятам, тоже выказывал беспокойство, нюхал воздух, повизгивал и жался к ногам своего хозяина.

-- Друзья! -- проговорил поспешно Натан. -- Петр говорит слишком ясно, чтобы не понять его: несчастье близко, хотя я, глупый и грешный человек, не могу сказать, где именно. Мы должны опять покинуть это место и искать убежища в лесу.

Эдита побледнела. При входе Натана она взяла было весело сумку с хлебом, чтобы подать ее проводнику, но вид и слова Натана заставили ее замолчать, и она остановилась, окаменевшая, безмолвно держа в руке сумку. Как только Натан увидел сумку, он выхватил ее из рук Эдиты, стал с удивлением и даже с беспокойством рассматривать ее и только тогда отвел от нее взгляд, когда маленький Петр, побежавший в угол на кучу листьев, больше прежнего засуетился и стал громче повизгивать. Сумка выпала из рук Натана, когда он увидел блестящий котел, и он стал пристально вглядываться.

-- Что случилось?.. Говорите, ради Бога! -- просил Роланд, который и сам не на шутку обеспокоился. -- Вы пугаетесь собственной посуды?

-- Моя посуда?! -- воскликнул Натан и всплеснул руками с крайней растерянностью. -- Если ты захочешь убить меня, друг, то едва ли ты будешь неправ, потому что я, несчастный, слепой грешник, привел бедных женщин прямо льву в пасть -- в убежище и главный лагерь индейцев, которые угрожают твоей жизни. Вставайте же, скорей идем отсюда! Разве вы не слышите, как маленький Петр визжит у входа? Тише, Петр, тише! Поистине, здесь можешь ты, странствующий Натан, проявить свою ловкость! Послушай, не близко ли они? Ты ничего не слышишь!

-- Я слышу только крик совы и больше ничего, -- ответил Роланд, но не успел продолжить -- собака завизжала громче, и Натан воскликнул:

-- Идем же, идем! Бери женщин за руку и следуй за мной!

При этих словах Натан выскочил в дверной проем, но его остановил окрик Роланда. Он оглянулся и увидел, что Эдита без чувств лежала на руках молодого человека.

-- Я спасу бедное дитя! -- воскликнул Натан. -- Помоги другой!

Он поднял Эдиту легко, как перышко, и снова поспешил к выходу, но вдруг замер на месте: послышался испуганный крик Цезаря, а за ним дикий, грубый, гортанный смех раздался у входа. Когда Роланд и Натан посмотрели в ту сторону, они увидели огромного нагого индейца с винтовкой в руке, он был страшен, и его улыбка выглядела свирепой.

-- Добрый день, брат, -- индеец хороший друг!

Так воскликнул индеец и, дружески кивая головой, быстро вошел в хижину, а из-за его плеча сверкнули глаза и раздался ужасный смех троих или четверых диких, кровожадных его спутников.

-- Вперед, -- крикнул Натан голосом, более походившим на звук военной трубы, чем на голос испуганного мирного человека.

Он опустил Эдиту на пол и показал пример нападения, бросившись смело пришельцу на грудь. Оба они повалились через порог, и Роланд, сделав отчаянный прыжок, растянулся во весь рост в проходе, избегнув этим верной смерти, потому что в эту самую минуту на расстоянии трех шагов раздались выстрелы из трех винтовок.

-- Брат! -- ревел дикарь, и пена падала с его губ, -- брат, -- повторял он, радуясь своей победе, и еще крепче обвивал руками тело молодого человека: -- я сниму скальп, я -- шавний!

С этими словами он спрыгнул с порога сеней, где началась борьба, таща за собой Роланда.

Хотя Роланд и чувствовал, что он в руках человека, обладавшего большей физической силой, но решимость и энергия спасли его от участи, которая была бы столь страшна, сколько и позорна. Он собрал все силы и ту минуту, когда индеец, соскочив с порога, ослабил свои объятия, он схватился за оружие. Пистолетов, которые предусмотрительно взял с собой в развалины Натан, при Роланде не оказалось: он забыл их в этой спешке. Винтовка же была выхвачена у него из рук и отброшена в сторону. Но, как настоящий житель лесов, он имел за поясом нож и теперь собирался выхватить его. Но, в силу многолетней привычки, рука его схватила саблю, которой он был опоясан. Вскакивая, он пробовал вытащить ее: он не сомневался, что один удар стали освободит его от дикаря. Но индеец, который также был проворен, да еще и более опытный и привычный к таким диким поединкам, вытащил свой нож раньше, чем Роланд поднялся на ноги. И не успел капитан выхватить саблю из ножен, как почувствовал, что его с гигантской силой схватили за руку, и увидел, как индеец занес над головой свой нож и со страшным хохотом и победным криком собирался вонзить его в горло Роланда. При свете пламени Роланд хорошо видел дикое лицо, ужасное по окраске и еще более ужасное по выражению. Уцепившись за поднятую руку врага, чтобы отвести удар, он имел возможность следить за малейшим движением оружия и выражением лица дикаря. Но даже в таком положении им не овладело отчаяние, так как во всех случаях, когда дело шло о нем самом, он был человеком неустрашимым. Вдруг в хижине погас свет, как будто кто-то растащил и загасил хворост. Теперь Роланд стал опасаться, что враг одолеет его. Однако в то мгновение, когда он, ослепленный темнотой, ожидал смертельного удара, отвратить который он уже был не в состоянии, смех дикаря перешел в крик смертельного ужаса. В ту же секунду Роланд почувствовал, как справа потоком хлынула кровь, и индеец, пораженный ножом или пулей, пролетевшей в темноте и неизвестно кем пущенной, упал мертвым к ногам Роланда и увлек его за собой на землю.

-- Скорей поднимайся и поступай так, как тебе велит совесть! -- воскликнул странствующий Натан, рука которого, еще более сильная, чем рука индейца, вытащила его из-под убитого. -- Ты борешься, как молодой лев или как старый медведь; и право, я не стану порицать тебя, если ты погубишь целую дюжину этих безбожных душегубцев. Вот твоя винтовка, вот твои пистолеты. Стреляй! И кричи громче!.. Твоя решимость привела врагов в смятение. Пускай они себе думают, что ты получил подкрепление!

Миролюбивый Натан возвысил при этом голос, стал перепрыгивать по развалинам с одного бревна на другое и кричать дико, как будто эти крики исходили из множества глоток. Он продемонстрировал этим столько мужества и отваги, что приободрился и Пардон Фертиг, спрятавшийся в скалистом ущелье оврага, и Цезарь, негр, который укрылся позади развалин около входа, и оба они уже присоединили свои голоса к неистовым крикам Натана.

Все, что произошло с того мгновения, как дикарь появился у двери, до крика осажденных путешественников, заняло несколько минут. Нападение Натана на предводителя, ранение одного и смерть двух других дикарей были, как показалось Роланду, делом одного мгновения, и он не успел опомниться, как все миновало. Неожиданное и успешное сопротивление маленького отряда белых, которое так несчастливо закончилось для индейцев, привело всю толпу дикарей в смятение и беспорядок. Тогда Натан подскочил к Роланду, который поспешно заряжал ружье, схватил его за руку и сказал с величайшим волнением в голосе, хотя лица его не было видно в темноте:

-- Друг, твоя бедная сестра из-за меня попала в опасность, так что нож и топор были близки от ее невинной головы.

-- Ни слова теперь об этом! -- приказал Роланд и поспешно добавил: -- Это вы убили высокого индейца, который первым вошел в хижину?

-- Убил? Друг, я убил?! -- переспросил пораженный Натан, и голос его задрожал сильнее, чем когда-либо. -- Уж не хочешь ли ты назвать меня убийцей? Я переполз через него и покинул хижину.

-- И вы оставили его там живым? -- воскликнул Роланд и хотел броситься в хижину. Но Натан удержал его и сказал:

-- Не беспокойся! Он, должно быть, разбил себе голову о какой-нибудь чурбан или поранил себя сам... может быть, кто-нибудь попал в него ножом... но случилось так, что кровь его брызнула мне на руку, вероятно, из раны, которую он получил... так что я оставил его мертвым...

-- Пусть так, но, ей-богу, я думал, что вы как настоящий мужчина отправили его на тот свет. Но время идет, мы должны вернуться в лес, он открыт перед нами.

-- Ты ошибаешься, -- сказал Натан, и в ту же минуту, как бы в подтверждение его слов, послышались громкие воинственные крики и раздались выстрелы из дюжины винтовок. Все это говорило о том, что развалины были окружены индейцами.

-- Овраг! Река! -- воскликнул Роланд. -- Мы можем переплыть на лошадях!

-- Поток бурный, я боюсь, что он увлечет за собой и тебя, и твоего коня, -- проговорил Натан. -- Слышишь, как он бьется о скалы? Здесь он глубок, узок и скалист; и хотя в некоторых местах ребенок может прыгать с камня на камень, сейчас же он переполнен после ливневых дождей и превратился в водопад. Но мы должны испробовать все. Во-первых, советую тебе не унывать и делать все, что от тебя зависит, чтобы уменьшить число врагов, так как ты не можешь увеличить число друзей. И если ты хочешь застрелить того злоумышленника, который, как змея, подползает к развалинам, то я ничего не имею против этого.

При этих словах Натан отвел молодого человека за кучу бревен, около которой они стояли, и показал ему индейца, которого он заметил. Но глаз Роланда еще не привык различать предметы в темноте леса и он не смог разглядеть врага.

-- Если ты не сочтешь это с моей стороны грехом или душегубством, -- сказал несколько нетерпеливо Натан, -- то я подержу винтовку, и тебе останется только спустить курок.

И прибавил:

-- Нападай на них, если совесть твоя позволяет тебе это!

Так воскликнул Натан, и в следующую минуту из хижины раздался выстрел.

-- Клянусь небом! Ни разу в жизни ни одному индейцу не сделал худого! -- раздался робкий возглас негра.

Пуля раздробила руку краснокожего и из нее выпал топор, занесенный им над Роландом. Ошеломленный индеец испустил крик боли и ярости, перескочил через груду бревен, нагроможденных перед входом, и избежал, таким образом, удара прикладом винтовки, которым Роланд со своей стороны угрожал ему. На крик убегавшего индейца ответили (по крайней мере, так показалось Роланду) голосов пятьдесят его товарищей; в двух шагах от себя он увидел двоих, потрясавших своими топорами, как будто они хотели дать почувствовать безоружному всю их тяжесть.

В эту минуту к нему подоспела помощь оттуда, откуда он менее всего ожидал ее. Из оврага раздался выстрел, и в ту минуту, как один из индейцев, смертельно раненный, упал на землю, Роланд услыхал отчаянный голос Пардона Фертига:

-- Я его доконаю! Это точно!

-- Браво! Молодцы Пардон Фертиг и Цезарь! -- воскликнул Роланд. Этот благородный порыв его спутников вселил в него искру надежды, сменившей безумное отчаяние. -- Мужайтесь и стреляйте! -- крикнул он и, не колеблясь, кинулся на дикаря, отбросил своим ружьем поднятый топор и хотел ударить его в лицо. Но кто-то выхватил у него винтовку из рук, и вдруг он почувствовал, что его схватили. Смелый противник прижал его к груди с такой силой, что ему показалось, будто он попал в объятия медведя.

Мирный человек уже собирался оказать Роланду дружескую услугу, ради которой он пошел на сделку со своей совестью, но его намерения не осуществились: дикарь вдруг вскочил на ноги и с дюжиной других дикарей, выросших как будто из-под земли, бросился к развалинам. Воздух огласили страшные крики.

Быстрота и стремительность нападения наполнили страхом душу Роланда. Он выстрелил из винтовки и схватился за пистолеты, причем его воображение уже рисовало ему, что один из дикарей схватил светлые локоны его сестры. Но вдруг Натан воскликнул:

-- Пусть кровь эта падет на мои руки, а не на мою голову! Вперед на убийц-собак!

С этими словами он выстрелил в толпу; Роланд тотчас же вслед выстрелил из пистолета, и получилось впечатление настолько сильное, что нападавшие, за исключением одного, остановились в нерешительности; только один из них мужественно продолжал наступать на осажденных, приглашая товарищей своих следовать за ним.

-- Ты не забудешь, что я сражаюсь только для того, чтобы спасти жизнь твоей невинной спутницы? -- прошептал Натан Роланду на ухо.

И теперь, казалось, его воинственный дух навсегда вытеснил его мирные обеты: мужество, жажда крови, даже в большей степени, чем у молодого человека, пробудились в нем. Он набросился на приближавшегося шавния, ударил его прикладом своей тяжелой винтовки и раздробил ему голову, как будто она была стеклянная. Тогда с легкостью оленя бросился он назад в развалины, чтобы избежать пуль остальных дикарей, схватил за руку изумленного Роланда, пожал ее изо всей силы и воскликнул:

-- Ты видишь, друг, до чего ты меня довел. Ты видел, как я проливал человеческую кровь! И это все для того, друг, чтобы негодяи не убили твою бедную сестру и не тронули ни одного волоса на ее голове и на голове Телии.

К счастью, поступок миролюбивого человека поддержали Пардон Фертиг и Цезарь: один стрелял из своей засады в овраге, другой -- из-за развалин. Враги, которые получили такой отпор, побоялись подходить к тому месту, в котором, как они естественно предполагали, находилось восьмеро сильных мужчин -- потому что так получалось по числу огнестрельного оружия. Они быстро вернулись под прикрытие леса, однако продолжали пугать, то стреляя, то издавая дикие крики.

Роланд воспользовался уходом врагов: он прошел в хижину, чтобы посмотреть на свою сестру. Но она выказала такое спокойствие, какого он и не ожидал. Это спокойствие, однако, было результатом оцепенения и отчаяния, а также сильного нервного перенапряжения. В таком состоянии, не сознавая действительности, она и пребывала.


## Глава девятая. Бегство


Враг, которого два раза отгоняли и который каждый раз отступал со значительными потерями, наконец увидел, что было бы безумием подвергаться открыто выстрелам противника. Несмотря, однако, на то, что индейцы вынуждены были отступить, они не выказывали намерения уйти совсем или отказаться от нападений. Индейцы попрятались за стволы деревьев, скалы, кустарник и разделились так, что образовали круг около развалин. Круг этот не замыкался только со стороны реки, бегство через которую дикари считали невозможным. Они старались не спускать глаз с хижины и время от времени стреляли по ней, испуская при этом страшный рев, чтобы еще больше напугать путешественников. Те дикари, которые были похрабрее, пробовали подползать поближе и стреляли во все, что они принимали за белых людей. Однако последние позаботились о том, чтобы укрыться в таком месте, которое было бы хорошо защищено от пуль, и хотя они пролетали очень близко, все же никто из путешественников ранен не был. И пока они находились под покровом ночи, у них не было причин особенно беспокоиться. Но они хорошо понимали, что это была только временная безопасность, так как враг еще не понял своего преимущества. Расположение развалин было таково, что дюжина мужественных и решительных людей без труда могла ежеминутно прокрасться в любую часть хижины и захватить осажденных. Открытое же и дружное нападение всех осаждавших, которых Натан насчитывал до двадцати человек, привело бы к тем же последствиям, только стоило жизни многим врагам. Выстрел наугад мог ежеминутно убить или ранить и вывести из строя одного из людей маленького гарнизона.

Больше всего осажденных беспокоило то, на что Натан указывал раньше: если бы им удалось пережить все опасности этой ночи -- какая судьба ждет путешественников на рассвете, когда врагам станет очевидна слабость путешественников? Роланду казалось, что помощь должна прийти до рассвета. Но они могли рассчитывать только на самих себя: Роланд помнил, что полковник Бруце давно выступил в поход, чтобы принять участие в войне на севере Кентукки. А друзья его -- остальные переселенцы, -- как они могли узнать о его положении? Он думал о том, как бы пробиться через ряды осаждающих, и придумывал тысячи планов побега. То он хотел сесть на своего верного коня, броситься на врагов, сделаться мишенью для их выстрелов, отвлечь их внимание, а может быть, заставить их преследовать его, в то время как Натан с Эдитой и Телией побегут в противоположную сторону; то хотел он с ними броситься к бурному потоку и на лошадях перебраться на противоположный берег.

В то время как Роланд строил различные планы, Натан, несмотря на угрызения совести, не выказывал ни малейшего желания отказаться от борьбы: напротив, он с величайшей охотой стрелял в каждого шавния, который показывался, и уговаривал Роланда делать то же самое.

Ночь близилась к концу, нападавшие становились смелее и, судя по усилившемуся крику и по более частым выстрелам, число их не уменьшалось, а пополнялось разведчиками, прибывавшими к ним из лесу. Роланд с горечью заметил, что у них скоро закончатся порох и дробь.

-- Друг, -- сказал Натан, когда Роланд сообщил ему об этом, -- не пришлось бы им (и он кивнул в сторону Эдиты и Телии) погибнуть на твоих глазах. И все-таки я сделаю все, что смогу, чтобы их спасти. Я должен покинуть тебя и привести подкрепление. Можешь ли ты до утра продержаться в хижине? Нет, нет, чувствую, что глупо спрашивать: ты должен продержаться, если бы у тебя даже не было никакой другой помощи, кроме старого Цезаря и Пардона Фертига; потому что я должен пробраться сквозь ряды индейцев, чтобы привести тебе помощь.

-- Но как вы пройдете? -- спросил Роланд. -- Впрочем, знаю как: мы все вместе сделаем вид, будто собираемся напасть на этих негодяев, а в это время вы сядете на моего Бриареуса и с быстротой ветра помчитесь на нем.

-- Хорошо было бы, если бы я мог уехать на твоей лошади, -- сказал Натан, -- но проехать верхом мимо шайки кровожадных индейцев не так легко, как ты думаешь. Нет, я должен проползти через ряды неприятелей тайком, чтобы у них и в мыслях не было, что твои силы ослабли.

-- Ну, это невозможно, совершенно невозможно! -- воскликнул Роланд печально.

-- Конечно, это небезопасно, но ради бедных женщин надо попробовать сделать это, -- ответил Натан. -- Если мне удастся пробраться и найти твоих друзей, то я, без сомнения, спасу жизнь вам всем. Если же мне это не удастся, ну тогда, по крайней мере, избегу страшного зрелища -- не увижу, как будут снимать скальпы с бедных женщин. Я должен проползти здесь мимо врагов и надеюсь, что это мне удастся с помощью моего маленького Петра.

-- Ну, так идите, и Господь с вами! -- сказал Роланд, который в своем отчаянии не заметил благородного порыва Натана. -- Наша жизнь в ваших руках. Не раздумывайте, действуйте, и то немногое, что я имею, будет с этих пор принадлежать вам.

-- Друг, -- ответил гордо Натан, -- то, что я делаю, я делаю не ради жалкой наживы, а из сострадания к беспомощным женщинам. И сделаю то, что смогу, лишь бы догнать твоих друзей. Поэтому не бойся изводить порох и продолжай сражаться. Я же вовремя возвращусь с верной подмогой.

Роланд пообещал ему держаться, и тогда Натан стал готовиться в путь. Он отдал порох и пули Роланду, подобрал полы своей кожаной одежды, чтобы они не мешали ему при ходьбе, и позвал, наконец, маленького Петра, который все время спокойно лежал в безопасном углу хижины. Таким образом, вооруженный винтовкой и ножом, с единственным зарядом пороха, пустился Натан в опасный путь. Его приподнятое настроение вдруг пробудило подозрение в Роланде.

-- Натан, -- сказал он и сильно сжал ему руку, -- если вы уйдете, чтобы покинуть нас навсегда и позорно предать нас смерти, клянусь небом -- Бог покинет вас в час самой тяжкой нужды!

-- Друг! -- возразил Натан спокойно и холодно, -- если бы ты знал, чего стоит пробраться сквозь лагерь дикарей, ты скоро убедился бы, что трус и предатель избрал бы другой способ для своего спасения. Будь ты на своем посту так же верен, как я на своем, -- и все будет хорошо. До свиданья! Или я погибну -- и тогда не услышу стонов бедных женщин, или я останусь жив -- и тогда ты и все остальные будут спасены.

С этими словами он пожал руку Роланду и мужественно отправился на опасное дело, которое несомненно возбудило бы удивление Роланда, если бы он сумел оценить его в полной мере. Натан бросился на землю и прошептал маленькому Петру:

-- Теперь, Петр, если ты когда-либо верно служил своему хозяину, покажи, что ты можешь сделать.

Потом он бесшумно прокрался через развалины и стал пробираться от ствола к стволу, от куста к кусту, следуя за собакой, которая, казалось, раздумывала, куда идти.

Через несколько минут Натан исчез из глаз Роланда, который, оставшись с друзьями, сделал залп по неприятелю, чтобы отвлечь внимание от Натана. Ему отвечали выстрелами, сопровождаемыми дикими криками, и это дало возможность Натану судить приблизительно о том, где именно находятся индейцы. Еще второй и третий залп были выпущены, и, когда крики и смятение улеглись, Роланд стал прислушиваться к каждому шороху, чтобы следить за Натаном -- но все напрасно. Ничего не было слышно; только время от времени раздавались ружейный выстрел, вой дикаря, шум потока и раскаты грома. Потом снова наступала тишина, и Роланд уже стал надеяться, что Натану удалось пробраться, как вдруг на той стороне, куда направился Натан, раздался ужасный крик, от которого, казалось, кровь застыла в сердце Роланда. Ему показалось, что Натан пойман, и в этом он убедился еще больше, когда вдруг выстрелы и вой прекратились, и в продолжение десяти минут царила такая тишина, что шелест ветра в вершинах деревьев стал еще слышнее, чем прежде.

"Поймали его, несчастного! -- вздохнул Роланд, -- наша судьба решена!"

Это предположение, казалось, подтвердилось громким, ликующим воем врагов, и затем развалины стали осаждаться как бы соединенными силами врагов. Это вновь возвратило Роланду его решимость.

-- Стреляйте! Стреляйте! -- закричал он громовым голосом своим товарищам. -- Если нам суждено умереть, то, по крайней мере, погибнем геройски!

Он сам выстрелил из ружья и пистолетов по темным фигурам, которые бросились на развалины. Пардон Фертиг и негр поддерживали его, стреляя из пистолетов и ружей, и эта решительная защита вновь заставила нападавших отступить... Они опять заняли свои прежние места и поддерживали оттуда непрерывный огонь. Некоторые удальцы осторожно подкрались ближе и спрятались в отдаленной части развалин, откуда они, не желая вступать в рукопашный бой, продолжали сражение, так что Роланд был очень обеспокоен: их пули пролетали так близко, что он опасался, как бы какая-нибудь не залетела в их засаду.

Он уже размышлял о том, не лучше ли будет, если он отправит женщин в ближайший безопасный овраг, но вдруг блеснула, как ему показалось, молния. Но то была стрела, пущенная неприятелем; она пронеслась над головой и, пламенея и дрожа, вонзилась в обломки крыши. Все это утвердило Роланда в решении увести женщин в более безопасное место. Одновременно участившаяся стрельба вызывала в нем все большее беспокойство. Ему, правда, нечего было опасаться, что мокрая, пропитанная влагой крыша загорится; но тем не менее, каждая стрела, пока она горела, служила врагам факелом, который скоро должен был выдать им беспомощных, слабых путешественников.

Преисполненный этими заботами, он отвел женщин в овраг, спрятал их там между скалами и кустарником и вернулся в развалины, хотя безо всякой надежды, но с твердым намерением защищать свою жизнь до последней возможности.

Огненные стрелы все еще летели на крышу, но так как они, вследствие сырости крыши, не достигали своей цели, то индейцы вскоре прекратили свои попытки. Казалось, лучшим союзником их хотел стать месяц, который взошел над лесом и время от времени бросал слабый луч сквозь тучи. Он светил достаточно ярко, чтобы проникнуть сквозь черный мрак, который до сих пор служил единственной защитой Роланду и его спутникам. Роланд хорошо понимал это. Тем не менее, он сохранял внешнее спокойствие, хотя душа его была преисполнена тревожного ожидания. Все его мужество, бдительность, решимость не могли отнять у противника того преимущества, которое он получил, окружив развалины снаружи. Пять или шесть воинов поддерживали отсюда непрерывный огонь, направленный на хижину, из которой, к счастью, были уведены женщины.

Прошло уже около полутора часов с того времени, как ушел Натан, и снова в сердце Роланда воскресла надежда на то, что он избежит преследования врагов.

"И если это так, -- думал он, -- то Натан должен быть уже близко от лагеря моих друзей и теперь уже недолго ждать, пока оттуда явится помощь. Благодарение небу! Месяц снова прячется за облака и снова слышатся раскаты грома. Если бы я мог продержаться здесь хоть один час!"

Желание молодого человека, казалось, должно было исполниться. В то время, когда месяц исчезал в облаках, выстрелы неприятелей становились все реже и реже и наконец совсем затихли. Роланд воспользовался этой минутой покоя, чтобы спуститься к реке и подкрепить свои силы глотком воды, что было ему необходимо при его усталости. Он еще раз пристально посмотрел на пенившиеся струи потока и снова задумался над тем, нельзя ли как-нибудь спастись бегством через реку. Вода, правда, дико бушевала, но напротив оврага река расплывалась в широкую и спокойную заводь, переехать через которую было бы можно, если бы посреди не было острова, который запруживал ее.

Пока он раздумывал над этим, блеснувшая яркая молния дала ему возможность увидеть, что остров был не что иное, как верхушки деревьев, стволы которых находились под водой. Одновременно при яркой вспышке молнии он увидел быстрое течение, которому нельзя было довериться, так как это грозило быть разбитым о стволы деревьев. Так угас для него последний луч надежды, и Роланд, вздохнув, сказал сам себе:

-- Итак, мы осаждены со всех сторон... и само небо отступилось от нас!

Не успел он договорить эти печальные, унылые слова, как заметил, что к бухте подплыл маленький челнок и врезался в кусты. Из челнока выскочил человек. Роланд испугался: он решил, что дикие нашли средство напасть на него и со стороны реки. Он собрал все свое мужество и с саблей в руке бросился на незнакомца, который прикреплял лодку к берегу, и нанес ему такой удар по голове, что тот, по-видимому, мертвый, упал на землю.

-- Умри, собака! -- воскликнул при этом Роланд и поднял уже ногу, чтобы сбросить тело в воду, как вдруг незнакомец по-английски прокричал:

-- Разрази вас гром, белый! Что с вами?

К изумлению своему, Роланд узнал голос Ральфа Стакполя, конокрада. Быстро он вскочил на ноги, сбросив свою шляпу, которую меч Роланда разрубил пополам, не поранив, однако, головы, и накинулся на Роланда, чтобы отплатить за нападение, которое, как он думал, было сделано со злым умыслом. Новая молния осветила лицо капитана Форрестера, узнав которого Ральф громко зарычал от радости, хлопая в ладони и ударяя пятку о пятку:

-- Разрази меня гром! Это вы, капитан! Я ведь знал, что вы тут сражаетесь, потому что слышал ружейные выстрелы и вой индейцев. Разрази меня гром, я подумал: ты должен отправиться туда на защиту ангелоподобной дамы, которая спасла тебя от виселицы. А теперь, друг, я здесь и буду сражаться со всеми тварями, белыми или красными, черными или пегими, чтобы только ничего дурного не приключилось с той, которая спасла мне жизнь. Отведите меня к ней, и я съем и проглочу ваших врагов так, чтобы от них не осталось ни одного волоска или ноготка!

Роланд мало обращал внимания на эти слова полу сумасшедшего человека и только спросил его, каким образом он переправился сюда.

-- В челноке! -- отвечал Ральф. -- Я нашел его под кустами, живо вырубил себе топором весло, вскочил в челн, подумал о даме и переехал через поток, как водяная муха. Чужестранец, вот я! Но я прибыл не для того, чтобы болтать, а затем, чтобы показать вам, что я, как собака, готов умереть за моего ангела. Где эта дама? Где она, чужестранец? Покажите мне ее, чтобы ярость волка овладела мною, и я бросился бы на краснокожих, как серый на овец!

Роланд ничего не ответил ему, и без дальнейших разговоров отвел его к женщинам, которые сидели на скале и горько плакали, сознавая свое положение.

-- Разрази меня гром, -- прорычал Ральф, увидев бледное лицо Эдиты, -- если такое зрелище не сделает из меня пантеры, то пусть я буду сам проглочен с кожей и волосами! О, прекрасная дама, взгляните на меня и скажите хоть словечко, потому что я готов сражаться, как дикая кошка! Ободритесь и не унывайте! Разве я не Ральф Стакполь, не раб ваш? Разве я не для того пришел, чтобы сожрать всех, кто против вас, -- шавниев, делаваров и прочих? О, ангел мой, не умирайте теперь, а лучше посмотрите, как я их проглочу.

-- Ну, полно же вам вздор городить! -- сказал Роланд, который, несмотря на свое недоброжелательное отношение к конокраду, все-таки был обрадован его рвением. -- Покажите вашу благодарность на деле и скажите мне, как удалось вам пробраться сюда, и есть ли у нас надежда выбраться отсюда?

После долгих усилий Роланду удалось заставить Стакполя рассказать, что с ним произошло. Теперь оказалось, что этот день был таким же несчастливым, как и для молодого капитана. Не успел Ральф избавиться от своего опасного положения, как молодая лошадь, на которой он ехал, сбросила его и ускакала. Он некоторое время гнался за ней, но напрасно, и должен был отказаться от намерения поймать ее. Ночь застигла его, когда он подходил к берегу реки, а так как река бурно шумела, то он не решился перейти через нее. Поэтому он разложил костер при дороге с намерением провести там всю ночь.

-- А! -- воскликнул Роланд, -- так это значит ваш огонь помешал нам переправиться через реку? Мы сочли его за огонь, разложенный индейцами!

-- Индейцы, говорите вы? И вы правы, -- ответил Стакполь, -- я видел целую толпу индейцев, переползавших через брод, и как раз тогда, когда я прицелился в них и думал уложить зараз двоих одним выстрелом, раздался выстрел позади меня и выгнал меня из моего убежища. Тогда я бросился в кусты и убежал, так как думал, что вся шайка гонится за мной. Так добежал я до оврага и скатился вниз головой со скалы. А пока я еще почесывал голову, опять послышались ружейные выстрелы, и я тотчас же подумал о даме. И в то время, когда я размышлял о том, что предпринять, увидал я челнок, вскочил в него при свете молнии и стал грести, пока, наконец, среди опасностей, резни и смерти я не попал сюда. А если вы меня спросите, зачем? -- то я отвечу: единственно ради ангелоподобной дамы! Я раб ее!.. Да, чужестранец, разрази меня гром, я хочу сражаться с шавниями и умереть за нее, и для меня смерть -- веселый праздник и ничего больше!

-- Несчастный! -- воскликнул Роланд, весь гнев которого против конокрада снова вспыхнул, когда он понял, что именно он и огонь, зажженный им у переправы, довели их до теперешнего безвыходного положения. -- Несчастный! Положительно, выродились на пагубу нам. Без вас моя сестра была бы теперь в безопасности! Если бы она оставила висеть вас на дереве, то вы не были бы на реке и не отняли бы у нас единственное спасение, когда кровожадные шавнии гнались за нами по пятам.

Этот упрек открыл Стакполю, что именно он, правда, невольно, принес несчастье своей благодетельнице. Его чувство перешло в раскаяние и отчаяние, и он бросился перед Эдитой на колени.

-- Разрази меня гром, -- воскликнул он, -- если я ввел вас в опасность. Но я же и спасу вас! Где собаки-индейцы? Я проглочу их!

При этом он снова вскочил, зарычал, как безумный, побежал в хижину, стал бегать взад-вперед и при этом беспрестанно испускал свой громкий рев, так что вскоре враги стеши отвечать на него.

-- Слушайте вы, длинноногие, змееобразные собачьи морды! -- ревел он из хижины, куда и Роланд поспешно последовал за ним. -- Слушайте вы, гологоловые, прокопченные краснокожие! Исчадие негров! Еноты, жабы, гады! Слушайте вы, подлецы, радующиеся тому, что пугаете ангелоподобную даму, слушайте, как я вызываю вас на бой! Вперед, и покажите ваши скальпы! Я сниму их... я, аллигатор с Соленой реки! Кукареку! Кукареку!

После этих нелепых слов тотчас же послышались ружейные выстрелы, направленные на конокрада, который также отвечал на каждый выстрел, сопровождая воем, превосходившим силой даже дикий крик индейцев. Он долго бы еще находился в этом положении, если бы Роланд не стащил его с груды бревен. Но и отсюда он продолжал стрелять, выть, как будто он каждый раз убивал десятерых врагов.

Роланд наблюдал за ним с удивлением и не без удовольствия.

Вскоре, однако, дикие возобновили свои нападения: выстрелы их стали чаще, рев еще более неистов и дик, и они подвигались все ближе и ближе к развалинам. Положение осажденных стало вскоре так опасно, что Роланд, боясь нападения, тайно покинул развалины и спрятался у спуска в овраг.

Враги, не подозревая, что хижина опустела, и, вероятно, полагая, что они загнали осажденных вглубь, выпустили по строению дюжину залпов, наверное, для того, чтобы подготовить общий штурм, которого так боялся Роланд. Тогда он обратился к Стакполю и спросил его, не считает ли он возможным перевезти в своем челноке женщин и спрятать их в безопасном месте.

-- Разрази меня гром, -- воскликнул Стакполь, -- это трудное дело, но я попытаюсь перевезти ангелоподобную даму!

-- А почему вы об этом не подумали раньше? -- спросил его Роланд.

-- Э, да просто потому, что я хотел прежде всего сражаться за нее! -- воскликнул Стакполь. -- Ну-ка, выстрелю еще раз по этим бестиям, а потом, чужестранец, бежим. Но я наперед скажу вам: это не будет приятной прогулкой и трудно будет переправить лошадей через поток.

-- Нечего и думать о нас и о лошадях, -- возразил Роланд. -- Спасите только женщин. Я буду очень этому рад. Мы же, остальные, будем защищать овраг, пока не подоспеет помощь, если Натан еще жив.

Без дальнейших бесполезных разговоров отправился Ральф к потоку, чтобы приготовить челнок для переправы женщин, тогда как Роланд уговаривал своих товарищей, Пардона Фертига и Цезаря, мужественно и стойко защищаться от нападения индейцев.


## Глава десятая. Плен


Шум потока и раскаты грома, раздававшиеся все громче и громче, объяли страхом Роланда, когда он поднял с земли сестру, чтобы отнести ее в челнок. Страх еще более усилился, когда он внимательно осмотрел лодку и заметил, что она была так мала, что едва ли могла нести в себе нескольких человек. Она представляла собой выдолбленный ствол дерева, заостренный к обоим концам, который скорее походил на корыто, чем на ладью. Роланд уверял, что мужчинам сесть в лодку нельзя, так как она сможет выдержать разве что троих. Поэтому он решил, что в лодку должны войти только Эдита и Телия, а все остальные поедут на лошадях.

-- А теперь вперед, молодцы! -- закричал Стакполь мужчинам, которые один за другим спустились к реке. -- Если вы хотите ехать верхом, то дайте мне ваши ружья и торопитесь, потому что, разрази меня гром, негодяи уже осаждают хижину!

Роланд совершенно отказался теперь от намерения дождаться прибытия Натана. Не успел Ральф закончить свою речь, как головни полетели по воздуху и через разоренную крышу внутрь развалин, после чего дикари напали на хижину с ужасными, ликующими криками. Но вслед за тем раздались и крики изумления, а потом топот, поспешно приближающийся к оврагу.

-- Вперед! -- закричал Ральф. -- Чужестранцы, держитесь ближе к челноку, если вам дорога жизнь!

Челнок отчалил. Роланд, ведя в поводу лошадь своей сестры, направил своего Бриареуса в пенившиеся волны и позвал за собой Пардона Фертига и Цезаря. Послушались они его или нет, он не мог судить, потому что уже находился в стремительном водовороте. Яркая молния, за которой наступил полный мрак, ослепила его. Течение неудержимо влекло его дальше, а гром своим треском заглушал всякий другой шум, кроме шума волн. Еще раз блеснула молния, и при свете ее Роланд увидел, что яростный поток несет его к узкому проходу между двумя стенами: стеной скалы и стеной леса. Он содрогнулся: эти мрачные и крутые стены по обеим сторонам и пенившийся между ними омут представляли зрелище, способное потрясти самое отважное сердце. У Роланда захватило дух, когда он увидел, что челнок подъехал к узкому месту в водовороте и в следующую минуту, прежде чем погас блеск молнии, исчез в нем, как будто был им поглощен.

Но в эти страшные минуты ему некогда было раздумывать. Он бросил повод, за который держал лошадь своей сестры, повернул своего Бриареуса к омуту, быстро понесся между стен, и вот он уже видит, что конь его плывет по сравнительно спокойной воде. Новая молния осветила маленький челнок, плывший в полной безопасности, и слышно было, как конокрад ликовал, радостно потрясая веслом над головой.

Как бы ответом на веселое ура рычащего Ральфа Роланд вдруг услышал позади себя такой громкий крик, который на мгновение заглушил даже шум потока и потом вдруг затих, как будто мгновенная смерть прервала его. Роланд сразу понял, в чем дело: перед тем, как повернуть коня вверх по течению, он заметил в волнах при вспышке молнии два или три темных предмета, похожих на лошадей, как раз возле него вынырнула из глубины потока человеческая фигура. Он крепко схватил человека, перекинул через седло и увидел, что спас жизнь своему верному негру, старому Цезарю.

-- Держись за седло! -- крикнул он ему; и в то время как тот с инстинктивной поспешностью послушался, Роланд повернул лошадь опять вниз по течению, чтобы еще раз взглянуть на челнок. В следующую минуту, однако, лошадь его стала на твердую почву, и Роланд, к своей неизмеримой радости, заметил, что он на мели, к которой волны прибили также и легкий челнок.

-- Ну, меня следует назвать лягушкой! -- ликовал Ральф Стакполь, приветствуя капитана. -- Стремись, яростная вода! Я могу тебя поглотить ради ангелоподобной дамы. А теперь индейцы могут, пожалуй, снять скальп с реки, потому что наши скальпы они едва ли получат.

Роланд радостно обнял спасенную сестру, а потом оглянулся: не видать ли где Пардона Фертига, которого что-то не было слышно. Он громко позвал его, но ответом ему были лишь рев воды и раскаты грома. Старый Цезарь тоже ничего не мог сказать о нем. Про себя самого он помнил только, что потоком его отнесло к стене леса, где он потерял сознание, и пришел в себя только тогда, когда его господин схватил его. Поэтому Роланд, к немалому своему огорчению, предположил, что бедный Пардон Фертиг погиб в волнах. Это предположение подтверждалось и тем, что из пяти лошадей только три достигли берега -- Бриареус, лошадь Эдиты и, по всей вероятности, лошадь погибшего Пардона Фертига. Остальные же, наверное, разбились о скалы или о плавучий лес, или унесены потоком.

Эти потери опечалили Роланда, но ему некогда было долго сожалеть о них. Его спутники ни в коем случае не могли считаться спасенными, и он должен был спешить укрыть их еще до рассвета в безопасном месте. Ральф вызвался провести путешественников к безопасной переправе и оттуда проводить их к тому месту, где остановились опередившие их переселенцы. Это предложение было принято с радостью. Роланд помог своей сестре сесть на лошадь, посадил Телию на лошадь погибшего Пардона Фертига, дал своего Бриареуса совершенно изумленному негру, а сам собрался продолжать путь пешком. Он составил как бы арьергард, Ральфа Стакполя поставил впереди отряда, и путешественники опять вступили в девственный лес.

Тем временем утро уже брезжило, и первые лучи света виднелись бы на востоке, если бы небо все еще не было покрыто густыми тучами. Поэтому путешественники должны были воспользоваться немногими минутами оставшейся ночи, чтобы успеть уйти от коварных индейцев до рассвета.

Все они, несмотря на крайнюю усталость, напрягали последние силы; густой кустарник и топкие болотистые места часто ставили им преграды; но когда свет проник в густой лес, Роланд все-таки был уверен, что они удалились от развалин, по крайней мере, на час езды. Путешественники вздохнули с облегчением: их радостная надежда еще более усилилась, когда облака вдруг раздвинулись и солнце во всей своей красе осветило землю.

Прошел еще час. Они все еще двигались по кустарнику и болотам, которым Ральф отдавал предпочтение перед открытым лесом. И на самом деле, он поступал предусмотрительно, потому что натолкнуться на индейских лазутчиков гораздо скорее можно было в лесу, чем в этих мрачных кустарниках, где совсем не было тропинок.

При всем том, вскоре оказалось, что хитрость Стакполя в этом случае была неудачна: для него самого и для всех других было бы гораздо выгоднее, если бы он, по крайней мере, в течение первого часа бегства двигался по прямой, вместо того чтобы терять часть драгоценного времени, пробираясь по непроходимым болотам. Теперь же беглецы вышли из кустарника и вступили на узкую тропинку, протоптанную буйволами. Тропинка вела к глубокому оврагу, откуда доносился шум воды. Путники увидели сверкавшую реку, через которую должны были переправиться.

-- Вот, прекрасная дама! -- воскликнул Ральф, радуясь, -- вот переправа! Вода тут настолько мелка, что вы не замочите даже своих подошв. Теперь наша взяла, и мы можем осмеять плутов-индейцев! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

С этими словами, которые отозвались эхом в лесу, Ральф направился было к спуску, как вдруг ликующий крик его оборвался и сменился криком ужаса. Ружейная пуля, пущенная из кустарника шагах в шести от него, прожужжала у него в волосах и даже вырвала из них клок. В то же время дюжина других выстрелов обрушилась на остальных путешественников, и четырнадцать или пятнадцать дикарей выскочили с громкими криками из-за кустов, где они до сих пор скрывались. Трое из них схватили поводья лошади Эдиты, шестеро бросились на Роланда Форрестера и прежде, чем он успел поднять руку для защиты, его повалили и связали. С ошеломленным Ральфом, казалось, дело было не лучше. Четверо индейцев бросились на него с поднятыми ножами, радостно восклицая:

-- Вот конокрад! Вот он, Стакполь!.. Теперь-то уж мы тебя не отпустим! Зажарим на большом костре!

-- Разрази меня гром, -- прорычал Ральф, -- так-то скоро я не поддамся!

Он выстрелил из своей винтовки по диким наугад, одним прыжком скрылся в ближнем кустарнике, где был довольно крутой обрыв, и побежал с быстротой оленя. Вслед ему раздались выстрелы, и трое или четверо индейцев немедленно бросились преследовать его. Их крики, все удалявшиеся, перемежались с победным ликованием дикарей, оставшихся с белыми. Роланд был как бы оглушен; он видел, как индейцы попирали ногами старого окровавленного Цезаря, как стащили с лошади его мертвенно бледную, лишившуюся чувств сестру... Страшная ярость наполнила его сердце... Он стал делать огромные, но напрасные усилия, чтобы освободиться от оков. Но ничего не достиг, кроме насмешек своих врагов, которые с варварским удовольствием смотрели, как он мучался. Еще крепче связали они его и прикрутили руки к спине ремнями из буйволовой кожи так, что он едва не кричал от боли.

Впереди предстояли еще другие, более жестокие муки. Он видел, как полно ужасом бледное лицо его любимой сестры, видел, как умоляюще она протягивала к нему руки, видел грубую радость бессердечных дикарей и ожидал каждую минуту, что голова его будет разрублена томагавком. Он даже хотел просить о пощаде и милосердии, но отчаяние отняло у него голос и он лишился чувств, впал в полное забытье. Так пролежал он некоторое время, к счастью для себя, не видя и не понимая, что происходило вокруг него.


## Глава одиннадцатая. Попытка


Когда Роланд пришел в себя, все вокруг него совершенно переменилось. Громкое издевательское ликование диких утихло, и ничто, кроме шума листвы и журчания воды, не нарушало глубокой тишины. Дикари тоже исчезли, и Роланд, осмотревшись, не увидел ни одного живого существа, кроме маленькой птички, порхавшей в ветвях над головой. Движения Роланда были, однако, еще стеснены: он был связан, и в голову ему пришла страшная мысль, что у дикарей могло возникнуть свирепое намерение оставить его томиться здесь, в пустыне, одиноким и беспомощным. Недолго было, однако, это опасение, потому что когда он сделал отчаянное усилие, чтобы освободиться от своих пут, то почувствовал чей-то грубый кулак у своей шеи и чей-то голос прохрипел ему на ухо:

-- Длиннонож, лежать тихо! Увидишь, как Пианкишав убивает братьев Длинноножа. Пианкишав -- великий воин!

Роланд с трудом повернул голову и увидел в кустах за собой дикого, свирепого, старого воина, взгляд которого с равнодушной жестокостью дикой кошки то следил за ним, то обращался к склону горы, где совершалось что-то особенное. Роланд, который все еще ничего не понимал, хотел обратиться с несколькими вопросами к своему сторожу, но едва он открыл рот, как дикарь приложил блестящий меч к его горлу и выразительно сказал:

-- Если Длиннонож будет говорить, то тут же и умрет! Пианкишав сражается с братьями Длинноножа! Пианкишав -- великий воин!

Роланд замолчал и предался своим грустным мыслям. Вскоре, однако, они были прерваны отдаленным шумом, который Роланд сначала принял за топот стада буйволов, пока не заметил, что шум производили лошади, мчавшиеся во весь опор по каменистой тропинке, по той самой, где они были взяты в плен.

Сердце забилось в радостной надежде: кем же могли быть эти всадники, как не отрядом кентуккийцев, быть может, призванных Натаном к нему на помощь. Легко мог он себе теперь объяснить исчезновение индейцев, засевших вновь в свои засады ввиду приближения воинского отряда.

-- Прячьтесь теперь, чудовища! -- пробормотал он сердито, -- на этот раз вы уже не уйдете, теперь вы имеете дело с отрядом храбрецов, а не с испуганными, бежавшими от вас женщинами!

В волнении попробовал он поднять голову вверх, чтобы как можно скорее увидеть приближающихся союзников. Против его ожидания, старания его были остановлены диким, который проговорил с устрашающей усмешкой:

-- Так, теперь можешь ты увидеть, как Пианкишав снимает скальпы с Длинноножей, твоих братьев! Пианкишав -- великий воин, Длиннонож- ничто!

Несколько раз индеец повторил эти слова. Роланд же тем временем внимательно осматривал местность, которая, вероятно, должна была скоро сделаться местом жестокого боя.

На горе, откуда вела злосчастная тропинка, почти не было деревьев. Только кое-где поднимались из травы несколько искривленных стволов кедра, земля была в глубоких трещинах и расщелинах, сильно затруднявших движение всадников. Дикари расположились у склона, где было очень мало деревьев, которые могли бы защитить нападавших, сами же индейцы заняли пространство, так хорошо защищенное скалами и и кустами, что могли нанести немалый вред. При всем этом Роланд почти не сомневался в исходе предстоящего сражения. Число дикарей, по его мнению, едва ли могло равняться пятнадцати или шестнадцати воинам, а отряд его друзей был, вероятно, многочислен.

Но как было велико его разочарование, когда отряд вышел из лесу, и его глазам представилась только маленькая группа молодых людей, приближавшихся с такой поспешностью, что, по-видимому, они не имели ни малейшего понятия об устроенной им засаде. В предводителе он тотчас же узнал молодого Тома Бруце, за которым следовало не более десяти юношей. Все они, правда, были хорошо вооружены и держали ружья наготове. Из опасения, что они как раз попадутся в руки врагов, Роланд, забыв о своем собственном тяжелом положении, закричал, как только мог, громко:

-- Берегитесь засады! Стой!

Больше он не мог произнести ни слова, потому что сторож схватил его за горло, высоко подняв над ним нож, и, казалось, готов был воткнуть его в грудь. Но Роланд все-таки заметил, что крикнул не напрасно: кентуккийцы вдруг остановились и соскочили с лошадей, которых один из молодых людей увел немедленно за хребет горы. Том Бруце поднял свое оружие, указал рукой на засаду дикарей и закричал своим спутникам:

-- Ну, господа, -- пленные женщины и краснокожие дикари там! Сражайтесь во славу Кентукки и на радость женщинам! Пусть каждый стреляет в какой-нибудь куст, и каждая пуля пусть попадет в краснокожего. Выгоним этих бестий из их засады!

Ответом на эту речь было громкое ликование молодых людей, которые сразу же исполнили приказание молодого предводителя. Они разделились, а индейцы, как только заметили это, выстрелили шесть или семь раз, недалеко от Роланда, не принеся никакого вреда.

-- Вот они где, собаки! -- закричал Том и побежал со спутниками в ближайшие кусты. -- Покажите им свое мужество!

-- Длиннонож -- большой дурак! -- закричал старый дикарь, стороживший Роланда, и с этими словами быстро удалился, оставив Роланда одного.

Борьба, начавшаяся теперь, представляла для Роланда что-то совершенно новое, особенное. Во всех стычках, в которых ему приходилось участвовать раньше, враждебные отряды стояли открыто друг против друга, лицом к лицу. Здесь же никто не видел своего врага, но обе стороны лежали, спрятавшись в траве, и так старательно скрывались за кустами и скалами, что только по случайному выстрелу можно было заметить их присутствие. Кроме того, здесь каждый сражался за себя, тогда как в сражениях белых обыкновенно масса стояла против массы, и воины, поддерживаемые своими товарищами, черпали постоянно новое упование, новую отвагу. Роланд полагал, что при таком бое, как начинавшийся, ни одной из сторон не могло быть нанесено большого вреда.

Но вскоре он увидел, что ошибается. Сражавшиеся подползали друг к другу все ближе и ближе, старательно скрываясь, и выстрелы, которые прежде были довольно редки, теперь раздавались все чаще и чаще. Ликование индейцев или лихой воинственный крик одного из кентуккийцев доказывали по временам, что пыл быстро разгорался с обеих сторон. В то же время Роланд заметил, что обе стороны вытянулись в одну широкую линию, и заключил из этого, что кентуккийцы остерегались показать тыл, а наоборот, решили стать с противником лицом к лицу.

Таким образом, сражение продолжалось несколько минут. Наблюдая за ним, Роланд испытывал неимоверное душевное страдание, ему было не все видно и сам он не в силах был вмешаться в битву, от исхода которой зависела его судьба.

Вдруг три индейца, увлекаемые яростью и жаждой крови, выскочили из своей засады и напали на кентуккийцев с громкими криками. Роланд задрожал: он боялся, чтобы эта смелая выходка не была началом нападения всего отряда индейцев, который в таком случае, без сомнения, победил бы своих малочисленных противников. Но молодой капитан ошибся: как только медно-красные лица дикарей показались из травы, в них выстрелили одновременно из трех ружей. Каждый выстрел нанес осмелевшим противникам удар: двое из них упали на месте мертвыми, а третий, дико размахивая топором и шатаясь, сделал еще несколько шагов вперед, но тут же упал, испуская дух. Громко возликовали кентуккийцы и не упустили момента благоприятного, чтобы воспользоваться своим успехом.

-- Да здравствует наше старое Кентукки! -- радостно закричал Том Бруце. -- Еще раз, товарищи! Зададим им хорошенько и освободим слабых женщин!

Голос друга, раздавшийся на таком близком расстоянии, наполнил сердце Роланда надеждой, и, не обращая внимания на индейцев, он громко закричал о помощи.

Но его крик был заглушен диким, бешеным ревом, которым индейцы выражали свое горе и ярость по поводу гибели трех своих товарищей. Гнев ослепил их настолько, что они совершенно забыли о своей прежней осторожности. Все они, как будто понукаемые каким-то толчком, выскочили из своих засад на свободу и кинулись с пронзительными воплями навстречу кентуккийцам. Но каждый кентуккиец наблюдал за противником, и когда раздались выстрелы, индейцы все снова поспешно попрятались в траву и кусты. С обеих сторон стреляли теперь непрерывно, особенно кентуккийцы: подбодренные первым успехом, они выступали все храбрее и храбрее вперед, подвергая себя опасности только в крайнем случае.

Надежды Роланда все более и более росли, и его прежние опасения исчезли совершенно. При том живом участии, которое он, как наблюдатель, принимал в сражении, он совсем забывал о боли, причиняемой ему оковами, глубоко врезавшимися в тело, и бодрое "ура" сражавшихся товарищей благотворно действовало на него. Он слышал, как Том Бруце закричал, стараясь перекричать шум сражения:

-- Ну, товарищи, выпустим еще по заряду, а там -- за палицы, ножи и топоры!

Казалось, что тяжкие потери, постигшие индейцев на первых порах, решили сражение в пользу кентуккийцев: Роланд заметил, как индейцы начали медленно отступать к своей прежней засаде. Восклицание Тома Бруце должно было положить конец сражению, так как звучало с несомненной уверенностью в победе:

-- Скорее, друзья мои! -- услышал Роланд снова его голос. -- Нападем теперь с заряженными ружьями!

В эту минуту крайней решимости, когда Роланд уже не сомневался в благополучном исходе сражения, произошел случай, сразу изменивший положение дел и отнявший у храбрых кентуккийцев возможность привести в исполнение свое смелое, мужественное намерение.

Едва успел Том Бруце проговорить эти слова, как из соседнего куста раздался еще более пронзительный голос, проревевший кетуккийцам:

-- Так, так... верно! Разрази меня гром, а потом и их, собак, с зубами и когтями, злодеев и убийц! Дайте-ка собакам попробовать вашей стали? Кукареку! Кукареку...

При этом крике, раздавшемся так неожиданно, Том Бруце посмотрел назад и увидел лицо Ральфа Стакполя, который только что расчистил себе дорогу сквозь низкий орешник. В смущении смотрел Бруце на конокрада, и храбрость его, до сих пор такая отчаянная, уступила место удивлению и страху: он думал, что Ральф давно повешен, и вдруг теперь услышал его столь знакомый голос, наполнивший его сердце суеверным страхом, и юноша забыл и свою роль, и положение спутников и дикарей, -- все, кроме того факта, что ему встретился дух повешенного.

-- Небо и земля! -- вскричал он. -- Ральф Стакполь!

С этими словами, в смятении пустился он в бегство и направился прямо к неприятелю, но вдруг пуля, едва он сделал шагов десять-пятнадцать, сбросила его на землю.

Появление Ральфа поразило и других воинов: и их, подобно Тому, охватил панический страх. Тут индейцы воспользовались их смущением и набросились на них. Все это, а главное -- падение предводителя, привело людей в окончательное замешательство. Они бросились бежать, и бежали с места сражения так, как будто за ними гнались тени. Остались там только тяжело раненный Том Бруце и двое других кентуккийцев, убитых пулями индейцев. Напрасно ревел Ральф, понявший только теперь, какое впечатление произвело его неожиданное появление, -- напрасно ревел он, что он вовсе не дух, а такой же, как и они, человек: никто не слышал его в своем страхе, и ему ничего не оставалось, как спасать как-нибудь свою жизнь.

-- Разрази меня гром! -- проревел он и только хотел бежать, как стоны Тома Бруце остановили его.

-- Вы еще живы, Том? -- спросил он. -- Так поднимайтесь, потому что здесь все кончено.

-- Со мной все кончено, -- вздохнул Том. -- Я рад только, что вы не дух и еще раз избежали веревки. Бегите, Ральф, бегите скорей!

-- Разрази меня гром, если я вас покину! -- крикнул Ральф, осматриваясь кругом, как бы ища помощи.

Счастливый случай помог ему. Бриареус, конь капитана Форрестера, сорвался с привязи и свободно бегал на поле брани. В одно мгновение поймал его Ральф, поднял на него раненого Тома и с радостью смотрел, как Том скорой рысью поехал за товарищами. Затем сам он бросился в кусты, чтобы не попасть под пули индейцев, и так как все потайные пути были ему хорошо известны, то он вскоре мог не опасаться никакого преследования.

На все это Роланд смотрел с таким чувством, которое трудно описать. От бодрой надежды, которая на минуту было поселилась в его сердце, перешел он к тяжкому, горькому отчаянию...


## Глава двенадцатая. Разлука


Преследование, которое началось после горячей, хотя и краткой стычки, продолжалось около часа. Сперва дикие возвратились со своей добычей, двумя лошадьми, на которых сидело столько индейцев, что они едва помещались. Все они радовались и ликовали и вели себя скорее как шаловливые школьники, чем воины, только что выигравшие сражение.

Но их ликование не было продолжительно: когда они прибыли к месту сражения, раздался горестный вопль, которым они (Роланд не сомневался в этом) поминали своих павших соплеменников. Однако плач уступил место другому излиянию чувств: когда индейцы заметили тела павших кентуккийцев, то плач перешел в ужасный, бешеный рев. Они набросились на свои жертвы, наступали на них ногами, прокалывали ножами безжизненные тела, наносили им глубокие раны боевыми секирами и старались -- так велика была их ярость -- превзойти друг друга в выражении своих чувств.

Во время этого варварского неистовства несколько диких, среди которых находился также и их вождь Пианкишав, подошли к несчастному Роланду. Стоя перед ним, Пианкишав поднял свой топор и, смотря на него злобным взглядом, хотел одним ударом разможжить ему голову. Но его спутники наклонились к нему и прошептали несколько слов, которые обратили его ярость в громкий, безудержный смех.

-- Хорошо! -- закричал он и кивнул капитану с язвительной насмешкой: -- Ничего не сделаем Длинноножу! Возьмем тебя в пианкишавский народ!

После этих слов, смысла которых Роланд не понял, они удалились хоронить павших воинов. Они относили их к подножию горы, где молча складывали в чаще деревьев или в ущелье. После этой церемонии они возвратились к Роланду и, едва только Пианкишав увидел его, как у него снова появилось желание убить пленника. Однако спутники вторично остановили его, прошептав слова, которые, как и прежде, обратили его ярость в веселость.

-- Хорошо! Длиннонож перейдет в пианкишавский народ. Пианкишаву большой смотр сделаем!

И он начал плясать, кружась, и делал при этом такие ужимки, так изворачивался всем телом, что Роланд смотрел на него с величайшим удивлением. Затем они отправились к тому месту, где уже собрались другие индейцы, чтобы решить судьбу пленного.

Роланд следил за ними и за собранием. Он видел, что индейцы в сражении потерпели значительные потери, но не заметил при них ни своей сестры, ни Телии. Вдруг за одним из кустов Роланд увидел великана-индейца, вероятно, стража. Из этого Роланд заключил, что дикие могли спрятать бедных женщин там же. Недалеко от него лежало тело его старого слуги Цезаря, убитого индейцами.

Среди добычи, дележом которой индейцы занялись в первую очередь, было, кроме кусков сукна, кораллов, оружия, трубок и пороха, также и несколько бочонков водки. Один человек, с более светлым цветом лица, выдавал каждому индейцу его часть, и по тому, как он себя при этом вел, видно было, что он пользовался у индейцев некоторым уважением, хотя окончательное решение было за старым дикарем. У последнего было особенно дикое и свирепое выражение и он сильно походил на разъяренного волка. Он сидел на камне, погруженный в мрачные мысли, серьезно, с большим достоинством отдавал приказания насчет раздела драгоценностей.

Когда дикари покончили с этим делом, их взгляды обратились с насмешливой гордостью на пленного, и старый вождь, очнувшись от своей задумчивости, встал и сказал на своем языке речь, перемешанную, однако, с английскими словами, которые Роланд старался привести в порядок, чтобы понять хоть часть того, что он говорил. Главное состояло в том, что он, дикарь, великий предводитель, убивший многих белых, содранная кожа которых висит в его жилище; он очень храбр и еще никогда не пощадил из сострадания ни одного белого, и потому с полным правом может носить прозвище "жестокосердного", которого он себе и требует, так как сердце его так жестоко и крепко, как скала под ногами. После этого он бранил пленника, который доставил столько хлопот его воинам и убил некоторых из них; сказал несколько гневных слов против Дшиббенёнозе и клялся, что он его убьет и сдерет с него кожу, где бы он его ни нашел.

За этой дикой речью последовало совещание, убить ли пленного теперь, или перетащить его на родину, чтобы там растерзать. Старый Пианкишав говорил последним. Его слова сопровождались такими выразительными жестами, что произвели впечатление даже на самого предводителя, который называл себя жестокосердным. Этот подал знак молодому воину, и тот сейчас же привел одну из отнятых у неприятеля лошадей и подвел ее к Пианкишаву, который передал ее двум индейцам, принадлежавшим, по-видимому, к его роду.

После этого Пианкишав получил бочонок с водкой и стал нюхать ее с видимым восхищением. Наконец передали ему и скованного Роланда. Послышались громкие, радостные крики всех индейцев.

Это всеобщее ликование, казалось, было знаком к прекращению совещания. Все вскочили на ноги и продолжали пронзительно кричать, пока Пианкишав прикреплял петлю кремню, охватывавшему руки Роланда, и старался притянуть его к лошади, на которую молодые дикари уже нагрузили бочонок с водкой.

Последняя надежда Роланда быть вблизи несчастной сестры исчезла. Главный отряд диких распрощался с меньшим отрядом Пианкишава, и уже все было готово к отъезду, как вдруг появилась Телия Доэ, кинулась к Роланду и старалась вырвать у старого Пианкишава веревку, за которую он вел пленника.

Она схватила веревку с неожиданной силой, и ее горящие глаза быстро метались от человека к человеку, пока не остановились на лице человека с более светлым лицом, который раньше занимался раздачей наград.

-- Отец, отец! -- закричала она ему, -- что вы делаете? Вы не должны выдавать его убийцам! Вы обещали...

-- Молчи ты, глупая! -- прервал ее человек, к которому она обратилась. Он схватил Телию за руки и, стараясь оторвать ее от пленного, проговорил: -- Ступай на свое место и молчи!

-- Нет, я не хочу молчать, я не буду, отец! -- продолжала Телия. -- Вы белый человек, отец, а не индеец, и вы обещали мне, что ему не сделают никакого зла. Правда ведь? Обещали?

-- Проклятая дура! Прочь, говорю тебе! -- проревел этот человек и еще раз попробовал оторвать Телию. Но девушка с такой отчаянной силой вцепилась в Роланда, что другие индейцы должны были поспешить на помощь, чтобы разнять ее руки. Но и им она противилась, пока отец не вытащил нож и с яростью не занес его над нею. Испуганная, бледная, бросилась она к ногам варвара-отца и молила его пощадить. Этим воспользовались индейцы, оттащили Роланда и удерживали Телию, которая напрасно делала отчаянные усилия, чтобы последовать за пленным и отнять его у врагов, жаждавших его крови. И уже издали Роланд все еще слышал ее крики, и они терзали его душу, хотя горе от разлуки с бедной сестрой, казалось, заглушало в нем все другие горькие чувства.

Когда Пианкишав и его спутники спустились с холма, старик вскочил на лошадь, схватил конец веревки, которой был привязан Роланд, и поехал в брод, таща за собой несчастного пленника. Брод был широк, глубок и каменист, течение в нем было так сильно, что Роланд срывался несколько раз и, несомненно, погиб бы, если бы два других дикаря не поспевали к нему на помощь. Наконец перебрались через реку, и воины поспешили выйти на берег, где они еще раз остановились, чтобы послать последний поклон своим соплеменникам.

И Роланд бросил последний взгляд на уезжавших дикарей, и сердце защемило у него, ему показалось, что среди них сидела на лошади Эдита, поддерживаемая великаном-индейцем, которая вскоре исчезла за деревьями.

Меньший отряд индейцев стоял еще на хребте горы и отвечал на прощальные крики Пианкишава, который потом повернул на запад и, таща за собой пленника, исчез в чаще леса.


## Глава тринадцатая. Пианкишав


Боли, которые причинял несчастному Роланду крепко затянутый ремень, были так сильны, что он несколько раз терял сознание. Это несколько замедляло продвижение индейцев; наконец они освободили его от уз. Сострадание, или, вернее, опасение потерять пленника побудило их принять некоторое участие в нем. Они вымыли распухшие суставы его руки свежей водой из ручья, на берегу которого они отдыхали некоторое время, перевязали ему раны, приложили к ним какой-то травы и для подкрепления сил предложили ему маленький деревянный кубок водки. Но Роланд отказался от такого подкрепления, что доставило Пианкишаву большое удовольствие, так как он сам опорожнил кубок, предназначавшийся для пленного.

-- Хорошо! -- закричал он. -- Очень хорошо! Пианкишав друг белых. Белые хороший напиток делают!

После этого отношение к Роланду стало еще мягче, и, хотя старый Пианкишав вскоре накинул пленнику веревку на шею, чтобы он не мог убежать, они, однако, что-то дружелюбно говорили Роланду, который не понимал ни слова. Сам Пианкишав, казалось, находился в самом веселом настроении. Он ударял своего пленника по плечу, объяснял ему на ломаном английском языке, как мог, что он поведет его в главный город своего племени и усыновит его, и заверял его в своей дружбе. Но настроение у него постоянно менялось по мере того, как он отпивал глоток за глотком из бочонка. То он становился до крайности ласков, то вдруг в нем вспыхивала ярость, и он уже несколько раз грозил убить своего пленника на месте. Только присутствие обоих молодых воинов спасало Роланда от внезапной смерти. Оба воина укоряли своего спутника в его поведении и говорили ему, что его склонность к пьянству вовсе не соответствует достоинству воина и предводителя. Но он все пил и пил и, по мере того как уменьшались порывы его ярости, увеличивалась болтливость, и он принимался рассказывать на английском языке о несчастьях, которые ему пришлось пережить на протяжении всей его долгой жизни. Свои жалобы он обращал и к Роланду, который наконец узнал причину его ярости: Пианкишав потерял своего сына в сражении с белыми.

-- Потерял сына! -- восклицал он. -- Был хороший охотник, убивал буйволов, медведей и оленей. Был великий воин! Убивал кентуккийцев, сдирал с них кожу! Теперь он мертв! Теперь уже больше не великий охотник и воин! Уже не вернется! Пианкишав не увидит больше своего храброго сына!

Так жаловался он и снова неистовствовал, угрожая Роланду, а через минуту опять нежно ласкал его и умолкал только тогда, когда прикладывался губами к бочонку. Наконец, он совсем охмелел. Когда солнце зашло, он уже раскачивался в седле и передал ружье своему пленному, так как оно стало для него слишком тяжелым. Роланд жадно схватил его; но оружие тотчас же было отнято у него одним из молодых воинов, который был слишком умен, чтобы не сообразить, что ружье нельзя оставлять в руках у пленника. Старому же Пианкишаву, казалось, было все равно. Он спокойно уселся в седле, поехал рысью вперед, болтая и плача, поддаваясь сиюминутному настроению. Он то запевал индейскую песню, то раскачивал головой. Наконец его окончательно одолел сон. Он был не в силах управлять конем, и, когда усталое животное остановилось на минуту, чтобы пощипать с куста зеленых листьев, Пианкишав потерял равновесие и, как чурбан, вывалился из седла на землю.

Оба молодые воина, которые уже давно едва сдерживали свой гнев, разразились в каком-то припадке бешенства. Они схватили бочку с водкой, сбросили ее на землю, разрубили топорами, и остатки водки разлились по траве. В это время старый Пианкишав поднял голову, обвел кругом бессмысленным взглядом и, вспомнив свое падение, яростно схватился за ружье, приставил дуло к лошадиной голове и застрелил коня на месте.

-- Проклятая! Сразу видно, что от белых! -- ревел он, -- сбросила старого Пианкищава! Издыхай же, собака!

Этот порыв пьяного буйства еще более рассердил обоих спутников Пианкишава. Они яростно выбранили его. Однако он оправдывался и укорял их в том, что они понапрасну уничтожили водку. Спор их закончился тем, что и он, и они выместили свою злобу на ни в чем не повинном бедном пленном. Их хорошее настроение мгновенно улетучилось. Старик Пианкишав подошел, шатаясь, к Роланду и стал его всячески оскорблять; тем временем молодые воины снова связали ему руки и нагрузили ему на спину два тяжелых мешка, а также седло и узду застреленной лошади. К этому добавили еще кусок мяса, отрезанный Пианкишавом от лошади и предназначенный для ужина. С этой ношей Роланд должен был следовать за своими повелителями всю дорогу, которая, к счастью, вскоре не могла быть продолжена. Наступала ночь, и так как они достигли ручья, то остановились, чтобы здесь разместиться для ночлега.

Разожгли огонь, зажарили на вертелах лошадиное мясо. Индейцы лакомились им с большим наслаждением, тогда как Роланду приходилось довольствоваться тем, что горстью он черпал воду из ручья, до которого с трудом мог дотянуться. По окончании ужина индейцы принесли кучу листьев, из которых устроили себе постель вблизи очага, под деревом. Роланда заставили лечь здесь же. Дикари привязали его на ночь так крепко, что о побеге нечего было и думать. Они срубили дерево и, обрубив на нем ветви, изготовили кол, который положили поперек груди пленника и привязали к нему вытянутые руки Роланда у кистей и локтей. Потом положили шест вдоль тела и к концам привязали ноги и шею; таким образом, Роланд оказался привязанным к кресту, который не давал ни малейшей возможности двигаться. Кроме того, дикари обвязали его шею веревкой, и один из молодых воинов другим концом этой веревки обмотал себе руку, так чтобы почувствовать малейшее движение пленника. После этих мер предосторожности индейцы легли по обеим сторонам пленника и сейчас же погрузились в глубокий и крепкий сон.

Роланд заснуть не мог. Не только тревога о судьбе своей и сестры, но и страшные боли, вызванные крепко стянутыми оковами, заставляли его бодрствовать некоторое время. Он сделал несколько попыток, чтобы освободиться от уз, но должен был отказаться от этого, так как они охватывали его и держали, словно железные. Время от времени он возобновлял свои попытки, но всякий раз напрасно. Крест лежал на нем и держал его так крепко, что ни на волосок не поддавался его усилиям, и Роланд понял, что он беспомощный пленник...

Однако Роланд не терял присутствия духа и рассчитывал на то, что во время длительного путешествия, которое им предстояло, вероятно, представится случай, которым он не замедлит воспользоваться для побега. В таких размышлениях прошла большая часть ночи. Месяц поднялся над лесами и слабо осветил непроглядную тьму, и, наконец, на небе показалась полоска света, предвещавшая начало нового дня. Огонь в костре к этому времени почти погас. Кругом царила тишина, нарушаемая только едва слышным шорохом трав и кустов, когда кролик или какая-то пичужка пробирались через них или когда затухавшее пламя костра вновь разгоралось и начинало потрескивать. Эта тишина была тягостна для Роланда и он с нетерпением дожидался наступления дня, который должен был, наконец, освободить его от оков, приносящих ему такие мучения. В таком положении даже самая незначительная перемена была для него радостью. Поэтому он так внимательно наблюдал за костром, в котором, потрескивая, перебегали огоньки. Наблюдал он и за игрой света в густых ветвях, рдевших от огня, и на мгновение забывал о своих горьких, мучительных страданиях.

Внезапно он вздрогнул: как раз в ту минуту, когда головня ярко вспыхнула, он услышал сильный треск, который прозвучал от неожиданности как удар грома, и Роланд, в оцепенении, не мог решить, действительно ли это гром или ружейный выстрел. Едва он немного пришел в себя, как вдруг огромная черная тень перескочила через него, и он услышал глухой удар топора, который тяжело опустился на спавшего рядом с ним дикаря. Последовал пронзительный крик, вырвавшийся из груди раненого индейца. Потом Роланд услышал шум убегающих ног; слышал, как кто-то бросился в глубину леса, преследуемый другим, быстро его догонявшим. После этого опять наступила тишина, нарушаемая только стонами раненого да шелестом листвы под его содрогающимся телом. Роланд был ошеломлен. Он готов был поверить в то, что это сон, если бы стоны молодого индейца не подтверждали действительности происшедшего. Но что могло это означать? Пришла ли ему помощь, которой неоткуда ему было ожидать? Был ли выстрел, так напугавший его, выстрелом рукой союзника? Промелькнувшая вдруг мысль, что такое возможно, наполнила его сердце огромной радостью, и, забыв обо всем, он громко закричал:

-- Вернись, друг и спаситель! Вернись, освободи меня!

Но никакого ответа на этот отчаянный крик не последовало. Зато, к ужасу Роланда, из травы показалось темное, окровавленное лицо, и кто-то бросился к Роланду, но споткнулся о тело убитого воина и потом со стоном и вздохом подполз к груди Роланда. В это время в костре вспыхнул огонь и при его свете Роланд узнал Пианкишава. В его судорожно сжатой руке блеснул нож, которым он уже и раньше столько раз угрожал Роланду. Теперь же, перед смертью, он хотел выместить всю свою ненависть на пленном. Дрожащими пальцами ощупал он одежду и нанес Роланду в грудь несколько неверных и слабых ударов, которые едва проникали сквозь одежду молодого человека. Во время этих бесплодных попыток убить пленного он шатался от слабости и напрасно старался придать своему телу удобное положение, упираясь левой рукой об землю. Наконец последние силы оставили его, удары ножом становились все слабее и слабее; он изнемог и всей тяжестью своего грузного тела упал на Роланда. Еще несколько стонов вырвалось из его груди, еще несколько движений слабеющего тела -- и, вытянувшись, он наконец замер. Роланд стал очевидцем, как скончался, лежа на нем, его злейший враг.

Роланд, оказавшись в таком положении, никак не мог обойтись без посторонней помощи, и он снова стал кричать, взывая о помощи к своему неизвестному другу и союзнику. Крик его эхом отзывался по всему лесу. Но опять не последовало никакого ответа, и ничьи шаги не нарушили лесного безмолвия... Роланд весь дрожал при мысли, что он освобожден своими друзьями, чтобы беспомощно, в отчаянии томиться среди кровавых трупов. Этот страх и неимоверная тяжесть трупа Пианкишава подрывали его и без того уже ослабевшие силы. Он потерял сознание...


## Глава четырнадцатая. Освобождение


Когда Роланд открыл глаза, он уже не лежал под крестом, на нем не было тела Пианкишава. Его тело не было сковано путами, и голова его покоилась на коленях человека, который заботливо смачивал ему лоб и грудь водой из протекавшего тут же ручья. Вероятно, он перенес сюда Роланда во время его обморока. В смятении Роланд стал оглядываться, и взор его прежде всего упал на окровавленные трупы индейцев. Содрогнувшись, он отвел глаза от этого ужасного зрелища и, подняв голову вверх, посмотрел на своего освободителя. Каковы же были его удивление и радость, когда он узнал в нем своего верного и отважного квакера Натана. Последний невозмутимо продолжал свое дело, а маленький Петр стоял рядом с ним, виляя хвостом, как будто радуясь, что узнал в Роланде старого знакомого.

-- Натан, это вы? -- воскликнул Роланд, схватив за руку квакера и делая напрасное усилие подняться с его колен. -- Во сне ли я все это вижу или наяву?.. Скажите, как вы попали сюда? И вы ли это на самом деле?

-- Это я, друг, -- ответил Натан, улыбаясь, -- я и маленький Петр. Больше никого тут нет!

-- А я? -- закричал вне себя от радости Роланд, -- я опять свободен? А дикие? А Пианкишав? Все ли они мертвы, убиты?

-- Все, все, -- сказал Натан, немного помедлив. -- Злые существа не будут тебя никогда больше беспокоить...

-- Кто же освободил меня? -- спросил Роланд с жаром. -- А, Натан, что я вижу? Ваше лицо и руки обагрены кровью! Так это вы освободили меня из плена? Говорите же, Натан, честный, храбрый, добрый Натан!

-- Значит, ты не считаешь за грех и безбожие, что я схватил винтовку и выстрелил в бездельников-индейцев, чтобы спасти тебе жизнь и дать тебе свободу? -- спросил Натан. -- Ведь правда, друг, только потому я это и сделал, что видел -- никаким мирным способом невозможно тебе помочь. Я видел врагов, лежавших рядом с тобой и готовых раздробить тебе череп секирами, и тогда уж я не смог удержаться. Надеюсь, что совесть твоя не упрекнет меня за этот поступок?

-- Упрекнет? -- вскричал Роланд, горячо пожимая руку Натана. -- Ей-Богу же, это был поступок, за который я буду век вам благодарен, -- поступок, которым вы приобретете всеобщее уважение, как только я поведаю о нем!

-- Нет, друг, рассказывать об этом ничего не надо, -- прервал его Натан. -- Довольно, если ты сам убежден в правильности моего поступка. Поэтому молчи обо всем, что ты видел и увидишь, и не забывай, что я человек мирный!

-- Но, Натан, -- спросил наконец Роланд, -- что теперь с моей бедной сестрой? Вы ничего не слышали о ней? И не видели ее? Амой друзья-переселенцы? Где они? Не последовали ли они за дикими и не освободили ли Эдиту?

-- Не спрашивай сразу обо всем, -- ответил Натан, причем его радостное до этого мгновения лицо омрачилось, на нем появились грусть и смущение. -- Лежи пока спокойно. Дай согреться твоим холодным, как лед, ногам, позволь мне перевязать твои раны. Когда ты станешь и сможешь ходить, ты узнаешь все, что известно мне -- все доброе и недоброе. Пока же радуйся тому, что ты в безопасности!

-- О, вижу по всему, что моя сестра еще в плену" ~ грустно промолвил Роланд. -- А я должен лежать здесь, свернувшись, как червь, и ничего не могу сделать, чтобы помочь ей! А мои друзья, переселенцы, они-то хоть, по крайней мере, не настигнуты дикими?

-- Ты приводишь меня в смущение своими вопросами, -- сказал Натан. -- Если ты хочешь освободить свою сестру из плена, то должен прежде всего иметь терпение и снова крепко стать на ноги. Таким образом, прежде всего подумаем об этом. А когда настанет время освобождать твою сестру, я согласен быть первым твоим советчиком.

С этими словами Натан начал старательно растирать окоченевшие конечности Роланда и перевязывать ему раны. Роланд терпеливо сносил все и продолжал просить все же Натана рассказать обо всем, что ему известно. Наконец квакер сдался и начал свой рассказ.

Попытка его пробраться сквозь ряды дикарей, осаждавших развалины, увенчалась успехом, несмотря на все опасности, и он поспешил прямой дорогой по лесу к станции, как вдруг случайно встретился с группой молодых людей, ехавших верхом под предводительством Тома Бруце. Натан сообщил им о тяжелом положении Роланда, и они тут же изъявили готовность поспешить ему на помощь, не требуя никакого подкрепления от переселенцев и от соседей. Том Бруце посадил Натана за собой на лошадь, и они поскакали по лесу, но, ко всеобщему удивлению, нашли развалины покинутыми, а так как в лощине можно было легко различить и проследить до самого края следы лошадей, то из этого они заключили, что путешественники сделали отчаянную попытку спастись вплавь, причем, наверное, все погибли. Тут возгорелись гневом сердца храбрых кентуккийцев. Они искали индейцев в низком кустарнике. Натана отпустили, так как в его услугах больше не нуждались. Но храбрый человек и не собирался уходить, хотя ему очень не хотелось, чтобы другие узнали о его воинственном настроении. Его мучило чувство вины за то, что Эдита оказалась в беде, так же, как и ее спутники, и он не мог успокоиться, пока не узнает, что они действительно больше не нуждаются в его помощи. Сначала он безуспешно осмотрел все в лощине; затем последовал за молодыми людьми, осматривал то место, где они на индейцев напали, и вскоре убедился, что путешественники невероятным образом спаслись, выбрались из бушевавшего потока. Прежде чем Натан прибыл к месту стычки, все было решено не в пользу кентуккийцев, и один из них, которому удалось бежать, рассказал, что всему виной оказался Ральф Стакполь. Потом он предложил Натану сесть к нему на лошадь. Но Натан отказался, желая продолжить поиски. Спрятавшись со своим маленьким Петром в чаще, он поджидал, пока индейцы закончат преследование и вернутся к месту сражения.

-- И вот, друг, -- продолжал Натан, -- тут-то я и спросил совета у маленького Петра, что нам теперь делать, и, правда, мы оба были одного и того же мнения, что должны следовать по пятам злодеев, пока не узнаем, что случилось с тобой и с бедными женщинами. Мы переползли по склону горы и увидели, что индейцы разбрелись. Здесь меня смутило то, что индейцы, наверное, разделились: их главный отряд поехал дорогой через гору, тогда как меньшая его часть с одной лошадью и пленным отправилась через реку. Хотелось думать, что пленный -- это ты, и я был уверен, что, следуя за тобой, могу тебе помочь, так как сопровождавших тебя было немного. Так перешли мы вброд реку и последовали по твоим следам, пока не наступила ночь. Долго шли мы, пока не наткнулись на то место, где дикие разбили бочонок с водкой. Запах водки одурманил Петра, и я боялся, что придется расстаться со всеми надеждами разыскать тебя. Но мне пришла в голову мысль обмыть ему нос свежей водой из ручья, который я отыскал. Это было очень кстати: ведь ты знаешь, друг, что от его чутья зависело многое. Только благодаря чутью собаки мне удалось отыскать твой след. Мы наткнулись на место ночлега злодеев, нашли его скорее даже, чем я ожидал. Я подполз к тебе совсем близко и видел, как крепко ты был привязан к этим шестам и что ты не можешь даже пошевелиться. Увидел я и дикарей, лежавших рядом с тобой с ружьями наготове. Я был в нерешительности: не знал я, как поступить, и раздумывал почти целый час, как бы мне лучше и вернее помочь тебе.

-- Ах, Натан, Натан! -- воскликнул Роланд. -- Отчего же вы заставили меня так долго томиться, почему не разрезали веревки и не дали мне нож?

-- Это я, пожалуй, и мог бы сделать, -- ответил Натан, -- но для этого, так как ты был связан очень крепко, понадобился бы по крайней мере час, чтобы освободить тебя. Кроме того, я понимал, что все твое тело так сковано, что ты не сможешь быстро двигаться. Наконец, невольный крик радости или даже единственное слово могли легко выдать и меня и тебя диким! Нет, друг, этого нельзя было делать. Целый час думал я, как помочь тебе. Когда вдруг свалилась головня на тлеющий огонь, я увидел, что двое индейцев лежат так близко один к другому головами, как будто они выросли из одних плеч, и так близко от меня, что я мог бы дотронуться до них ружьем. Тут я случайно или с намерением -- не могу сказать точно -- дотронулся до курка, раздался выстрел, и я лишил жизни обоих дикарей. Потом я набросился на последнего плута и... ох, грехи, грехи!.. ударил его топором. Он вскочил и побежал, а я за ним, из страха, что он может скрыться, а потом убить тебя. Таким образом случилось, что я и его убил, за что ты, наверное, не будешь меня порицать: ведь я совершил этот грех ради тебя. Право, друг, удивительно, к чему меня привела дружба с тобой!

-- Успокойте свою совесть, Натан! -- сказал Роланд, крепко пожимая ему руку. -- Вы сделали это ведь ради меня, вашего друга.

Натан молча выслушал Роланда, продолжая тем временем делать примочки к телу Роланда, пока тот был уже в состоянии подняться и более или менее уверенно стоять на ногах. При этом Роланд заклинал своего освободителя довести до конца доброе дело, так удачно начатое, и освободить сестру, все еще находившуюся во власти кровожадных дикарей.

-- Призовите на помощь, -- говорил он, -- приведите людей сражаться и будьте уверены, что никто не будет лучше биться за Эдиту, как я, ее брат, который обязан быть ее верным защитником.

-- Если ты непременно хочешь освободить ее, то...

-- Да, я хочу освободить ее или умереть! -- воскликнул Роланд. -- Ах, если бы вы пошли за ней и спасли бы ее, как спасли меня!..

-- Ну, нет, -- возразил Натан, -- десятерых индейцев не так легко убить, как двоих или троих. Но, друг, прежде чем я сообщу тебе о своем намерении, расскажи мне, что было с тобой после того, как я вас покинул. Мне нужно все знать, потому что от этого зависит больше, чем ты можешь предполагать.

Роланд, несмотря на свое нетерпение, рассказал все, что знал, как можно подробнее, и подчеркнул особенно то обстоятельство, что Телия Доэ горячо вступилась за него.

Натан слушал с напряженным вниманием.

-- Где только Авель Доэ, -- сказал он, -- там всегда какое-нибудь плутовство. Но ты не видел больше ни одного дикого?

-- Нет, -- ответил Роланд. -- А вот, -- продолжал он после минутного размышления, -- какого-то высокого человека в красной чалме я припоминаю. Быть может, именно он был белым?

-- А кто командовал отрядом? Он? -- спросил Натан.

-- Нет, не он, -- ответил Роланд. -- Предводитель был сердитый, старый начальник, которого они называли Кехога, или Кенога, или...

-- Венонга? -- закричал Натан с особенной живостью и глаза его заблестели. -- Старый, высокий, плотный человек, с рубцом на носу и на щеке? Немножко прихрамывает? Средний палец на левой руке на один сустав короче, и на голове видны следы клюва и когтей хищной птицы?.. Это Венонга, черный гриф! Ну, Петр, и простофиля же ты, потому что не подсказал мне этого!

Роланд с удивлением заметил необычайное возбуждение Натана и не мог удержаться, чтобы не спросить:

-- Кто же этот Венонга, из-за которого вы забываете обо всем, даже о моей бедной сестре?

-- Кто он такой! -- воскликнул Натан. -- Друг, ты еще дитя лесов, если никогда не слыхал о Венонге. Не один колонист полег под его топором. Недаром он славится своим бессердечием и жестокостью: этот человек пил кровь женщин и детей. Ах, друг, опасаюсь я, что скальп твоей сестры висит уже на его поясе.

При этом ужасном предположении кровь застыла в жилах Роланда и так исказились черты его лица, что Натан вздрогнул и попытался смягчить впечатление, произведенное его словами:

-- Но я ведь только высказал предположение, -- воскликнул он. -- Быть может, твоя сестра укрыта от злодеев и, хотя в плену, жива!

-- Нет, вы сказали мне, что она убита и что с нее снят скальп... -- сказал Роланд и прибавил с горечью: -- У этих злодеев нет ничего святого, даже жизнь женщин и детей для них ничего не значит. Нет, я защищу ее, и Бог мне в этом поможет!

-- Ты говоришь смело, -- радостно воскликнул Натан, так крепко пожимая руку Роланда, что у того даже хрустнули пальцы, -- не беспокойся, сестра твоя еще жива и надо надеяться, что жива и останется. А теперь, чтобы ты сам в этом убедился, я поделюсь с тобой своими соображениями. Ответь мне только на вопрос: есть ли у тебя враги среди индейцев, например, какой-нибудь перебежчик белый, как Авель Доэ, который бы желал тебе причинить зло?

Роланд, удивленный, ответил отрицательно.

-- Но, может быть, у тебя дома есть враг, который так ожесточен против тебя, что готов войти в союз с индейцами, чтобы убить тебя? -- снова спросил Натан.

-- Конечно, есть у меня враги, -- ответил на это Роланд, -- но ни одного я не считаю таким злобным, как ты полагаешь.

-- Этим ты приводишь меня в смущение, друг, -- сказал Натан, качая головой. -- Потому что так же верно, как то, что я стою здесь, так же верно видел я в ту ночь, когда я покинул развалины и пробирался сквозь толпу индейцев, -- видел, что какой-то белый сидел с Авелем Доэ в стороне от других и держал с ним совет, как бы лучше осадить хижину, не подвергая опасности женщин. Я и до этого был удивлен, что дикие не наносили нам такого вреда, какой могли бы нанести, а теперь убедился, что просто они щадили женщин. Эти двое сговорились учинить какую-то каверзу, я слышал, как они спорили. Авель Доэ требовал себе от другого награду за услугу, которую он ему оказывал, чтобы заставить тебя и твою сестру попасться. Я не ошибаюсь, друг, я все это отлично слышал, потому что когда я увидел красную чалму на голове у человека, сидевшего у огня, то подполз к ним совсем близко. Да, да, я слышал все, что сейчас рассказал, слово в слово.

При этих словах в душу Роланда закралось подозрение, и он очень хотел удостовериться в своих сомнениях.

Натан тем временем продолжал:

-- Ты думаешь, что ружья, кораллы, сукно и все, что они делили между собой после битвы, было добычей, отнятой у молодых кентуккийцев. Нет, это была награда, которую белый человек в красной чалме дал плутам за то, что они взяли в плен тебя и твою сестру. Верь мне! Его наемниками были разбойники из всех племен, как я заметил, а старый Венонга был самый отчаянный плут, лишенный предводительства в своем собственном племени за пьянство и другие пороки. Я думаю, что белый человек жаждал твоей крови: он поручил тебя старому Пианкишаву, который, без сомнения, умертвил бы тебя, когда ты добрался бы до его деревни. Но какое намерение у него было насчет твоей сестры, я не могу догадаться, так как не знаю твоего прошлого.

-- В таком случае выслушайте меня, -- сказал Роланд, -- чтобы нам было легче разгадать все хитросплетения. Так или иначе, но есть какой-то человек, которого я давно считал своим врагом, хотя и не допускал мысли, что он способен на такую подлость. Это уже переходит все границы. Этого человека зовут Бракслеем; он лишил меня и мою сестру имения нашего дяди, настоящими наследниками которого мы оба были после его смерти.

И Роланд рассказал, как этот Бракслей принес завещание, написанное задним числом; по этому завещанию все владения покойного переходили к приемному ребенку, который, никто в этом не сомневался, погиб во время пожара несколько лет тому назад. Бракслей клялся перед судом, что ребенок жив, и основывал свою клятву на показании одного молодого человека по имени Аткинсон, который будто бы видел и узнал девочку, не выдавая, однако, в какой стране и в каком месте. Этот Аткинсон был человек с дурной славой: он шатался по границам страны, чтобы избежать наказания за совершенные им преступления. Бракслей, однако, уверял, что он постарался его найти и через него снова разыскать потерянную наследницу. Роланд чистосердечно признался Натану, что считает всю эту историю ложной выдумкой Бракслея, чтобы самому под именем исчезнувшей наследницы войти во владение богатыми землями дяди Роланда. Роланд обвинял Бракслея и в том, что он якобы уничтожил первое завещание дяди, которое тот написал за несколько месяцев до смерти и по которому Эдита была назначена его наследницей. То, что это завещание существовало, подтверждалось отзывами умершего дяди об Эдите, и даже Бракслей согласился с этим, уверяя, однако, что дядя сам опять уничтожил свое первое завещание.

Натан внимательно слушал подробные объяснения Роланда. После недолгого размышления он сказал:

-- Я теперь почти не сомневаюсь, что человек в красной чалме и есть плут Бракслей, который теперь подкупает индейцев, чтобы сжить тебя со свету и запрятать Эдиту куда-нибудь подальше, чтобы его не беспокоили ваши права на богатое наследство. Но будь мужественным, мой друг! Господь не оставляет правых. Он откроет и то, что этот Бракслей на самом деле вор и разбойник, в чем я не сомневаюсь. Еще ложь никогда не торжествовала долгой победы над правдой. И подлинно: в этом случае такое чудо совершится не в первый раз. Мы должны теперь подумать, как нам освободить твою бедную сестру.

-- Надо искать помощи, Натан! -- воскликнул Роланд. -- И тогда -- за ней!

-- А где нам найти помощь? -- спросил Натан. -- Ты забыл, что большой отряд индейцев находится на севере Кентукки и что все мужчины, способные держать оружие, призваны воевать с ними? Нет, друг, я думаю, что никто тебе не сможет помочь!

-- А переселенцы! -- воскликнул в отчаянии Роланд, -- не оставят же они меня в беде!

-- И на них нельзя рассчитывать, -- возразил Натан. -- Услышав о прибытии индейцев, они, как я узнал, внезапно продолжили путешествие, не дожидаясь тебя у брода. Итак, никто кроме меня не сможет прийти к тебе на помощь!

Роланд в отчаянии заломил руки.

-- Как я несчастен! Нет у меня друзей! -- сказал он печально. -- Лучше бы мы оба -- Эдита и я -- погибли, тогда мне не пришлось бы так ужасно беспокоиться за нее. Действительно, мне легче было бы узнать, что она умерла, чем слышать, что она будет в вечном плену у диких!

-- Друг! -- сказал Натан, которому явно не понравились слова Роланда, -- как же ты малодушен, если начинаешь унывать и не уповаешь на помощь Всевышнего. Ты желаешь смерти той, которая еще может стать тебе утешением в жизни? Друг, ты не знаешь, что значит потерять самое любимое существо на свете!.. Посмотри, -- продолжал он и ласково потрепал Роланда по плечу, -- ты видишь здесь, перед собой человека, который тоже был в свое время молодым и счастливым, так как и ты, и, может быть, еще счастливее... Жила с ним верная жена и много детей, которые его любили и которых он любил больше жизни. Да, друг, уверяю тебя, десять лет тому назад я был другим человеком и куда счастливее!.. Теперь же у меня никого не осталось. И живу я один-одинешенек, тоскующий, старый человек, -- один, как перст. И не найти мне такого места, где бы хоть единственное существо вспоминало обо мне с любовью... Тогда я жил на границе Бетфорда, далеко отсюда в горах Пенсильвании. Там стоял дом, который я сам построил. В нем было все, что я любил и что мне было дорого. В нем жила моя старая мать, моя добрая жена, детишки. Их было пятеро, сыновья и дочери, все здоровые, цветущие, маленькие, невинные создания, которые никому не причинили зла... Но вот, -- продолжал Натан после тяжелой паузы, -- окружили нас индейцы, так как я безбоязненно поселился на их границе: ведь моя вера делала меня мирным человеком, который сам друг всем людям и считает всех своими друзьями. Но пришли дикие, обагренные кровью моих соседей, которых они умертвили, -- пришли и подняли руку на моих невинных детей. Ты спросил меня один раз в лесу, что бы я стал делать в том случае, если бы у меня было оружие? Нет, друг, было у меня тогда оружие в руках, но я доверчиво передал свое ружье и свой нож предводителю, чтобы он знал, что я не смею и не хочу биться с ним. Друг, если ты хочешь знать о моих детях, я все скажу тебе. Моим собственным ножом предводитель заколол моего сына. Моим ружьем он застрелил мать моих детей! Верь, что если бы ты дожил до седых волос, то тебе все же не увидеть того, что видел я в тот день. Только тогда, когда у тебя самого будут дети и если они будут убиты индейцами у тебя на глазах; когда жена твоя будет в страхе смерти обнимать твои колени, в то время как из ее простреленной груди будет струиться кровь; когда старуха мать в последнюю минуту напрасно станет молить тебя о помощи, -- только тогда получишь ты право пасть духом, потерять жажду жизни и считать себя несчастным. Здесь вот был мой маленький сын -- видишь ты? Здесь были обе его сестры -- понимаешь ты это? Здесь схватился я за оружие, чтобы им помочь, -- но было слишком поздно! Убиты все, друг, все убиты... свирепо заколоты у меня на глазах!

Голос Натана прервался, он опустился на землю, закрыл лицо ладонями и слышно было, как он тяжело дышит. Роланд с бесконечным участием смотрел на него, и слезы блестели у него на глазах... А маленький Петр с жалобным повизгиванием крутился у ног своего хозяина и, казалось, горевал, разделяя с ним безграничное горе, постигшее его...

Но вскоре Натан пересилил себя. Через несколько минут он поднялся, лицо его было спокойно, хотя и мертвенно-бледно. Он заметил слезу на ресницах Роланда, схватил руку молодого человека и с чувством пожал ее, благодаря за участие. Потом он решительно произнес:

-- Теперь ты слышал, друг, ты знаешь, что сделали мне дикари... они воспользовались моим доверием. Скажи, друг: как бы ты поступил на моем месте?

-- Я? -- вскричал Роланд, и скорбь и горе, лежавшие на его лице, сменились яростью и злобой. -- Я бы объявил им вечную войну и искал, и преследовал бы их без конца! Днем и ночью, зимой и летом, на границах и в их собственной стране я преследовал бы этих злодеев! И это была бы не только месть: это был бы долг по отношение к моим собратьям, которых могла постигнуть та же участь.

-- Уверяю тебя, что и я сделал это! -- произнес Натан громовым голосом, и его глаза заметали молнии. -- Я думал о своих детях, о своей жене и старой матери, и небо даровало моим рукам мощь, и я, по мере сил, помогал уничтожать этих гадин с лица земли. Благодарю тебя, что ты с таким участием отнесся ко мне, спасибо тебе за дружбу. Ты храбрый человек и не насмехался, и не бранил меня, как остальные. Теперь же у нас одна только забота: твоя бедная сестра должна быть возвращена тебе!

-- Но где же, где, Натан, нам найти помощь? -- спросил Роланд. -- Вы и я -- мы одни в пустыне.

-- Мы должны надеяться только на себя, -- ответил Натан. -- Мы будем преследовать этих злодеев-разбойников и освободим твою сестру, вырвем ее из их рук!

-- Мы одни, только вдвоем!? Без посторонней помощи? -- удивился Роланд.

-- Одни, друг, одни! -- ответил Натан, -- уповая только на вечное Провидение. Я уже все продумал. Мне кажется, что мы можем надеяться на победу. Ты знаешь, что воины-дикари занимаются хищническими набегами на севере Кентукки. Поэтому деревни сейчас пусты, никем не оберегаются, разве что только слабыми стариками, женщинами да детьми. Поэтому живо, вперед! Мы не встретим ни одного препятствия, которого не смогли бы преодолеть при помощи хитрости, силы и мужества!

-- Но как нам напасть на след диких? И где взять оружие?

-- Друг, -- ответил Натан, -- оружия у нас достаточно: ты можешь выбрать себе все, что нужно, среди того, что осталось от тех злодеев, которых я убил, чтобы освободить тебя. Что же касается следов, то об этом не беспокойся: мой верный Петр и я отыщем их.

-- Тогда, -- сказал Роланд решительно, -- не будем медлить. Каждая минута нам дорога!

-- Это правда, и, если ты достаточно окреп...

-- Мне придает силы надежда. Вы словно воскресили меня, и я с радостью пойду за вами хоть на край света.

Не произнеся больше ни слова, Натан пошел к убитым индейцам, снял с них ружья, забрал порох, ножи и другое оружие, из которого Роланд выбрал себе то, что посчитал нужным. После этого они отправились в путь. Шли быстро, пока не достигли края прогалины, где Натан остановился и оглянулся на убитых индейцев. Решительность на его лице сменилась смущенным и робким выражением.

-- Друг, -- сказал квакер нерешительным, тихим голосом: -- ты храбрый воин и умеешь сражаться с кентуккийцами. Считаешь ли ты в знак победы необходимым содрать кожу с убитых разбойников? Если у тебя есть такое намерение, я не буду мешать тебе.

-- Скальпировать?.. -- воскликнул Роланд. -- Мне их скальпировать? Кто же я тогда -- мясник или честный солдат? Нет, Натан, бороться с индейцами я буду, где только их найду, но скальпировать... этого вы не можете требовать от меня.

-- Поступай как знаешь, друг, -- сказал Натан и без дальнейших возражений пошел в лес.

Вскоре он достиг того места, где за день перед тем дикие разрубили бочонок с водкой. Здесь он остановился и сказал, как будто мучимый укорами совести:

-- Присядь здесь, друг, и подожди минутку. Я видел на дороге два индейских ружья, и это пугает меня. Как бы злодеи не нашли их случайно! Тогда они могут нанести вред нашим белым собратьям. Я хочу их спрятать в дупле дерева.

Не дожидаясь ответа, он поспешил уйти, но через несколько минут возвратился. С гордой походкой, с горящими глазами, и Роланд расслышал, как он произнес:

-- Никогда не стоит останавливаться на полпути!

Кроме того, Роланд заметил, что нож его был окровавлен, но не посмел задать ни единого вопроса, а Натан в это время молча шагал впереди своего молодого друга.

-- Не быстро ли я иду, -- спросил он, -- ты не должен сегодня утомляться до наступления темноты, потому что дикие намного обогнали нас. Ночью же можешь спать спокойно, чтобы назавтра чувствовать себя бодрым и свежим. Силы тебе пригодятся.

С такими словами Натан обращался к своему спутнику не раз, продолжая шагать впереди так же быстро, чем приводил Роланда в величайшее изумление, потому что Роланду было известно, как мало спал Натан в последние три ночи. При такой быстрой ходьбе путешественники вскоре достигли брода. Здесь Натан опять свернул с широкой торной дороги, перешел реку вброд, и через четверть часа они углубились еще дальше в лес. Наконец Натан остановился у скалы, поросшей деревьями и кустарником, всем своим видом показывая, что именно здесь они должны остановиться на ночлег.

-- Здесь будет хорошо, -- сказал он Роланду. -- Никогда не следует располагаться на ночлег вблизи от дороги, если хочешь избежать нападения. Здесь же нам никто не помешает, мне это известно по собственному опыту.

Он быстро набрал хвороста, притащил его в ущелье, где вскоре запылал веселый огонь. Потом он вытащил из кармана припасенные хлеб с сушеным мясом и, показав на что-то, стал уверять, что это превосходный кленовый сахар.

-- Он выглядит лучше, -- добавил он, -- если он лучше обработан. Но так как индейцы сожгли мою хижину и похитили всю медную посуду, то я должен был изготовлять сахар в деревянном корыте и варить его на раскаленных камнях. Сахар этот во время дальних переходов отлично утоляет голод и не раз подкреплял меня.

Роланд был так утомлен, что ему совсем не хотелось есть. Хотя Натан все свои припасы обмыл в прохладной воде ручья, чтобы они выглядели аппетитнее, однако Роланд съел только несколько кусочков и тотчас же растянулся на своей постели из листьев, чтобы подкрепить свои силы сном. Через несколько мгновений он заснул. Вскоре его примеру последовал и Натан; только сперва он принес охапку дров и приготовил на всякий случай оружие. Потом, посадив маленького Петра сторожить, он через ми-нуту уже крепко спал, как человек, который в течение 48-ми часов не сомкнул глаз, в течение которых ему пришлось немало потрудиться.


## Глава пятнадцатая. Натан, Роланд и Стакполь


Утренняя звезда еще ярко горела на небе, когда Натан уже разбудил Роланда и стал уговаривать его съесть хоть что-нибудь. Молодой воин охотно послушался, так как порядочно проголодался, хотя и чувствовал, что силы его восстановились. Он чувствовал себя спокойнее и бодрее: в нем появилась уверенность, что ему удастся освободить свою сестру из плена. Натан это отметил с удовлетворением и выразил свою радость несколькими скупыми словами.

Покончив с завтраком, они снова пустились в путь, направляясь вдоль глухой тропинки, которая привела их в непроницаемую чащу дремучего леса. Протискиваясь с трудом среди деревьев, Натан старался объяснить нечто, что, как ему казалось, предвещало успех их походу, и очень скоро убедил окончательно в этом Роланда.

Разговаривая таким образом, они все шли вперед, пока с наступлением ночи не достигли берега Кентукки. Здесь они переночевали и на следующее утро направились по реке на сколоченном ими плоту. На другой день они добрались до берегов реки Огайо. Здесь они сколотили новый плот, и, когда они ступили на противоположный берег, они приготовили оружие, как и подобало людям, которые знали, что находятся на земле врагов и где на каждом шагу их подстерегает опасность.

Они продвигались так быстро, что к концу дня находились уже, по расчетам Натана, в десяти часах ходьбы от деревни Черного Коршуна и на следующий день могли легко дойти до нее. На рассвете они опять двинулись в путь, избегая проторенных тропинок и дорог, с большой осторожностью пробираясь сквозь густые заросли леса, которые надежно скрывали их и помогали им в достижении цели их благородного дела.

До сих пор, на протяжении всего длительного пути, с ними не приключилось ничего особенного... Но вскоре произошел случай, который сильно повлиял на судьбу путешественников.

По составленному ими плану они только с наступлением ночи должны были добраться до индейской деревни, поэтому они теперь очень медленно продвигались вперед, так что к полудню они прошли только половину пути. Они добрались до небольшого ущелья, такого дикого и пустынного, что Натан предложил Роланду остановиться и отдохнуть несколько часов, подкрепив силы обедом, которого они были лишены в последние дни, питаясь только маисом и сухарями. К тому же счастливый случай помог им в этом. Они наткнулись на оленя, который попал в лапы пантеры. Отбив оленя у хищника, они, таким образом, приобрели себе вкусное жаркое. Внимательно осмотрев тушу, они заметили, что до того, как олень попал в когти пантеры, он был ранен пулей. Это обстоятельство обеспокоило осторожного и подозрительного Натана. Более тщательный осмотр животного убедил его, однако, что легкая и несмертельная рана не могла помешать животному бегать несколько часов, до тех пор пока совершенно обессилевшее животное не попало в лапы пантеры. Это успокоило Натана. Он отрезал оленье бедро, вскинул его себе на плечо, принес в ущелье и расположился, чтобы приготовить вкусный обед.

Место, где находились путники, было окружено горами. Одна сторона, откуда они пришли, спускалась к долине отлогим, поросшим деревьями склоном, а другая круто, почти отвесно, поднималась вверх. Маленький ручей струился по долине, образовывая местами болотистые заводи. Здесь, в этом диком ущелье, Роланд и Натан сняли свое оружие, чтобы расположиться поудобнее. Но маленький Петр был не так спокоен, как его хозяева. Он все время поднимал кверху нос, фыркал, тщательно обнюхал берег ручья, у которого они стояли, вглядывался во все уголки ущелья и, наконец, взбежал на скалистый хребет горы, постоянно оглядываясь назад, стараясь привлечь внимание хозяина.

-- Ну, -- сказал, вскочив, Натан, хватаясь за винтовку, -- не думаю, что во второй раз ты меня тревожишь напрасно. Хотя я, право, не знаю, кого ты мог почуять. В этом месте не должно быть следов ни белых, ни диких!

С этими словами он сам вскарабкался на гору. Его примеру последовал и Роланд, хотя не придавал суетливости собаки большого значения. Поднимаясь с большой осторожностью, путники скоро достигли вершины хребта, с высоты которого они могли осмотреть ущелье, футов в пятьдесят глубиной, где в самом низу раскинулась дикая, прекрасная долина.

Их глазам представилась картина, заставившая их порадоваться тому, что они были осторожны и послушались предостережения своего маленького четвероногого друга. Долина переходила в равнину, где протекала речка, которую они видели раньше. В нее впадал ручей, который плескался и бурлил у подножия хребта, откуда он брал свое начало. Гора с другой стороны была крута и обрывиста, похожа на гору, на которой стояли наши путешественники. Соединяясь вершинами, горы образовывали полукруг. В долине, здесь и там, были видны расщелины, и только с одной стороны она поросла деревьями, зеленые и роскошные ветви которых что-то наподобие крыши над журчащей речкой.

Под этими деревьями, шагах в четырехстах, Роланд и Натан заметили сначала дым большого костра, свет от которого падал на пятерых индейцев, сидевших вокруг и оживленно переговаривавшихся. Недалеко от них сидел белый, по-видимому, пленник, так как он был крепко привязан к дереву за ноги. Внезапно дикие вскочили, стали плясать вокруг своей жертвы и бить связанного пленника прутьями и хлыстами по голове и плечам; а он, обороняясь от них, улучив удобный момент, бил их кулаками так свирепо, что один из них, неосторожно подошедший слишком близко, от тяжести удара кулаком свалился на землю. Других это еще больше развеселило, и они с еще большим увлечением продолжали свои издевательства.

Это зрелище произвело удручающее впечатление на путников, с большим участием следивших за страданиями своего собрата, за которыми должны были последовать, без сомнения, еще большие мучения и, наконец, смерть. Они посмотрели друг на друга, и Натан сказал, стиснув в руке приклад ружья:

-- Ну, друг, что ты думаешь об этом?

-- Натан, -- ответил Роланд, -- их пятеро, а нас только двое... Но на этот раз нет там Эдиты, которая прежде связывала мне руки, так как я боялся не за себя, а за нее!

Натан бросил задумчивый взгляд на диких и озабоченно посмотрел на своего спутника.

-- Друг, ты прав, -- сказал он. -- Нас только двое, а диких пятеро. Да и нападать среди бела дня -- далеко не шуточное дело. Но при всем при том мы храбры и сильны, и мне кажется, что мы могли бы освободить несчастного пленника и разогнать злодеев. Но не забудь... Сейчас ты говорил о своей сестре, но ведь вступая сейчас в бой с дикими, ты можешь никогда больше ее не увидеть...

-- Если меня убьют, -- с жаром возразил Роланд, -- то...

-- Нет, не об этом ты должен думать, -- сказал Натан. -- Ты можешь сражаться с дикарями и победишь их. Но если твоя совесть не позволяет тебе их всех убить...

-- Зачем же всех убивать? Достаточно, если нам удастся освободить несчастного пленника.

-- О друг, это не так просто. Потому что, если только хоть один из них возвратится живым в деревню, он поднимет тревогу и все будет кончено. Тогда не спасти тебе твоей сестры!.. Теперь выбирай, кого спасать -- этого пленника или сестру?

Роланд смутился. Натан подал ему неожиданную мысль, и Роланд испугался, что все это помешает осуществить ему задуманное. Но он не мог малодушно оставить в опасности своего соплеменника, своего земляка: в силах ли он помочь ему или нет, но его совесть возмущала даже мысль о том, что он может оставить его в руках дикарей. Он вспомнил о своем беспомощном положении, из которого его выручил Натан, и, решительно повернувшись к Натану, он твердо сказал:

-- Натан, мы можем и должны освободить несчастного! Я был сам пленником... подобно ему, я лежал беспомощный и связанный, трое индейцев стерегли меня; и только один друг спас меня... Стыд мне и горе, если я теперь покину этого несчастного! Во власти Господа Бога участь моей сестры; мы же, Натан, должны освободить этого человека!

-- Правда твоя, друг, -- сказал Натан и радость промелькнула в его глазах. -- Право, ты человек, лучше которого я не знаю. Исполним же наш долг, и как знать? Быть может, твоей сестре не будет от этого хуже!

Не тратя больше слов, он с Роландом подкрался к краю холма и замер, обдумывая, что предпринять дальше. Роланд предложил одному из них остаться наверху, другой же должен спуститься в долину с таким расчетом, чтобы окружить врага, подползти как можно ближе и выстрелить. Прежде чем дикие оправятся от растерянности, они оба должны накинуться на них и с топорами в руках довести сражение до конца.

-- В самом деле, -- ответил Натан, -- мы должны подойти так близко, чтобы каждый из нас одним выстрелом мог убить двоих дикарей. Или же нам необходимо выждать удобный момент, когда индейцы отойдут от своих ружей, собирая хворост для костра. Тогда мы можем угостить их залпом из их собственных ружей. Если же из этого ничего не выйдет, то я уж и не знаю, как одолеть злодеев.

Он зарядил свое ружье и приказал маленькому Петру спрятаться в кусты; потом он пустился вслед за Роландом вдоль хребта, пока они не достигли густого кустарника, под защитой которого Натан надеялся добраться незамеченным в долину.

Но счастливая случайность превзошла все их ожидания. Глубокая канавка, размытая дождевыми потоками, спускалась отсюда в долину и была покрыта сводом, который образовывали кусты, густо разросшиеся по обеим ее сторонам. По ней струился маленький ручеек, и его плеск и журчание могли заглушить и скрыть всякий шум.

-- А ведь плуты в наших руках! -- сказал Натан со злорадной усмешкой. -- Не уйти им от нас!

С этими словами он быстро спустился в ложбину, Роланд последовал за ним. Вскоре они достигли такого места, откуда могли осмотреть долину. Отсюда они могли легко со своими ружьями расправиться с дикими. Индейцы находились от них шагах в сорока и, по-видимому, совершенно не чувствовали никакой опасности, которая нависла над ними. Они наконец прекратили свои свирепые забавы с пленником, человеком сильным и мощного телосложения. Растянувшись под деревом, он часто дышал, и находившиеся совсем близко от него Роланд и Натан могли видеть, как часто вздымается его грудь от учащенного дыхания. Два индейца с топорами в руках сторожили его. Ружья свои они прислонили к стволу полусгнившего дерева. Двое других индейцев скорчились у костра, следя с жадностью за тем, как над костром жарилось мясо. Взгляды, которые они время от времени бросали на пленника, не предвещали несчастному ничего хорошего и, казалось, давали понять, что вскоре и он будет поджариваться на таком же костре.

Размещение индейцев нарушало план Натана одним выстрелом уложить на месте сразу двоих дикарей, что, однако, нисколько не охладило его пыл и не расстроило. На все случаи у него что-то имелось про запас, и вот он уже шепотом что-то сообщил Роланду. Последовав его указаниям, Роланд положил на край канавки свой топор, а на него положил свою шапку, наблюдая за одним из сидевших у огня дикарей. Натан направил дуло своего ружья на другого дикаря. Дикари по-прежнему не замечали опасности. Но вот какой-то шум, быть может, это был камень, покатившийся из-под ног Роланда, достиг теперь их слуха и заставил подняться и оглянуться с беспокойством.

-- Теперь, друг, -- прошептал Натан, -- гляди в оба! Один промах может стоить тебе жизни. Готов ты?

-- Готов, -- ответил Роланд.

-- Ну, стреляй! -- решил Натан.

Винтовки выстрелили, и оба индейца упали мертвые на землю. Остальные испуганно вскочили, с ревом схватились за оружие и стали осматриваться, ища невидимого врага, который так внезапно унес жизни двух их сородичей. Пленник также поднял голову. Звуки выстрелов вывели его из состояния безысходности. Два облачка голубого дыма, поднимавшиеся из-за кустов, выдали индейцам место, где находились их враги. Сквозь зелень они увидели блестящие шапки и, приняв их за головы своих врагов, слепо кинулись прямо в ловушку, которую так ловко и хитро расставил им Натан. С диким ревом они стали стрелять из своих ружей. Шапки свалились, и тут раздался громовой голос Натана:

-- Теперь, друг, вперед! Руби индейцев!

Едва прозвучал этот возглас, как кусты раздвинулись и оба, Натан и Роланд, с громким "ура" бросились к костру, где все еще лежали ружья убитых индейцев.

Дикие, продолжая дико орать, бросились наперерез нападавшим, чтобы не дать им захватить ружья. Но вдруг один из дикарей остановился, у него вырвался ликующий возглас. Он, по-видимому, разгадал хитрость Натана. Его ружье еще было заряжено, и с насмешливой радостью он направил дуло прямо в грудь Натану.

Но торжество его длилось недолго. Выстрел, угрожавший жизни Натана, был, к счастью, остановлен неожиданным происшествием. Пленник, лежавший все это время на земле, увидел спешащих к нему на помощь друзей. Он сразу же почувствовал прилив сил и бодрости. Сделав неимоверное усилие, он разорвал свои путы и с радостным криком бросился на индейца, выбил у него из рук ружье, схватил в охапку индейца и с криком "Ура, да славится Кентукки!" повалил его на землю и сам повалился на него. Началась ужасная борьба, один на один. Они кувыркались один через другого, скрежетали зубами, громко выли, как дикие звери, и, наконец, их тесно переплетенные тела покатились по крутому высокому берегу вниз, пропав из виду.

Пока это все происходило, остальные тоже вступили в рукопашный бой. Никто не думал уже о ружьях, но они накинулись друг на друга как люди, у которых была единственная мысль -- победа или смерть.

Натан поднял высоко свой топор и кинулся на более сильного из противников, который также держал свою секиру наизготове. Страшное оружие зазвенело в воздухе, встретилось налету, ударилось друг о друга, и оба противника, обессиленные, но еще не причинив друг другу вреда, упали на землю. Индеец успел было вскочить на ноги и схватился за свое ружье, но рука Натана с исполинской силой схватила его за плечо, и одного удара было достаточно, чтобы бросить противника снова на землю. Натан изловчился и уперся коленом в грудь противника, схватив его одной рукой за горло, а другой нанес топором удар по голове. Индеец был мертв.

Натан вскочил, с пронзительным криком поднял над головой окровавленный топор и оглянулся на Роланда. Он увидел его стоящим коленями на груди дикаря, у которого не хватало сил оказать сопротивление отчаянной храбрости молодого воина. Перед этим оба метнули друг в друга свои секиры, но ни один из них не достиг цели: Роланд мало упражнялся в употреблении этого оружия и плохо владел им, а дикарь в свирепой ярости споткнулся о труп и сам упал на землю. Роланд не дал ему подняться. Стоя на нем, он его крепко держал. Убить его он, однако, не мог, так как у него не было оружия. Увидев все это, Натан поспешил к нему на помощь. Одного-единственного удара топором было достаточно, чтобы одержать победу над индейцем.

Теперь друзья вскочили, надеясь увидеть пятого индейца, сцепившегося с пленником. Шум, который доносился со стороны ручья, крики, брань, вздохи, проклятья привели их к берегу, и здесь они увидели сцену, которая, пожалуй, была самой ужасной из всей стычки.

Индеец лежал на спине, по горло в воде и грязи, и чуть не захлебывался, а пленник сидел на нем верхом. Не имея при себе оружия, он, однако, в отчаянной ярости наносил противнику удар за ударом в голову, и эти удары были так сильны, что дикарь, который уже при падении с высоты был ранен, находился теперь на последнем издыхании. При этом из уст победителя несся непрерывный поток проклятий, которые, не меньше, чем удары, должны были выражать его злость по отношению к врагу, мучившему его несколько минут тому назад совершенно безнаказанно.

В эту минуту Роланд и Натан подскочили и, ухватив человека за плечи, оттащили его от дикаря.

Последний вскочил на ноги, отряхнул руки и закричал хвастливо:

-- Отлично я его отделал! Да здравствует Кентукки и аллигатор с Соленой реки! Кукареку, кукаре-ку-у-у!

Роланд, услышав это, не поверил своим ушам. Оба они -- и Роланд и Натан -- по голосу и петушиному крику узнали теперь конокрада Ральфа Стакполя, так как раньше кровь и грязь помешали этому.


## Глава шестнадцатая. Рассказ Ральфа


Радость Ральфа Стакполя, когда он заметил, кому обязан своим неожиданным освобождением, была не меньшей, чем удивление Роланда и Натана, и сразу же приняла самое нелепое выражение. Ральф обнимал странника Натана, обнимал Роланда, который всячески сопротивлялся, прижимал их обоих к груди с какой-то страстной любовью и шумными восклицаниями.

-- Чужестранец! -- кричал он, повисая на шее Роланда. -- Когда-то вы спасли меня от петли, хотя это случилось только по настоянию ангелоподобной женщины. Теперь же вы спасли меня по доброй воле, хотя я и не просил вас о помощи. Я ваш, я ваш, понимаете? Я, Ральф Стакполь, ваш и буду вам вечно верен, и если вам когда-нибудь понадобятся мои услуги, то можете рассчитывать на меня... Если же вам нужен солдат, то с сегодняшнего дня Ральф Стакполь ваш вояка!

-- Но, ради Бога, скажите, какими судьбами вы попали сюда? -- прервал Роланд излияния Ральфа. -- Я ведь собственными глазами видел, как вы убегали от диких!

-- Чужестранец! -- возразил Ральф, -- если вы будете меня спрашивать хоть до самого Страшного суда, я все же дам вам только один ответ. Я желал освободить ангелоподобную даму из когтей индейцев и был уже совсем близко, но убитые теперь злодеи поймали меня и связали!

-- Что? Что? -- вскричал Роланд и вдруг преисполнился каким-то нежным чувством к конокраду, услышав, что тот так верно следовал за его бедной сестрой. -- Вы хотели помочь ей? Вас не притащили сюда насильно? Она была здесь, так близко?

-- Что хотите делайте со мной, хоть застрелите, если я вру! -- воскликнул Ральф Стакполь. -- Эти собаки поймали меня очень близко отсюда, как раз тогда, как я выстрелил в оленя, и не успел я перезарядить ружье, как они набросились на меня. Так я попал к ним в лапы. Нет, лучше позвольте, я вам расскажу все по порядку. После того, как Том Бруце пришел в себя...

-- Как? -- прервал его Роланд, -- разве молодой человек не убит?

-- Нет, нет, только ранен. Он тогда внезапно ослабел, как это обыкновенно бывает, если пуля пробьет кость. Тогда я сказал Тому Бруце, что я уйду помогать ангелоподобной женщине. Но прежде я его самого устроил так, чтобы он был в безопасности, и Бруце поклялся мне, что тотчас же придет со своим отцом и другими людьми, которых удастся собрать, чтобы освободить пленных.

Далее Ральф рассказал, как он крался вслед за дикарями, идя все время за ними по пятам. Его надежды освободить Эдиту были небезосновательны: он знал индейские деревни, где он не раз крал лошадей. Так как у него было мало припасов и у него не было возможности охотиться, чтобы стрельбой не привлечь дикарей, то, конечно, вскоре он съел все, что имел. Три дня боролся он с голодом; наконец, природа победила его волю, и, когда подвернулся олень, он пустил в него пулю. Что он попал в оленя, он не сомневался: от животного остался кровавый след, по которому Ральф долго шел, причем так увлекся преследованием, что забыл зарядить ружье. Это было большой неосторожностью: вскоре пятеро индейцев, вероятно, отставшие от большой шайки, которую он именно и преследовал, услышали его выстрелы, внезапно напали на него и захватили в плен. Дикари сразу признали в нем известного конокрада и так озлобились на него, что, вместо того чтобы следовать за главным отрядом, расположились в долине, чтобы насытиться мучениями пленного. Они его связали и бичевали, и продолжали бы делать это еще дольше, если бы Роланд и Натан вовремя не освободили его.

Из всего сказанного Ральфом можно было заключить, что главный отряд разбойников с их пленными находился еще в пути, хотя и далеко впереди, чтобы его можно было быстро догнать. Однако Роланд стал уговаривать Натана начать преследование дикарей немедленно, сразу же после обеда, за который они принялись, одолев пятерых индейцев.

-- Я не сомневаюсь, -- говорил он, -- что и они остановились где-нибудь, подобно этим пятерым, и мы можем также подкрасться к ним и из засады убить их, тем более, что нас теперь уже не двое, а трое.

Натан спокойно слушал его, но, казалось, мало склонялся к его доводам.

-- Я думаю, -- ответил он наконец, -- что для меня будет лучше, да и для тебя и твоей сестры, если мы попытаемся ее выкрасть ночью из деревни, чем осмелимся нападать на весь отряд. Будь только терпелив, и ты увидишь, что так будет лучше.

Роланд, признавая большой опыт Натана, вынужден был согласиться с его доводами, хотя страстно желал как можно скорее помочь своей сестре.

Натан предложил бросить тела дикарей в какую-нибудь размытую дождями яму, чтобы никто не мог их заметить. Перед этим Ральф и Натан обыскали карманы дикарей и забрали все ценные вещи. Квакер снял с одного из индейцев легкую охотничью рубашку, с другого полотняный плащ, вынул женский платок, мешочек с какими-то травами; у третьего -- разные мелочи: иголки, погремушки и мешочек с красной и другими красками, основными косметическими принадлежностями индейцев. Все эти вещи Натан связал в узел. С какой целью он все это делал, он ни в коем случае не хотел признаться своим спутникам.

После этого он взял ружья убитых, отвинтил замки и спрятал их в расщелины скалы, где, только внимательно присмотревшись, можно было их заметить; старательно стер следы борьбы с дикими и, наконец, к радости Ральфа Стакполя и Роланда, сказал, что пора идти.


## Глава семнадцатая. Натан пробирается в деревню


Уже начало темнеть, когда наши друзья увидели наконец с вершины одного из холмов долину, в которой была расположена деревня Черного Коршуна. Облака, освещенные заходившим солнцем, отбрасывали красноватый свет на зеленые лужайки. Светлая речка, то прячась в тени деревьев, то струясь меж лугов, придавала всей местности особенно живописный вид. Вдалеке виднелись поля с дозревающим маисом. С другой стороны, где долину окружали горы, поднимавшиеся голубоватые облачка дыма указывали на то, что именно там раскинулась деревня индейцев.

Путешественники, наконец достигнув цели, некоторое время в глубоком молчании осматривали места предстоящих боевых действий, и каждый ясно представлял, какие опасности и трудности им придется преодолеть, чтобы одержать победу. Они нашли глубокое, скрытое от глаз ущелье и спрятались там, чтобы все детально обговорить. Натан хотел идти в деревню первым, чтобы хорошенько рассмотреть ее расположение и, если это окажется возможным, отыскать место, куда упрятали похищенную Эдиту. Ральф настаивал на том, чтобы это предоставили ему.

-- Почему же вы думаете, старый Натан, что я только для того и бежал по следам ангелоподобной женщины, чтобы позволить кому-нибудь другому освободить ее? Я лучше всякого другого знаю эту деревню, так как не раз уводил отсюда лошадей.

-- Конечно, не спорю, -- ответил Натан, -- и ты мог бы помочь девушке. Но, друг, я одного боюсь: такой уж ты несчастливый -- куда ни появишься, непременно принесешь несчастье с собой и другому. Право, я боюсь... уверяю тебя...

-- Бойтесь-ка лучше своего собственного носа, кровопролитный Натан! -- возразил смеясь Ральф. -- Какое же это несчастье, что я освобожден из когтей пятерых индейцев? Пойдемте лучше вместе. Вы разыскиваете ангелоподобную даму, я тем временем уведу из деревни лошадь, на которой она могла бы ехать.

-- Я уже об этом думал, -- с одобрением отозвался Натан. -- Так вот, если ты убежден, что можешь достать лошадь, не будучи замеченным и схваченным, то я ничего не имею против того, чтобы ты шел со мной.

-- Вот! Что умно, то умно! -- воскликнул Ральф. -- Нет ли у вас веревок: надо сделать недоуздок, и вы увидите, что я такой конокрад, какого больше нет на всем белом свете!

-- А можно сделать недоуздок из кожи? -- спросил Натан.

-- Можно.

-- Ну так возьми мой кожаный сюртук и разрежь его на ремни. Мне он все равно сейчас не нужен. -- И Натан снял свой сюртук, который Ральф быстро разрезал на тонкие полосы и сплел из них недоуздки. Натан же вместо сюртука надел ту рубашку, которую он снял с убитого индейца, и сверху накинул полотняный плащ. На голову он повязал цветной платок и повесил на себя мешочки и разукрашенные кушаки. Потом он обмазал себе лицо, руки и грудь полосами красного, черного и зеленого цвета, которые должны были изображать улиток и ящериц, и превратился сразу же в дикаря, такого страшного и свирепого, каким его могли сделать только эта одежда и раскрашенное тело вместе с его высокой худощавой фигурой.

Пока происходило превращение Натана в индейца, Роланд настаивал на том, чтобы и его взяли в деревню.

-- Я ничего не боюсь! -- говорил он, -- и хочу разделить с вами все опасности, которые вас ожидают!

-- Если дело было только в опасностях, -- возразил Натан, -- то ты мог бы идти с нами и был бы для нас желанным спутником. Но ты можешь оказать нам только небольшую помощь и, напротив, вовлечь нас в еще большие опасности. Все зависит от ловкости, хитрости и присутствия духа. Так как малейшая опасность может погубить нас всех.

Наконец Роланд должен был уступить всем этим доводам, но с условием, что он спрячется у самой околицы деревни, чтобы при первом же крике о помощи оказаться рядом с ними.

Когда сумерки наконец перешли в ночь, они спустились с холма в долину со всеми предосторожностями. Лай собак, случайный выкрик полупьяного дикаря, красный свет огня, пробивающийся из входа в хижину, -- все это указывало им путь к деревне. Она была расположена на другом берегу реки и, как говорилось раньше, как раз на изгибе долины, у подножия крутой, но невысокой горы, которая возвышалась недалеко от реки и оставляла место только для сорока-пятидесяти хижин, из которых и состояла деревня. У берега, где находились путешественники, долина была шире и вспахана.

Достигнув края полей, они отправились вброд по реке и поднялись по пням и корням деревьев к подножию горы, где много лет тому назад какой-то прилежный индеец вспахал землю. Здесь они и притаились, чтобы переждать, пока затихнет шум в деревне -- по заключению Натана, признак буйства, которому предались победители. Ждать пришлось довольно долго. Из своей засады они могли расслышать крики, то свирепые и дикие, то жалобные и скорбные.

По временам эти крики перемежались громким смехом, гоготанием женщин, писком детей и тявканьем собак. Все указывало на то, что в торжестве принимала участие вся деревня и что было выпито немало.

Наконец шум затих, и около полуночи Натан объявил, что настало время проникнуть в деревню.

Он встал, приказав Роланду не удаляться от этого места, и на прощание дал совет: как только забрезжит рассвет, а Натан с Ральфом к этому времени не вернутся, он должен бежать отсюда как можно скорее.

-- Потому что, друг, -- сказал Натан, -- индейская деревня часто бывает подобна западне, в которую легко попасть, но едва ли оттуда выберешься. Если я не вернусь, пользуйся услугами маленького Петра, будь его хозяином. Он выведет тебя сквозь чащу. Он тебя любит, ведь ты всегда ласково обращался с ним и он это помнит.

После этого он отложил в сторону ружье, как вовсе ненужный предмет, уговорил Ральфа сделать то же самое и сказал собаке:

-- Петр, оставайся здесь, будь послушен, как всегда, береги себя, не попади в беду.

Казалось, Петр понял своего хозяина: он свернулся комочком на земле и даже не сделал попытки последовать за Натаном. Роланд остался один на один с тревожными мыслями и чувствами.


## Глава восемнадцатая. Натан и Телия


Ночь была светлая и звездная -- обстоятельство, которое было совершенно не по душе странствующему Натану. К счастью, большая часть деревни находилась в тени, которую отбрасывала гора, покрытая высокими кленовыми деревьями. Эти деревья скрывали Натана и его спутника. Они пробирались к деревне, из которой по временам доносился рев пьяного дикаря, сопровождаемый лаем собак. Это тревожило Натана, но он старался отгонять от себя мрачные мысли. В нескольких шагах от одной из бедных хижин, сооруженной из веток и кож, он вдруг остановился, отвел Ральфа немного в сторону и спросил шепотом:

-- Ты говоришь, друг, что часто уводил из этой деревни лошадей и хорошо знаешь ее?

-- Как свои пять пальцев! -- ответил Ральф, -- точнее, все те места, где находятся лошади. Дорога к лошадям проходит здесь, прямо мимо хижины, а потом к тому ущелью, откуда, если прислушаться, всегда слышится ржание.

-- Друг мой, -- продолжал Натан, -- от тебя зависит больше чем от меня сейчас исход всей нашей затеи. Если ты будешь поступать разумно, то, может быть, нам удастся не только отыскать девушку, но и увести ее из плена, прежде чем индейцы что-нибудь заметят. Если же ты поступишь неосмотрительно, -- чего, по правде сказать, я очень опасаюсь, -- то не только не поможешь ей, но и помешаешь это сделать другим.

-- Натан, -- ответил Ральф, и по звуку его голоса можно было понять, что он говорит искренне, -- Натан, разрази меня гром, если я не сделаю все, что смогу. Вот я перед вами... я готов выслушать вас и последовать вашим советам. Говорите, в чем дело, я внимательно слушаю!

-- Так вот, -- начал Натан, -- мой совет, чтобы ты остался здесь и предоставил мне действовать одному. Если тебе известна только дорога, которая ведет к лошадям, то было бы глупо тебе пробираться к хижинам. Оставайся здесь, а я все разузнаю.

-- И все-таки, вы не можете утверждать, что знаете деревню лучше меня. Разве вы крали отсюда лошадей?

-- Друг, -- возразил Натан, -- знай, в этой деревне нет ни одной хижины, которую я хорошо бы не знал. Незачем тебе идти к загону прежде, чем мы не узнаем, сможем ли спасти девушку. Согласись: может случиться так, что все наше предприятие придется отложить до завтра.

-- Да, да, теперь я вижу: глупо было бы воровать лошадей прежде, чем будет спасена ангелоподобная дама. -- Ну, раз вы считаете, что я помогу вам тем, что ничем не буду помогать, то я свернусь здесь под деревом и буду тихо лежать, пока не понадобится моя помощь.

Натан облегченно вздохнул. Он еще раз заклинал Ральфа сдержать свое слово и дождаться, чем кончится разведка. Потом он с предосторожностями двинулся в путь. Однако он не пробирался боязливо, медленно и неуверенно, крадущимися шагами шпиона, но, укутавшись в плащ, пошел уверенно и быстро, ничем не отличаясь от индейца. Этот маневр, показавшийся Ральфу поначалу чистейшей глупостью, послужил, однако, к тому, что одно из первых и опаснейших препятствий на пути было устранено. У первой хижины находилась целая стая собак, которые с дружным лаем кинулись на Натана. Однако звон погремушек успокоил их, они поджали хвосты и поспешили уйти с дороги, как будто боялись удара топора, который был для них обыкновенным наказанием за их дерзкий лай на воина.

-- Вот так выдумка! -- пробормотал Ральф с удивлением. -- В следующий раз, как заберусь красть лошадей, непременно возьму связку погремушек... Ведь именно собаки всегда портили мне дело.

Хотя Натан и продвигался вперед с кажущейся беззаботностью, полагаясь на свой внешний вид, однако он старался все-таки избегнуть опасности. Там, где блестел в хижине огонек, он крался с большой осторожностью и обходил стороной хижины, где еще ревели и не спали пьяные дикари. Его предосторожности не были лишены основания. Деревня вовсе не была оставлена без охраны, как предполагал Натан ранее. Воины Венонги не все последовали за своим предводителем для нападения на Кентукки; довольно большое число дикарей оставалось в своих хижинах. По крайней мере, так заключил Натан из того, что кое-где у костров он видел заснувших индейцев. Натан тихонько прокрадывался мимо них, даже проползал на четвереньках, чтобы не разбудить их нечаянно, пока благополучно не добрался до середины деревни. Несколько хижин, сколоченных из стволов деревьев и отличающихся красотой и прочностью постройки от других хижин, указывали на то, что здесь обитали вожди племени или белые, которых Натан заметил среди сражающихся дикарей. Квакер тихонько приблизился к одной из этих хижин, заглянул между стволами и сразу заметил, что здесь устроил себе жилище беглец из белых. Полдюжины детей, у которых цвет кожи был значительно светлее, чем у дикарей, спали на рогожах вокруг огня, у которого, подремывая, сидела индианка, вероятно, их мать.

Натан долго не стал задерживаться у этой хижины. Мельком взглянув на эту сцену, он с еще большей осторожностью, чем прежде, подкрался к другой хижине. Она была похожа на все остальные, только еще прочнее и красивее, к тому же над ней поднималась глиняная труба -- ни в одной из хижин такого больше не было. Густые, красноватые облака дыма поднимались из трубы. Заглянув сквозь щель внутрь, Натан увидел голые бревенчатые стены, законопаченные мхом и обмазанные глиной, несколько стульев грубой работы, такой же стол, постель из звериных шкур и несколько висевших по стенам военных и охотничьих принадлежностей. При бледном свете свечи у догоравшего очага сидели двое белых. Один из них, высокий, видный мужчина, с красной чалмой на голове, был одет в полотняные одежды. Ему было около сорока. Лицо его могло бы показаться красивым, если бы дикие, необузданные страсти не оставили на нем своих следов. В другом человеке, не такого высокого роста, как первый, Натан узнал отца Телии Доэ, которого раньше, во время осады дикими развалин, он видел среди индейцев. Вид этих двух мужчин возбудил в Натане страшное любопытство, и он напрягал зрение и слух, чтобы не пропустить ничего из того, о чем говорилось и что делалось в хижине. Доэ был мрачен и хмур. Он сидел неподвижно и смотрел на огонь, не обращая внимания на своего товарища, который снял с головы свою красную чалму, бросил ее в сторону и прошептал на ухо отцу Телии несколько слов, которых Натан, несмотря на все старания, не мог расслышать. Он повторил свои слова несколько раз, но так как Доэ не обращал на них внимания, то, к радости Натана, тот потерял терпение и громко произнес:

-- Слушайте вы, Як, Аткинсон, Доэ, Шавгенав, гремучий змей или какое имя вам еще нравится! С ума вы, что ли, сошли или пьяны, что не слушаете меня? Проснитесь или скажите мне, по крайней мере, о чем вы думаете, если вам больше нечего сказать мне!

-- Уж если вы непременно хотите знать правду, -- ответил Доэ гневно, схватив глиняную кружку и сделав из нее большой глоток, -- я скажу вам, что я думал о молодом человеке, которому мы уготовили такую позорную смерть.

-- Ах вот что! Глупости! -- возразил высокий. -- Мы были в сражении, а побежденный должен выносить жребий, который ему выпадает.

-- Положим, что это так, Ричард, -- ответил Доэ. -- Однако вы забываете в этом деле одно обстоятельство^ которое мне кажется важным: это были не индейцы, а христиане, которые выдали молодого человека на бойню. Мне даже страшно становится, когда я думаю об этом.

-- Ба! Да вы совершенный дурак! -- закричал Ричард презрительно. -- Это происходит от того, что вы терпеливо слушаете бессмысленные речи глупой Телии.

-- Не смейте говорить о ней, -- вскричал Доэ гневно и мрачно. -- Обо мне вы можете говорить все, что вам угодно, потому что я злой и дурной человек, но я не потерплю, чтобы вы оскорбляли ее!

-- Ну, ну, только не так сердито, -- сказал высокий сдержанно. -- Если бы она не была так предана Эдите, которая так дорого мне стоила...

-- Да, дорого обошлась всем нам эта девушка, -- сказал Доэ, поднося опять к губам до половины наполненную кружку. -- Она стоила нам одиннадцати человек, и счастье для нее, что только четверо из них были из нашей деревни. В противном случае она была бы беспощадно убита и скальпирована несмотря ни на что! Да, четверых из нас и двоих оттуда унес Дшибеннёнозе. Знаете, Ричард, я не трус, но то, что злой лесной дух появился как раз, когда мы брали в плен девушку и ее брата, кажется мне дурным предзнаменованием. Так же точно думают и все индейцы, потому что вы ведь видели, как трудно было заставить их снова ринуться в сражение, когда они увидели крестообразно прорезанные ребра убитых. Право, Дшибеннёнозе -- это воплощение нечистой силы. И я думаю...

-- Ну вот! И опять дурак! -- засмеялся товарищ Доэ. -- Я не такой осел, чтобы верить подобным вещам!

-- Это правда, -- пробормотал Доэ, -- кто не верит в ад, который его ожидает, не верит и в злого духа. Однако подумайте, -- прибавил он громче, -- вы ведь собственными глазами видели того индейца мертвым под деревом, тогда как пятеро лазутчиков покинули его живым!

-- Правда, я это видел, -- ответил человек в чалме, -- но он был ранен всадником, которому вы дали возможность улизнуть у брода, и я нахожу вполне возможным, что молодой солдат, нашедший его, распорол его, подобно вашему Дшибеннёнозе, чтобы воспользоваться суеверным страхом индейцев.

-- Хорошо, пусть так, -- возразил Доэ. -- Но что вы скажете о воине, который, когда мы осаждали развалины, был убит и отмечен точно так же? Вы не можете утверждать, что солдат, который в развалинах был тоже взят в плен, разрезал поясницу и этому индейцу?

-- А все-таки я это утверждаю, -- ответил другой, -- это хитрость, которую храбрый человек, пользуясь темнотой, легко мог привести в исполнение.

-- Пусть и это так, -- продолжал Доэ с досадой, -- но как вы докажете, что это тот самый молодой человек, солдат, который прежде никогда не бывал в Кентукки, убил здесь, в этой деревне, нескольких дикарей, и случилось это десять лет тому назад?!. Да, да, Ричард, более дюжины индейцев убито и скальпировано здесь, в этих хижинах, и всегда глубокой ночью, так что утром не найти ни единого следа... оставался только знак Дшибеннёнозе, по которому мы, к нашему ужасу, узнавали убийцу. Среди наших воинов нет ни одного, который ночью спал бы спокойно, потому что каждый предполагает, что на него может напасть Дшибеннёнозе. Вы должны знать, что несколько лет назад в этих краях была совершена ужасная, кровавая расправа с ни в чем не повинным семейством, члены которого погибли все до одного от руки Веронги. С тех пор Дшибеннёнозе прочистил и их ряды, что индейцы и воспринимают как месть их племени. Это, без сомнения, так и есть. Поэтому и старый начальник стал таким мрачным разбойником, так как совесть его не дает ему спокойно уснуть. Все племя сердится на него, никто не хочет идти за ним в бой, кроме несчастного сброда, не лучше его самого. Поэтому он ненавидит Дшибеннёнозе и не раз обещал убить привидение, потому что Веронга -- отпетый негодяй, не боящийся самого дьявола.

-- Ах, постой! Это все суеверная болтовня, -- отвечал собеседник Доэ. -- Мы одержали победу и должны ею теперь воспользоваться. Однако мне пора идти к моей племяннице.

-- И к чему все это может привести? -- спросил Доэ. -- Девушка едва жива и почти не в своем рассудке, говорила мне Телия.

-- А вот Телия-то как раз все и испортит, -- вскричал высокий. -- Вы должны держать ее подальше от девчонки, потому что та должна знать, где находится, и должна чувствовать, что значит быть пленницей у диких.

-- К чему все это? К чему эта бесполезная свирепость?

-- Не так уж она и бесполезна, как вы воображаете, Доэ! Девушка обеспечит нас!

-- Я думаю, вы и без нее были отлично обеспечены, -- возразил Доэ.

-- Удивляюсь! Вы владеете землями и так мало понимаете в этих делах, если полагаете, что владение останется надолго неприкосновенным. Я должен иметь более верные права на землю, чем то, которое мне доставила эта мнимо живая наследница старого владельца. Наша ложь еще не так хорошо соткана, чтобы долго продержаться, и потому мне надо закрепить ее: остается одно -- жениться на Эдите! Она истинная и единственная наследница всех владений, после того как мы того молодца, Роланда, отправили на тот свет, и значит, если она станет моей женой, тогда я с полным правом могу быть хозяином всего имения.

-- Но вы забываете о завещании! -- вскричал Доэ. -- Что может значить законная наследница против завещания? Если бы вы даже женились на Эдите, то все-таки будут спрашивать, где законная наследница, та, сгоревшая девушка? Мне кажется, что тут вы запутались в собственных сетях.

-- Не совсем так, -- ответил Ричард. -- Потому что если Эдита будет моей женой, мы начнем действовать честно и после настойчивых поисков наконец найдем второе и последнее завещание старого владельца.

-- А помните, вы как-то говорили мне, что сожгли его? -- удивленно спросил Доэ.

-- Верно, говорил, но только, чтобы успокоить вас. На самом же деле я заботливо спрятал документ, чтобы у меня на всякий случай был выход. Вот оно! -- добавил он, вынимая из кармана сверток пергамента и разворачивая его перед Доэ: -- Вот завещание, по которому Роланд и Эдита назначены наследниками. Но так как Роланд мертв, то все имущество переходит к Эдите. Ну, что? Убедились вы теперь, что мы твердо стоим на ногах, милый Доэ?

-- Да, конечно. Ни один суд на всем белом свете не может придраться к вам при таких обстоятельствах.

-- Верно, товарищ. Ну, где же Эдита. Мне нужно с ней поговорить.

-- В хижине Венонги, -- ответил Доэ. -- Однако вы не сказали, какова же будет моя награда за участие в вашем деле? Мы оба, по правде сказать, сущие плуты, и потому я доверяю вам так же мало, как вы мне!

-- Хорошо, завтра вы обо всем узнаете, -- пообещал высокий.

-- Нет, нет, теперь же, этой ночью, -- возразил Доэ. -- Я не дам вам обмануть себя и вам не найти девушку, пока вы не назначите цену.

-- Понимаю, старик, -- сказал Ричард одобрительно, но с усмешкой, бросив при этом гневный взгляд на Доэ, что хорошо было видно Натану в его засаде.

Потом Ричард стал успокаивать своего товарища, но так тихо, что Натан не мог расслышать слов. Однако из их разговора он понял, что Роланд и Эдита сделались жертвами обманщиков, и он ни на минуту не сомневался в том, что чужестранец в красной чалме был не кто иной, как Ричард Бракслей, про которого Роланд с самого начала говорил, что он виновник всему.

Однако Натан не стал долго раздумывать над этим; теперь он узнал, где находится в заключении Эдита, а это было сейчас для него самым важным. Ее темница была в жилище Венонги, и Натан решил отправиться туда немедленно. Но как отыскать хижину предводителя среди других, таких же точно вигвамов? Он тихонько отошел от хижины Доэ, свернул за угол и уверенно пошел вперед, точно наверняка знал, куда ему идти.

В то время как Натан стоял у хижины Доэ и подслушивал, произошла перемена, которая благоприятствовала его планам. До сих пор светлое и звездное небо покрылось тучами, и непроницаемая темнота повисла над деревней. Иногда над вершинами гор проносились порывы ветра, издавая жалобный вой. Под прикрытием темноты Натан продолжал свой путь. Через несколько минут он уже находился на площадке, где стоял простой сарай, открытый со всех сторон, но под крышей из дерева и ветвей. Площадка была четырехугольная, вокруг, среди деревьев и кустарников, стояли хижины. Издали доносилось журчание воды в реке. По краю площадки возвышались могучие стволы деревьев, остатки дремучего когда-то леса.

Через эту площадку и должен был пройти Натан. Он двигался без страха, хотя возникшее на его пути препятствие кого-то другого очень испугало бы. Рядом с сараем он увидел костер, который уже догорал. Однако порывы ветра время от времени раздували затухающие искры, и вспыхивавшее пламя освещало в эти мгновения место вокруг костра. Натан заметил нескольких индейцев, которые лежа дремали, а их ружья стояли рядом с ними, прислоненные к столбу.

Эта неожиданность не испугала Натана, наоборот, натолкнула его на некоторые мысли. Сперва он подумал, что это ночные караульные, потом ему показалось, что это гости, оставшиеся ночевать в деревне, -- казалось, хозяева позаботились об их удобстве, дав им для ночлега кучу сена и маисовой соломы. К тому же их позы свидетельствовали о том, что они все пьяны.

Натан остановился, но не надолго. Он обогнул площадь и стал тихо красться от дерева к дереву, от куста к кусту, пока миновал спящих. Он подошел к просторному вигваму, который можно было принять за жилище вождя. Вигвам был построен из грубо сколоченных досок и бревен и состоял лишь из одной комнаты. Но, наподобие флигелей, к нему с двух сторон было пристроено еще несколько летних комнат -- палатки из звериных шкур. Должно быть, они соединялись внутри, хотя у каждой из палаток была своя дверь из циновки и выходила на площадку.

Все это Натан рассмотрел при свете затухающего костра. Строение, как и подобало жилищу вождя, стояло в стороне. Вокруг рос кустарник, и только одно высокое дерево простирало ветви, как руки великана-сторожа, словно стараясь предохранить хижину от посторонних взоров. Натан еще раз оглянулся назад и заметил палатку, в которой был виден свет и, как ему показалось, слышался шепот. Он пополз вперед, не сомневаясь в том, что Эдита совсем близко. Он надеялся, что путь окажется совершенно свободным. Но ошибся. При свете в очередной раз вспыхнувшего костра он заметил темное лицо дикаря, который находился на расстоянии протянутой руки. То был индеец, который, вероятно, будучи пьяным, споткнулся о куст, свалился, и сон сразу одолел его. Натан содрогнулся. Но не от страха -- не мог же в таком человеке, как он, возникнуть страх при виде пьяного индейца. Индеец был в полном забытьи и притом без всякого оружия. По крайней мере, Натан не заметил ни на нем, ни поблизости от него ножа или топора. Но в свирепом лице, сморщившемся от старости и изборожденном рубцами, в изувеченной, но мощной руке, покоившейся на груди, было что-то такое, что будило воспоминания Натана и вызывало в нем смешанное чувство ярости и ужаса.

В первую секунду Натан отскочил и поспешно бросился на землю, чтобы спрятаться, если индеец проснется. Но дикарь, одурманенный напитком, которого он, по-видимому, хлебнул через меру, спал непробудным сном. Натан снова поднялся и склонился к лицу индейца.

Однако свет костра снова померк и не освещал лица спавшего. Со смелостью, которая была только следствием напряжения и любопытства, отогнул теперь Натан кусты в сторону и с удовольствием отметил, что свет костра снова скользнул по лицу врага. С чувством, которое заставило забыть его обо всем, он ясно различил черты лица, которые неизгладимо врезались в его память. Это было лицо воина, старое, покрытое рубцами, такое, каким мог гордиться только отличнейший герой племени. Глубокие шрамы бороздили также и голую грудь спавшего. Одежды его из дубленых кож, хотя и очень грязные, были украшены множеством серебряных иголок и пучками человеческих волос, местами на коже сверкал широкий испанский талер. Во всем облике виделось что-то особенное, не позволявшее принять старца за обыкновенного воина. В каждом ухе висело по цепочке из серебряных монет, больших и маленьких -- роскошь, которую может позволить себе только предводитель.

Человек этот и был, верно, предводителем: на его голове было украшение, состоявшее из клюва и когтей коршуна, а также целой дюжины перьев этой птицы. Это было, как уже раньше рассказывал Натан, особым отличием Венонги, Черного Коршуна. Итак, Венонга, старейший, знаменитейший и некогда могущественнейший предводитель своего племени, лежал теперь перед Натаном, грязный и пьяный, у двери своего собственного жилища, добраться до которой он был не в состоянии.

С ненавистью смотрел Натан на дикаря. Злая усмешка блуждала у него на устах, когда он осторожно вынул из-за пояса свой старый, но все еще блестящий и острый нож, и стал нащупывать уязвимое место на груди дикаря, в полной уверенности, что тот не проснется. Венонга, между тем, продолжал спать, хотя рука белого человека лежала уже на его груди, на ребрах, ощущая биение сердца врага. Стоило сделать один удар, и нож вонзился бы глубоко в сердце, которое никогда не ведало ни сострадания, ни раскаяния. Натан и намеревался нанести такой удар. Казалось, он забыл обо всем окружающем. Он видел только свою жертву, которая была распростерта перед ним в глубоком сне. Мускулы были напряжены, но рука Натана дрожала от волнения.

Еще минуту медлил он, преодолевая это волнение. Но вдруг до его слуха донесся голос из хижины и решимость его сразу ослабела. Он отступил, и к нему вернулась рассудительность. Он осознал снова, в каком положении и для чего он здесь находится. Жалобные звуки женского голоса пробудили новые чувства в его сердце. Он снова вспомнил о бедной пленнице; ведь он пришел спасти несчастную! Он должен был руководствоваться чувством любви и милосердия, а не злобы и мести... И глубоко, с болью вздохнув, он тихо сказал:

-- Нет, не напрасно будешь ты меня звать.

Тихо и осторожно он опять вложил свой нож в ножны, покинул Венонгу и как змея проскользнул сквозь кусты и приблизился к самой палатке, откуда доносились жалобные звуки. Ползком, на животе, он достиг дверей палатки и заглянул в щель сквозь циновку. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться, что он достиг цели своего опасного путешествия.

Палатка была небольшой. Но так как она была плохо освещена и наполнена густым чадом, было трудно разобрать, что происходило в дальнем, темном углу. Вся палатка была сделана из циновок, натянутых на столбы. Один столб посредине поддерживал крышу, и на нем, так же как и на стропилах, висели разные кухонные и домашние принадлежности: деревянные кубки, глиняные горшки, медные сковороды, а также ружья, топоры, копья, сушеные коренья, полотна, кожи и много других вещей, которые, вероятно, были когда-то похищены у белых. Здесь были и недоуздки, узды, шляпы, сюртуки, шали, передники. Бросался в глаза узел со скальпами, среди которых были и скальпы с длинными волосами: по-видимому, дикари считали локоны женщины такими же ценными трофеями, как и пучок волос старого, опытного воина. На полу вигвама лежали кожи, служившие постелями. На них валялись разбросанные в беспорядке полотняные платки, одежда и другие вещи. Все говорило о том, что хижина долгое время служила чем-то вроде кладовой, которую вдруг, наскоро, оборудовали для нежданных гостей.

Однако Натан на все это мало обращал внимания. Его внимание было приковано к женщинам, одной из которых несомненно была Эдита с распущенными волосами и смертельно бледным лицом. Она схватилась за платье другой женщины и как будто молила ее о сострадании и пощаде. Второй женщиной была Телия, которая старалась уклониться от объятий Эдиты и, также проливая слезы, что-то говорила, утешая и успокаивая пленницу. С ними была старая морщинистая индианка, которая так походила на колдунью, как одно яйцо на другое. Она свернулась у огня и отогревала свои костлявые руки, по временам бросая на Эдиту и Телию свирепые взгляды. В них светились ненависть и подозрение.

Хотя продолжал шуметь ветер, Натан все же мог разобрать почти каждое слово пленницы, которая молила Телию не покидать ее в таком положении. Телия же, проливая слезы, казалось, и от боли, и от стыда, просила ее, напротив, ничего не бояться и позволить ей уйти.

-- Вам не сделают зла, -- говорила она. -- Мой отец мне обещал, а здесь вы находитесь в доме предводителя, к которому никто не смеет приблизиться. Вы в полной безопасности, Эдита, а меня... Ах! Отец убьет меня, если найдет здесь!

-- Твой отец! -- воскликнула Эдита. -- Да, верно, то был твой отец, который предал нас, ввел в несчастье, который бросил моего бедного брата в объятия смерти! Иди, иди... Я ненавижу тебя, потому что и ты предала нас. Нет, небо не простит тебе этой измены и смерти Роланда. Ну, уходи, меня убьют, и пусть так... По крайней мере, тогда все будет кончено...

Под тяжестью таких укоров и обвинений Телия даже не делала попытки уйти. Наоборот, она пыталась схватить руку Эдиты, которая ее отталкивала, покрывая ее поцелуями. При этом она горько плакала и несколько раз повторяла клятву, что она ничего злого против Эдиты не замышляла.

-- Не замышляла? -- вскричала Эдита, снова схватив руку Телии. -- Телия, ты не похожа на отца и не предашь меня опять, как в тот раз. Останься со мной, останься... и все тебе простится. Этот человек, этот ужасный человек, убивший моего брата, -- он придет! Останься здесь, Телия, и защити меня от этого ужасного злодея!

Эдита трепетала от волнения. Телия же клялась, что ни один человек не думает о том, чтобы причинить ей зло, и что старуха у огня только затем и приставлена, чтобы охранять ее от всякой опасности. Потом она снова стала просить позволения уйти, высказывая опасения, что отец убьет ее, если она останется, потому что он запретил приближаться к пленнице.

Ее клятвы, как искренни они ни были, не могли, однако, убедить Эдиту. И только тогда, когда, ослабев от страданий и горя, она без чувств упала на ложе,

Телия освободилась от ее рук. Она прижала руку пленницы к своим губам, оросила ее слезами и потом на цыпочках выбралась из хижины, бросая на Эдиту взгляды, полные скорби и сострадания.

Натан быстро спрятался, когда она выходила, и терпеливо выждал, пока она перебежала через площадь, а потом снова стал подслушивать и наблюдать. Он еще раз заглянул в шатер, и сердце его наполнилось скорбью, когда он увидел отчаявшуюся Эдиту, сидевшую со склоненной головой, со сложенными на груди руками и дрожащими устами. Картина полной безутешности.

Казалось, она молилась, но ни единого слова не слетало с ее губ.

-- Бедная девушка, -- прошептал Натан, -- ты молишь небо о помощи, и небо услышало тебя прежде, чем ты просила... Ты не покинута!

Он вынул нож и устремил взгляд на старую колдунью, которая все еще сидела у огня и смотрела на пленницу. Натан крепче сжал нож и осторожно поднял край циновки, как казалось, решив умертвить старуху. Но другие чувства взяли верх; он помедлил, опустил циновку и тихонько отошел от двери. Прислушиваясь чутко ко всему, проверив, спит ли еще предводитель и пьяные индейцы у костра, он перебрался через площадку и возвратился к тому месту, где оставил Ральфа. Тот крепко спал.

-- Разрази меня гром! -- воскликнул он, когда Натан схватил его за руку и сильно встряхнул. -- Я чуть не погрузился в вечный сон! Хорошо, что плуты не слышали моего храпа. Ну, что скажете о длинноногих бездельниках и о нашей прекрасной даме?

-- Все идет хорошо, -- ответил Натан. -- Дай-ка мне один из твоих недоуздков и слушай внимательно, что я тебе скажу.

-- Недоуздок? -- сердито вскричал Стакполь, -- неужто хотите взяться за мое дело и также красть лошадей?

-- Нет, друг, -- возразил Натан. -- Этим недоуздком мне надо связать старуху, которая сторожит девушку, сестру Роланда. Убить старуху я не могу. Мне не позволяет совесть обагрить руки кровью сонных женщин.

-- Так вы ее нашли, кровавый Натан? -- радостно спросил Ральф. -- Ну так позовем капитана и не медля примемся за дело.

-- Нет, -- возразил Натан. -- Хотя капитан человек храбрый, однако он не может нам помочь, когда дорога ведет в индейскую деревню. Она битком набита индейцами. Четырнадцать дикарей спят на площади. Но не пугайся: все они пьяны, и даже если бы с ними была дюжина кентуккийцев, мы бы с ними расправились так, что они и не пикнули бы. Ну, слушай. Иди теперь скорей к выгону, где пасутся лошади. Это ты можешь сделать без всяких опасений. Выбери несколько сильных и быстрых лошадей и уведи их. Заметь хорошенько, ты должен скакать потом вверх по долине, как будто спешишь не в Кентукки, а к Большому озеру. Когда же ты проедешь по этой дороге с полчаса, то пойдешь по ручью, а потом горами вернешься к тому месту, откуда мы начинали разведку. Там, -- слушай меня хорошенько, друг, -- там найдешь ты девушку, которую я теперь уведу из деревни. Не мешкай же! Ты в точности все должен исполнить!

-- Кровавый Натан! -- воскликнул Стакполь. -- Если я не приведу лучших лошадей с выгона, вы можете назвать меня обманщиком. А вот моя передняя лапа, что я точно исполню ваше приказание!

Натан сделал вид, что доволен усердием Ральфа, и мужчины расстались, чтобы совершить подвиг, в котором капитан принимал так мало участия.

Роланд, между тем, мучимый тревожными мыслями; оставался в засаде, там, где его покинул Натан. Прошло около часа. Он уже не мог больше сдерживать свое беспокойство и решил приблизиться к деревне и, если представится возможность, разведать положение дел. Подойдя довольно близко к Натану и Ральфу, он хотя и не расслышал всего, о чем они говорили, однако понял, что Эдита найдена и что последний шаг к ее освобождению близок. Но его товарищи разошлись прежде, чем он успел приблизиться к ним. Ральф пропал в кустах, а Натан пошел снова в деревню. Роланд тихо окликнул его. Но ветер отнес в сторону звук его голоса, и Натан продолжал идти вперед, не замечая Роланда. Роланд остановился, раздумывая, надо ли ему следовать за Натаном или вернуться к маленькому Петру, который остался на месте, которое ему указали. Однако нетерпение взяло верх над благоразумием: он решил пойти за Натаном, он не мог оставаться безучастным зрителем, когда речь шла о благе и безопасности Эдиты. Подражая виду, осанке и походке Натана, шел он вслед за ним, надеясь вскоре догнать его, и через несколько минут очутился в деревне, где со всех сторон подстерегали опасности.


## Глава девятнадцатая. Новый плен


Между тем, Эдита сидела в палатке дикаря, объятая ужасом, понимая всю безнадежность своего положения. Все, что она пережила в пути -- взятие ее в плен, разлука с Роландом, страх перед будущим -- все это казалось ей страшным сном. Она очнулась от тяжких своих мыслей под свирепыми взглядами сторожившей ее старухи. Та продолжала сидеть, скорчившись, у огня, наблюдая за каждым движением Эдиты и выражением ее лица. На ее же лице не было и следа сострадания и милосердия. Чтобы скоротать время, она запела песню грубым, хриплым голосом. Это варварское пение наводило еще больший ужас на пленницу; однако это однообразное пение производило действие, на которое старуха вовсе не рассчитывала. Мало-помалу эти звуки успокоили Эдиту, отогнали мрачные мысли и голова ее опустилась на грудь, девушка впала в забытье. Очнулась она от внезапно прекратившегося пения. Она подняла голову и, к своему ужасу, увидела стоящего перед ней высокого мужчину. Лицо его было скрыто широким полотняным покрывалом, из-под которого были видны горящие глаза. Она отвела взгляд и заметила, что сторожиха намеревалась потихоньку улизнуть. Охваченная страхом, девушка хотела броситься за нею, но пришелец крепко схватил ее за руку. Покрывало упало. Лицо, которое открылось, вызвало у Эдиты отвращение. Но мужчина не грубо, а напротив, тихо прошептал:

-- Не бойтесь меня, Эдита, я ведь не враг вам. Знаете вы меня?

-- Да, конечно, я знаю вас, -- ответила Эдита, причем отвращение к этому человеку чувствовалось в ее голосе. -- Я вас отлично знаю. Вы -- Ричард Бракслей, который обокрал меня, сироту, преследовал меня, вы тот, чья рука, которая теперь крепко держит меня, обагрена кровью моего несчастного брата... О, злодей! Мало вам моего несчастья, в которое вы ввели несчастных сирот?!

-- Эдита, вы ошибаетесь! -- ответил Бракслей с улыбкой. -- Верно, я Ричард Бракслей, но вам я не враг и не преследователь ваш, а верный и честный, хотя немного упрямый и грубый, друг. Выслушайте меня спокойно, и, я убежден, тогда вы будете по-другому думать обо мне.

Пока Эдита слушала обманщика, он старался убедить ее, что она пленница свирепых и беспощадных дикарей, и описывал ей все те ужасы, которые угрожали ей в плену. Потом он объяснил ей, что только он может освободить ее из плена, и что он ни минуты не будет медлить, чтобы освободить ее, если она только решится стать его супругой.

Таким образом бессовестный лжец старался присвоить себе законным путем владения покойного брата и не сомневался, что Эдита, перед страхом смерти, с готовностью согласится на его предложение.

Но неожиданно он натолкнулся на упорное сопротивление.

-- Нет, -- сказала Эдита, -- прежде чем стать вашей женой, женой решительно недостойного человека, я лучше умру! Убейте же и меня, как вы убили моего брата.

-- Я никого не убивал, -- ответил Бракслей дерзко. -- Ваш брат жив и так же здоров, как я и вы.

-- Вы лжете, лжете! -- воскликнула Эдита. -- Я сама, своими собственными глазами видела, как он истекал кровью.

-- Да, из раны, которая ничуть не была смертельной, -- сказал Бракслей. -- Его жизнь в безопасности и его освобождение, -- потому что я не отрицаю, что он в плену, -- зависят только от вашего решения. Отдайте мне вашу руку, и в ту же минуту он будет свободен как птица в воздухе!

-- Нет, никогда, никогда! -- вскричала Эдита, в отчаянии ломая руки. -- Даже за эту цену я не хочу связать свою судьбу с таким предателем, как вы!

-- Ну так погибай же и стань рабыней свирепого и грязного дикаря, -- вскричал Бракслей яростно, увидев, что все его алчные планы рушатся. -- Я не двину рукой для вашего освобождения!

-- О Боже, помоги мне ты! -- взмолилась Эдита и обратила кверху полные слез глаза.

-- Напрасно вы призываете небо, -- сказал Бракслей со злорадным смехом. -- Здесь никто не поможет, кроме меня!

Но едва он произнес эти слова, как его вдруг схватили сзади две сильные, словно железные руки, и в одно мгновение он очутился на земле... Чье-то колено уперлось ему в грудь, руки схватили за горло, и нож, сверкая при свете огня, готов был вонзиться ему в глаз.

Это неожиданное нападение было произведено с удивительной и непреодолимой силой. Бракслей лежал, задыхаясь, на земле, и страх совершенно лишил его всякого мужества, так что он не делал ни малейшей попытки к сопротивлению. Нападавший уронил нож, вытащил длинную веревку, сплетенную из кожаных полос, и связал поверженного с такой быстротой и ловкостью, что можно было только этому удивляться. Сначала он связал ему руки и ноги, потом заткнул ему рот платком и тут же вырвал у него из бокового кармана завещание и быстро спрятал его к себе в карман. Затем неизвестный оттащил его в угол, закидал кожами, пока его не стало видно совсем, и оставил там одного. Все случилось так быстро, что Бракслей едва успел взглянуть в лицо своего врага, в котором, к своему удивлению, он узнал индейца. Теперь он лежал в углу, совершенно беспомощный, а кожи и шкуры давили на него своей непомерной тяжестью.

Между тем, Эдита сидела в ужасе, не менее пораженная внезапностью нападения, чем ее преследователь. Неизвестный подскочил теперь к ней и прошептал ей, предостерегая:

-- Не бойся, не говори ни слова, встань и пойдем!

И, схватив ее на руки, чтобы ее унести, -- потому что он заметил, что она слаба и не сможет идти сама, -- он шептал ей на ухо:

-- Не беспокойся, твои друзья близко и ты спасена!

Потом он замолчал и без малейшего шума выбрался из палатки. Ночь стала еще темней; огонь на площади уже более не освещал палатку Венонги, и буря, хотя и немного приутихла, но шумела еще настолько, что заглушала легкие шаги.

Пользуясь этими благоприятными обстоятельствами, Натан, которого читатель, должно быть, узнал в освободителе Эдиты, шел смело от хижины к хижине и не сомневался ни на минуту, что все закончится благополучно.

Но его подстерегала опасность, которую он не мог даже предположить. Едва он отошел от шатра, как вдруг недалеко от площади, по которой он шел со своей драгоценной ношей, поднялся страшный шум, топот, фырканье и ржание лошадей, как будто дюжина голодных медведей или волков вдруг забралась в загон и перепугала весь табун. Через некоторое время шум усилился, будто вырвавшиеся из загона лошади мчались прямо в деревню.

Натан мгновенно спрятался в кустах близ хижины, но заметив, что шум усиливается и приближается, а спавшие до того индейцы проснулись, он с быстротой молнии вскочил на ноги, набросил полотняный платок на Эдиту, которая все еще была без сил, и решился на новую попытку к бегству, пока темнота и всеобщее смятение благоприятствовали этому смелому решению.

И на самом деле, ему не следовало терять ни минуты. Сон диких был нарушен, опьянение проходило. На пронзительный крик, поднявшийся в одном месте, отвечали криком в других местах. Через несколько минут площадь огласилась диким ревом... Дикие голоса скрежетали: "Белолицые, длинноножи!" -- они думали, что целый отряд храбрых кентуккийцев ночью проник в их деревню.

В это время Натан по краю площади спешил к реке, надеясь укрыться в густом кустарнике ольхи, у берега реки. И ему, действительно, удалась бы эта смелая попытка, если несчастье не подкарауливало его.

Когда он поднялся из-за куста, один дикарь, посмелее других, бросил тлевшую еще головню на кучу сухих листьев и сена, служившую постелью гостям. Вспыхнул огонь и, сразу осветив всю площадь, открыл причину всего переполоха.

Более дюжины лошадей мчались к центру деревни, а позади фыркал и метался еще больший табун, в страхе становясь на дыбы, как будто их преследовал отряд злых духов. Но вскоре индейцы с громким ликованием поняли, что дело не в злых духах, а весь этот шум -- дело рук человека. Натан при первой яркой вспышке костра понял всю опасность своего положения и не надеялся уже скрыться незамеченным. Однако лошади, которые как бешеные скакали по площади, а также фигура белого человека, который напрасно противился буре, вихрем которой его увлекало, отвлекли внимание индейцев от квакера. Натан сейчас же сообразил, что при царившем всеобщем смятении он до сих пор оставался незамеченным и что на него едва ли обратят внимание...

-- Плут своим безрассудством ввел нас всех в большую опасность, -- пробормотал он про себя, -- но, к сожалению, я не могу ему помочь, и он поплатится теперь своим собственным скальпом. И едва ли нужно сожалеть об этом, так как от его гибели зависит спасение молодой девушки.

Он торопливо шел вперед, но его неосторожные слова были услышаны одним человеком, который также лежал в кустах вблизи хижины Венонги. Он вскочил, и смущенный Натан узнал в нем молодого капитана Форрестера, который бросился к нему, вырвал у него из рук обомлевшую, почти безжизненную Эдиту и вскричал:

-- Вперед! Ради Бога, вперед, вперед!

-- Ты все испортил, -- сказал Натан с горьким упреком, когда Эдита, очнувшись, узнала своего брата. Она громко и радостно вскрикнула и этот крик, крик восхищения, прозвучал пронзительно, громче шума ветра и шума всей толпы...

-- Ты погубил нас всех! -- повторил Натан. -- Себя самого и девушку! Спасай теперь хоть свою собственную жизнь!

С этими словами он старался вырвать Эдиту из рук Роланда и сделать еще одну отчаянную попытку к спасению. Роланд отдал Эдиту Натану и, заметив, что целая дюжина индейцев подступает к ним, поднял свою секиру и кинулся навстречу преследователям, чтобы дать Натану время скрыться от них.

Этот неожиданный и беспримерный по своей отважности поступок вызвал громкий возглас удивления даже у дикарей, которые до сих пор испускали только крики бешенства. Но вскоре они начали дико хохотать и, не обращая более внимания на угрожающую позу Роланда, накинулись на него и, ловко увернувшись от ударов, которые он старался нанести, в одно мгновение схватили его и обезоружили. Двое из них остались его охранять, а остальные погнались за Натаном, который напрягал все силы, чтобы убежать от преследователей. Он бежал с Эдитой, совершенно не чувствуя тяжести ее тела, словно он нес пушинку, бежал удивительно быстро и перескакивал через кусты и дождевые ямы так ловко, что даже дикари удивлялись этому. Без сомнения, он мог бы спастись, если бы не Эдита, которую он ни за что не хотел оставить на произвол судьбы. Он уже почти достиг кустарника, окаймлявшего берег реки, и оставался еще один шаг, чтобы, по крайней мере, на какое-то время оставаться в безопасности. Но Натану не удалось сделать его. Когда он приблизился к кустарнику, двое коренастых дикарей, которые там нашли себе ночлег, выскочили из чащи, ответили диким ревом на крик своих собратьев и накинулись на Натана. Натан бросился было в сторону и побежал к одиноко стоявшей хижине, окруженной деревьями, в тени которых он надеялся спрятаться, но было уже слишком поздно. Дюжина свирепых дикарей выскочила из хижины и набросилась на него, подстрекаемая своим повелителем. Они преследовали его по пятам, хватали его руками и даже зубами, так что он не мог стряхнуть их с себя и бежать дальше. Их крики пронзительно звенели в ушах, их цепкие руки не давали возможности сделать ни одного шага. Тогда Натан повернулся к дикарям и с отчаянием закричал:

-- Здесь, черти! Рубите, колите! Наш час настал, я последний!

И, произнеся эти слова, он сорвал с себя одежду и обнажил грудь, подставляя ее под удары своих противников.

Но индейцы, по крайней мере в эту минуту, не думали убивать его. Они схватили его и Эдиту и потащили обоих с бесконечным ликованием к костру, куда еще раньше был приведен Роланд. В это же время раздался ликующий крик и с той стороны, где были лошади, и он подсказал Натану, что Ральф Стакполь также схвачен.

Слова, которые Натан бросил дикарям, были его последними словами. С терпеливым молчанием подчинился он своей судьбе и ни единым движением не выдал своих мыслей, когда десятки голосов выражали и удивление, и радость по поводу победы. Его индейская одежда и раскрашенное тело, очевидно, возбудили их удивление, которое еще более усилилось, когда при свете костра они заметили рисунки, которыми Натан расписывал себе лицо и грудь. Натан совершенно спокойно относился к тому, что его так внимательно рассматривали. Не отвечал он также и на вопросы, которые ему задавали на ломаном английском и на индейском языках. Не трогали его и насмешки и угрозы. На все это он отвечал только презрительным суровым взглядом, который на некоторых молодых индейцев нагонял страх. Наконец, когда они подошли к огню совсем близко, старый индеец махнул рукой толпе, которая тут же почтительно очистила ему место. Потому что пришел не кто другой, как сам Венонга, старый Черный Коршун. С яростью, не совсем еще оправившись от опьянения, заковылял он к пленным, положил руку на плечо Натана, а другую поднял с секирой, удар которой несомненно раздробил бы Натану череп.

Но удар этот был вовремя отклонен Авелем Доэ, который пришел вместе со старцем, и шепнул ему что-то на ухо, чем на минуту укротил гнев старого дикаря.

-- Я индеец, -- сказал предводитель, обращаясь к пленнику по-английски: -- Я убиваю всех белых! Я, Венонга, пью кровь белых, потому что во мне нет сердца!

И чтобы его слова глубоко запали в душу несчастного, он положил руки на плечи Натана и долго стоял так, и кивал, и качал головой перед его лицом, устремляя на него взгляд, полный ненависти. В ответ на этот взгляд Натан смотрел пронзительно на индейца, и в этом взгляде сквозила такая ненависть и страсть, что даже Венонга, этот храбрый, непоколебимый предводитель, который находился к тому же в возбужденном состоянии, медленно отступил и снял руки с плечей пленника. Натан же от долгого нервного напряжения упал на землю в судорогах, так что дикари в смятении еле удерживали его.

Насмешливое и радостное ликование поутихло. Испуганно они отступили от несчастного пленника и осматривали его с нескрываемым удивлением и страхом. Единственный, кто при этом не выказывал страха, был Авель Доэ, он увидел торчавший у Натана из-за пазухи уголок бумаги, которую он еще несколько часов назад видел в руках своего товарища, Ричарда Бракслея.

Он нагнулся к Натану, встал так, будто хотел взять на руки корчившегося в судорогах человека и, вынув при этом незаметно для других бумагу, спрятал ее к себе в карман. Потом он встал и ожидал вместе со всеми, пока не прошел припадок.

Натан снова поднялся, дико озираясь кругом и, казалось, не сознавал некоторое время ни своего припадка, ни даже своего плена. Однако его вскоре привел в себя и очень удивил старый предводитель. Его ярость вдруг прошла и уступила место чувству уважения, которое ясно выражали его глаза.

-- Мой белый брат! Ты великий человек! -- сказал он. -- Я Венонга! Я великий индейский предводитель, убиваю мужчин, женщин и детей. Белый человек будет братом великого индейского предводителя. Он мне скажет, где найти Дшибеннёнозе. Где Дшибеннёнозе? Я его убью... я, великий предводитель, секирой зарублю духа лесов. Великий человек скажет предводителю индейцев, почему он пришел в индейскую деревню? Почему крадет пленных у индейцев? Почему крадет индейских лошадей? Я, Венонга -- добрый брат великого человека!

Старый предводитель сказал свои слова с необыкновенной мягкостью и торжественностью. По-видимому, он принял пленного за великого колдуна из белых, который мог разгадать ему некоторые тайны и ответить на некоторые вопросы, на которые он до сих пор напрасно искал ответа. Вероятно, он еще долго не закончил бы своей речи, так как его воины слушали его с большим вниманием, если бы индейцы, которые охраняли Роланда, не испустили вдруг громкого крика. Авель Доэ, белый индеец, увидел, что пленник их был не кто иной, как капитан Форрестер, который недавно, беспомощный и связанный, был передан в руки беспощадного Пианкишава. Его бегство, а также неожиданное появление в деревне Черного Коршуна были для дикарей таким же удивительным происшествием, как и мнимая чудотворная сила белого колдуна, и поэтому крик сторожей привлек всю толпу дикарей к костру, к которому положили Роланда.

Но чудеса продолжали совершаться. Третьего пленника тоже приволокли к огню, и почти в ту же минуту индейцы узнали в нем неисправимого конокрада Ральфа Стакполя. "Чудесный" колдун, Натан, и "чудесный молодой длиннонож", Роланд, -- оба они были забыты, потому что капитан конокрадов был для индейцев более важной добычей. С громким ревом называли его имя, оно переходило из уст в уста и каждый повторял его... В скором времени Ральф увидел себя окруженным всеми жителями деревни -- мужчинами, женщинами и детьми. Все они, привлеченные шумом, собрались на площади. Победный крик ликования и радости, что пойман такой знаменитый и ненавистный человек, произвел шум, в десять раз сильнее того, который до сих пор оглушал пленных.

В самом деле, это был Стакполь -- Ральф Стакполь, раб прекрасной дамы, которой он своими удивительными неудачами доставлял только несчастья, тогда как изо всех сил старался спасти ее!..

И на этот раз он опять принес узы рабства себе и своим товарищам. Потом рассказывал он, что для того проник в загон, чтобы в точности выполнить указания Натана. Он выбрал четырех лучших в табуне лошадей, и ему, при его необыкновенной ловкости, стоило небольшого труда накинуть на них недоуздки.

Если бы он удовольствовался этой добычей, то мог бы удалиться с выгона, не опасаясь, что его заметят. Но вид превосходных сорока лошадей, этих милых, прекрасных созданий, как он их сам называл, подал ему несчастную мысль увести весь табун из загона, чтобы обрадовать даму доставшимся им богатством.

Раз задумав это, он быстро решился исполнить все до конца. Как раньше Натан, он снял свой кожаный сюртук, разрезал его на ремни, быстро связал недоуздки, перекинул их на полдюжины лучших лошадей и поспешил с ними, а также с четырьмя пойманными раньше, прочь, не сомневаясь ни на минуту, что весь оставшийся табун последует за ними добровольно. Выезжая из загона, он направился к месту, назначенному для свидания. Однако стадо не имело ни малейшей охоты следовать в этом направлении. Произошла моментальная борьба между Ральфом и украденными лошадьми, и через несколько минут все закончилось тем, что весь табун ринулся к центру деревни. Лошадям не только удалось добраться туда, они принесли на себе и несчастного Ральфа, который напрасно старался направить их назад. Бурный конский поток уносил его вперед, и он не смог ему противостоять.

Таким образом, капитан конокрадов попался в западню, которую он сам себе устроил, как это случается со многими, и мысль, что он своим безграничным легкомыслием сделал несчастными всех своих союзников, мучила его несказанно. Его притащили к костру и стали громко глумиться над ним. Но индейцы, еще не пришедшие в себя после пиршества и опьяненные такой легкой новой победой, вскоре перестали его мучить и решили, к радости своих соплеменников, на следующее утро заставить его хорошенько побегать сквозь строй.

После этого единогласного решения он был точно так же, как Натан и Роланд, связан. Всех их посадили в отдельные хижины под строжайшим караулом.

Через час деревня затихла, как будто в ней не произошло ничего особенного. Потом Аведь Доэ и Ричард Бракслей пришли в свое жилище. Ричарда Бракслея нашли и освободили из неожиданного плена товарищи по оружию, когда Эдиту снова принесли в ту хижину, которую она незадолго до этого покинула. Войдя в жилище Доэ, Бракслей сразу рассказал ему, что у него похитили завещание, на которое он возлагал так много корыстных надежд. Его испуг и замешательство при внезапном нападении Натана были так велики, что он вовсе не заметил, как квакер вытащил у него из кармана документ. Доэ же, напротив, у которого теперь, как мы знаем, находилось завещание, кажется, не собирался отдать его добровольно. Он уже строил план, как самому воспользоваться им. Поэтому он притворно утешал своего товарища, говоря, что он мог и случайно потерять документ, уверял, что завещание, без сомнения, найдется на другое утро, так как исписанная бумага, будь она самого серьезного содержания, не имеет для индейцев ни малейшего значения.

Бракслей, которому такие доводы показались вероятными, успокоился. Его, однако, чрезвычайно занимало, откуда мог вдруг взяться капитан Форрестер, которого он считал давно уже убитым. Но и тут Доэ его утешал, уверяя, что Роланда можно и теперь считать умершим, как будто двадцать пуль пронзили ему грудь.

-- Он в руках Черного Коршуна, Ричард, -- сказал он со злостью, -- и если мы сами не спасем его, то его сожгут. Это так же верно, как то, что мы когда-то будем в аду.

-- Мы, Авель Доэ? -- подхватил смеясь Бракслей. -- В этом мы должны быть уверены! Однако, кто знает, куда еще занесет вас ветер. Еще недавно вы испытывали укоры совести, думая, что молодой человек погиб, и теперь, когда, как вы говорите, участь его решена, вас это ничуть не беспокоит...

-- Так-то оно так, но ведь есть разница между тем и этим разом, -- возразил Доэ. -- Когда Пианкишав его жег, или, скорее, я думал, что он это сделает, я, я один был виновен в его несчастье. Я подстроил ему этот костер. Но теперь дело обстоит иначе. Он сам пришел сюда, индейцы поймали его и теперь могут сжечь, если им охота. Я до этого не касаюсь, потому что не я заманил его сюда. В этом-то обстоятельстве, дорогой Бракслей, и заключается разница, и значительная разница.

Такое объяснение Доэ было достаточно для недоверчивого товарища. Поговорив еще немного, оба злодея отправились на покой и спали до утра.


## Глава двадцатая. Авель Доэ


На следующий день индейцы, как заметили пленные, вели себя особенно оживленно и шумно. С восхода солнца до полудня слышны были по временам ружейные выстрелы, которые раздавались в отдаленных концах деревни, а вслед за ними гремело пронзительное "ура". Казалось, все в деревне -- и мужчины, и женщины, и дети -- присоединялись к этим радостным крикам. Шум все усиливался, что говорило о том, что индейцы не прочь во второй раз отпраздновать победу, устроить торжество, подобно вчерашнему, а значит, предаться безумному пьянству.

В это время Роланд Форрестер лежал связанный в хижине под стражей двух старых и свирепых воинов. Обязанность их, по-видимому, тяготила: иногда они даже покидали жилище, хотя не более чем на несколько минут. Потом они снова усаживались рядом с пленным и глумились над ним на непонятном ему языке. Он же, погруженный в горькие думы, жестоко обманутый в своей последней надежде, казалось, был равнодушен к своей судьбе, которая всецело находилась в руках врагов. Целый день лежал он на голой земле и каждую минуту ожидал появления толпы индейцев. Он был уверен, что они должны прийти за ним и увести его на мучения, которые были жребием всех пленных.

Однако проходил час за часом, а его одиночество не было нарушено никем, кроме двух старых сторожей. Только под вечер, когда стало смеркаться, увидел он еще одного человека. Телия Доэ, дрожа, прокралась в хижину, принесла пленному еду и при этом была так грустна, что Роланд не мог этого не заметить. Сначала он подумал, что это происходило от стыда и раскаяния, так как Телия тоже была повинна в том, что он попал в плен. Но потом он отбросил такие мысли и понял, что Телия старалась отвести от него опасность. Появление Телии пробудило в нем воспоминания о сестре. Он спросил о ней, но едва Телия открыла рот, чтобы ответить Роланду, как один из старых индейцев грозно подошел к ней, схватил за руку и вытолкнул ее за дверь хижины.

Роланд остался предоставленным своей собственной судьбе.

Когда настала ночь, он услышал чьи-то шаги у шатра и вслед за этим короткий разговор между пришедшим и сторожами. Вскоре сторожа покинули хижину. Пришедший подошел к огню, и Роланд узнал в нем Авеля Доэ, черты лица которого он запомнил на всю жизнь. Он устремил суровый взор на пленного, не произнося ни слова, пока, наконец, Роланд сам не прервал томительного молчания. Хотя Роланд и старался быть равнодушным, но сам вид этого человека вызывал в его душе бурю гнева и ярости. Потому что все злодеяния происходили при помощи такого сообщника, как Авель Доэ. С его помощью Бракслею удалось осуществить все его низменные планы. Кровь закипала в жилах Роланда, когда он смотрел на Доэ, и он сделал несколько отчаянных и совершенно бесполезных, попыток освободиться от пут и накинуться на обманщика.

-- Подлец! -- крикнул Роланд Доэ, увидев, что все его усилия освободиться от уз тщетны. -- Подлый, недостойный плут! Ты осмеливаешься еще являться сюда, чтобы хвалиться своими отвратительными преступлениями. Подлый, несчастный, низкий плут!

-- Это верно, капитан! -- согласился Авель Доэ, кивая головой в знак согласия. -- Вы дали мне верное имя, которое мне вполне подходит. Плут -- это именно такое слово, чтобы с него начать; но оно будет еще и последним словом, чтобы им закончить. Посмотрим, чем кончится дело.

-- Прочь, несчастный! -- закричал Роланд, полный гнева. -- Не томи меня своим присутствием. Все равно мне нечего тебе сказать, кроме того, что я призываю на тебя проклятия с неба!

-- И это я нахожу справедливым, -- отвечал хладнокровно Авель Доэ, -- я согласен, что до некоторой степени заслужил его. Но при этом всему есть конец, даже и проклятию, и, может быть, если вы спокойно выслушаете меня, вы обратите свое проклятие в благословение. Пословица говорит: сегодня друг, а завтра враг. Поверните-ка ее и, может быть, выйдет верно, в том отношении, что я сегодня пришел к вам совсем не как ожесточенный, упрямый враг. Я хочу держать перед вами мирную речь, хочу зарыть секиру и курить с вами трубку мира. Таково мое намерение и его не отменит даже ваше проклятие. Можете клясть сколько хотите, я вам в этом не мешаю. Но и не уйду. Я пришел, чтобы заключить условие, и, если вы выслушаете мои предложения, то, надеюсь, не будете так сердиты на меня, как до сих пор. Но прежде чем мы начнем говорить о деле, скажите мне, каким образом вы освободились от старого Пианкишава и его спутников?

-- Если вы хотите сделать мне предложение, -- ответил Роланд, стараясь немного смягчить свой гнев, -- то говорите кратко и прямо, что вам нужно, и не утруждайте меня излишними вопросами.

-- Ну, ну, не так горячо, сударь, -- ответил на это хладнокровно Доэ. -- На вежливый вопрос, думаю я, должен быть и вежливый ответ. Если вы кололи старого плута и его спутников, вам нечего бояться сказать мне об этом: я ничего худого о вас не подумаю. Не так-то легко убить пленнику индейцев, которые связали его крепкими ремнями. Но я предполагаю, что разбойники были пьяны: индейцы всегда будут индейцами и никогда себе не изменят. А вы напали на них и заплатили им долг сполна, как индейцы этого заслуживали. Если вы это сделали, то доставили мне тем большое удовольствие, ведь это я предал вас в их руки, и это мучило, сильно мучило меня: я знал, что плуты сожгут вас, как охапку дров, если вы от них не сбежите. Но с вашей стороны глупо было нас преследовать. Впрочем, об этом я промолчу. Что делать? Прошлого не воротишь... Скажите мне только: где нашли вы этого молодца, который одет индейцем и едва было не утащил вашу сестру? Индейцу уверяют, будто он великий колдун; я же никогда не слыхал о колдуне среди белых, пока находился среди них, поэтому я не верю этой выдумке. И очень хотел бы узнать, в чем дело. Заметьте, я ставлю вам вежливый вопрос и нет у меня никакой задней мысли. Никто не может объяснить, кто этот малый, и Ральф Стакполь, которого я тоже спрашивал о нем, никогда в жизни не видел этого человека.

-- Если вы хотите, чтобы я отвечал на ваши вопросы, то сначала должны ответить на мои, -- сказал Роланд. -- Итак, какая судьба ожидает человека, о котором вы только что говорили?

-- Я думаю, сожжение, -- ответил Доэ. -- Однако это зависит еще от настроения Венонги, старого Черного Коршуна. Если этот человек объяснит то, чего не мог открыть ни один индейский колдун, то старый предводитель накормит его, пожалуй, самым лакомым блюдом и сделает своим собственным колдуном. Он как раз занят переговорами с ним.

-- А что сделают с Ральфом Стакполем? -- спросил еще Роланд.

-- Тот, без сомнения, будет сожжен, -- прозвучал ответ. -- Они только ждут возвращения уехавших воинов, и потом малый будет предан огню живым, как полено.

-- А мне? И мне предстоит та же участь?

-- Да, вероятно. И в этом тоже нельзя сомневаться, -- ответил Доэ и в глазах его блеснули зловещие огоньки. -- Некоторые индейцы, правда, хорошо отзываются о вас; вы достаточно храбры и могли бы быть приняты в их племя. Но большинство диких настаивает, чтобы вы были сожжены, и вы будете сожжены, если...

-- Стой, еще один вопрос, -- прервал поспешно Роланд каркающего ворона. -- Какая судьба ожидает мою бедную сестру?

-- О! Что касается ее, то вы можете быть совершенно спокойны, по крайней мере, относительно сожжения. Мы не за тем поймали ее, чтобы изжарить. Ей не грозит опасность; есть человек, который принял ее под свое покровительство.

-- Да! Этот человек не кто иной, как Ричард Бракслей, злейший и гнуснейший негодяй, который когда-либо зачумлял прекрасную землю своим дыханием. -- А вы?.. Как вы могли доверить девушку такому негодяю?

-- А почему же нет? -- холодно возразил Доэ, -- Он хочет жениться на ней, чтобы завладеть землями, которые остались после вашего дяди и которые, собственно, принадлежат вам и вашей сестре. Видите, вот почему мы поджидали вас у Соленой реки и старались захватить вас.

-- Вы сознаетесь, значит, -- сказал Роланд с гневным упреком, -- сознаетесь, что вы продались этому негодяю... Несчастный! Как мог ты из-за денег разрушить счастье моей сестры и уничтожить мою жизнь?

-- Очень просто, потому что я сущий негодяй, -- послышался ответ Доэ. -- Но не станем тратить на это слова. Все равно ведь я согласен с вами. Когда-то я был честным человеком, капитан, да... Но тогда были лучшие времена! Теперь же я негодяй до мозга костей. Не смотрите же так, как будто вы удивлены этим. Вы услышите от меня нечто такое, что еще более поразит вас. Сперва ответьте мне на вопрос: хотите вы уйти из индейской деревни и избежать костра, который обратил бы в пепел ваши крепкие кости?

-- Хочу ли я быть свободным? Бессмысленный вопрос?

-- Ну так что же, капитан, если вы так страстно желаете быть свободным, то я как раз тот человек, который вам в этом поможет. Я готов освободить вас и избавить от смерти... Ведь только подумайте: попасть в костер! Но прежде между нами должен быть заключен торг. Я поставлю вам довольно легкие условия, -- легкие в том плане, что вы теперь без того совсем погибли.

-- Ну, говорите! Если я в состоянии выполнить эти условия, то вы можете рассчитывать на мое согласие.

-- Капитан, -- продолжал Доэ, -- я должен вам теперь сказать, что я куда еще более плут, чем вы полагаете. Уверяю вас, ровно шестнадцать лет стремлюсь я к тому, чтобы отнять у вас имение вашего дяди. Прежде чем пришел этот Бракслей, я был честным человеком. Только когда он сказал мне: "Убери эту девушку, которая должна со временем унаследовать имение майора, и я устрою твое счастье", -- только тогда, говорю я, стал я мошенником.

-- Это вы, значит, убили бедное дитя? -- вскричал Роланд.

-- Убил? Нет! -- возразил Доэ. -- Речь шла только о том, чтобы спрятать девочку, и мы убрали ее в дальний угол, потом сожгли хижину и распространили слух, будто дитя погибло в пламени. Потом я отправился на индейскую границу, где меня никто не знал, принял другое имя и выдавал украденное дитя за свою дочь.

-- За вашу дочь? -- воскликнул удивленно Роланд. -- Значит, Телия -- настоящая наследница моего дяди?

-- А если бы она и была ею, так что ж из этого? Едва ли вы могли бы помочь ей восстановить ее права!

-- О, клянусь, я помог бы ей, если бы знал! -- возразил Роланд.

-- Это я только и хотел знать, -- пробормотал Доэ. -- Да, да, в этом и есть разница между мошенником и честным человеком. Нет лучшей девушки на свете, капитан, чем Телия, -- продолжал Доэ. -- Вы этого не знаете. Но это боязливое дитя, которое пугается даже собственной тени, храбро жертвовало собой, чтобы освободить вас из плена; ночью, когда вы спали в палатке полковника Бруце, а мы у брода поджидали вас, она плакала, просила, умоляла, угрожала даже рассказать всю историю о засаде вам и полковнику Бруце, пока я не направился к ней с топором. Тогда она испугалась и поклялась мне, что будет молчать. Когда же она потом последовала за вами в лес, она ни о чем больше не мечтала, как перехитрить нас, а вас спасти, причем она провела вас к старому броду, где у нас не было и засады, и, наверное, ей все хорошо удалось бы, если бы ваше упрямство не помогло нам. При этом я не солгу, сказав, что Телия вовсе не наследница майора, а моя дочь. Первая же заболела и умерла через год после того, как была похищена нами. Итак, не помогли нам ни наша ложь, ни воровство и поджог, ничто... Правда, дитя и без того умерло бы. Капитан, я рассказываю вам всю эту длинную историю откровенно. Но дело в том, что я ничего не приобрел, впал в нужду и, наконец, должен был сделаться несчастным индейцем. Полковник Бруце взял мою дочь к себе, и это было очень хорошо с его стороны; но меня мучит, что всякий насмехается над нею и презирает ее из-за мошенника-отца. Все это должно перемениться, капитан, потому что я ее люблю, она мое дитя.

Авель Доэ помолчал некоторое время, потом продолжал:

-- Видите, капитан, судьба бедного ребенка все беспокоила меня и наконец я пошел к Бракслею, чтобы поговорить с ним об этом. Тот сказал, что он женится на девушке, и она будет наследницей майора! Причем мы выдадим ее за умершего ребенка. Все это было бы хорошо, если бы я не боялся доверить плуту свою дочь. Тогда мы придумали другой план: когда ваш дядя умер, Ричард послал за мной и плутни наши начались. Сперва мы хотели...

-- Меня убить! -- вскричал Роланд, слушавший с напряженным вниманием рассказ Авеля.

-- Нет... по крайней мере, не собственными руками... -- возразил Доэ. -- Все же мы хотели убрать вас куда-нибудь подальше, чтобы вы не стояли у нас на дороге и никогда не вернулись бы сюда. Бракслей должен был тогда жениться на вашей сестре и по второму завещанию вашего дяди вступить в права наследования -- по тому именно завещанию, про которое он утверждал, будто ваш дядя его уничтожил.

-- Ну и что же? Завещание еще у него? -- спросил Роланд.

-- Нет, оно теперь в лучших руках, -- ответил Доэ и вытащил документ из бокового кармана. -- Вот, читайте. Все его состояние завещано вам и Эдите и должно быть разделено между вами, как вы захотите. Читайте его сами.

Роланд поспешно поднялся и при первом взгляде на завещание убедился, что Доэ верно передал его содержание. Оно было написано рукой его дяди и составлено умно и вразумительно. Особенно порадовало Роланда то, что дядя, казалось, вовсе не сердился на него, хотя Роланд, как мы знаем, тайно покинул его дом, жаждая воинской славы.

-- Это, действительно, ценная находка, -- сказал Роланд, глубоко взволнованный. -- Освободите меня из плена, спасите мою сестру и других пленников, -- и лучшая муза во владениях моего дяди будет вам наградой. Да, вы можете сами назначить условия себе и своей дочери.

-- Да, именно в условиях и заключается все дело, -- сказал Доэ и задумчиво положил завещание к себе в карман. -- О них мы должны поговорить детально, чтобы не случилось какой ошибки. Но прежде чем я выскажу условия, знайте, капитан, что вы будете жариться на огне у индейцев, и это так же верно, как и то, что вы сейчас греетесь у этого костра. У вас нет выбора... вовсе нет... вы должны это знать.

-- Говорите же ваши условия скорее, -- сказал нетерпеливо Роланд, -- я думаю, что мы недолго будем торговаться.

Однако Доэ не торопился исполнить желание пленного.

-- Так вот, капитан, -- сказал он после минутного молчания, -- вы ведь знаете, кто такие мы с Бракслеем. И я должен ему помогать. Вот вам условия: во-первых, вы должны половину имения отдать моей Телии, чтобы она была полностью обеспечена в будущем и чтобы никто не смел бы более колоть ей глаза, что ее отец индеец, а во-вторых, ваша сестра должна выйти за Бракслея, а с ней перейдет к нему и другая половина наследства. Вот мои условия и знайте, что я ни на мизинец не отступлю от них.

Роланд сидел некоторое время молча, ошеломленный.

-- Что? -- вскричал он наконец. -- Вы требуете, чтобы я этому негодяю отдал свою сестру? Никогда! Лучше мне увидеть ее умирающей на моих глазах, чем нанести ей такой позор, такое страдание. Берите половину нашего наследства, берите все, но этого не требуйте от меня!

-- Я должен настаивать на этом, капитан, -- возразил Доэ. -- Если я обману Бракслея, то его месть падет на меня. Он -- закоренелый негодяй и знает, чем может нанести смертельную рану. Он сживет тогда мою дочь со свету, а этому-то я и должен помешать, потому что я люблю Телию; люблю больше жизни.

-- Но моя сестра... никогда, никогда! -- закричал Роланд. -- Вы безумный человек! Назначайте другие условия, берите наследство майора, хоть все целиком, только...

-- Ничего более! Я сказал вам свои условия и повторяю, ни на волос не отступлю от них. Итак, решайте скорее -- согласны вы или не согласны!

-- Не согласен! -- ответил Роланд твердо. -- Лучше смерть, чем такой позор!

-- Хорошо, будь что будет! -- сказал Авель Доэ. -- Своим отказом вы ничему не препятствуете. Эдита силой будет отдана Бракслею, а я... я буду спасен от сетей этого злодея. Не говорите же, капитан, что я ввел вас в погибель. Не вините меня, пеняйте на самого себя. Я хотел освободить вас. Вы не можете не согласиться с этим!

Сказав это, полный мрачной решимости, Авель Доэ встал и покинул хижину, не обращая внимания на слова Роланда, который еще раз заклинал его взять наследство дяди и за эту цену освободить его и остальных пленных. Едва Авель удалился, как оба индейца снова вошли в комнату и провели подле Роланда ночь в полном молчании. А он весь отдался думам о своем безвыходном положении и тоске по своей загубленной сестре.


## Глава двадцать первая. Черный Коршун


А что же другие товарищи Роланда? В то время как его посетил Авель, в хижине Венонги произошло приключение, в котором одному из товарищей Роланда по несчастью приходилось разыгрывать важную роль. В этой хижине держали Натана, несчастную жертву не столько своей смелости, сколько чрезмерного усердия своих неосторожных помощников. Только несколько минут тому назад он был приведен сюда, после того как прошлую ночь и весь день он провел в менее почетном заключении.

Его необыкновенный вид, который делал его столь похожим на индейского фигляра, произвел сильное впечатление на его врагов, склонных к суеверию. Этому помог и случившийся с Натаном припадок. Несчастный упал на землю в страшных конвульсиях, а дикари думали, что их пленник бесноватый и что могучий бес вселился в его тело. Когда припадок закончился, Натан, как и другие товарищи, был связан ремнями и отправлен под строгим надзором; однако ему оказывали до некоторой степени милость и даже почтение, веря в его сверхъестественную силу.

На другой день индейцы толпами теснились у хижины, где содержался Натан. Некоторые приходили, чтобы поглазеть на него, другие -- чтобы задать вопросы о тайнах будущего, а менее легковерные старались разгадать загадку его появления, прежде чем поверить в его сверхъестественный дар. К последним принадлежал Авель Доэ и некоторые старые опытные индейцы, которые забрасывали пленного вопросами.

Но все это не производило на Натана ни малейшего впечатления. Мнимым колдуном как будто овладел бес молчания, и он не обращал внимания ни на индейцев, ни на отца Телии. Он сидел пред ними равнодушный и молчаливый.

Авель Доэ уже до этого пытался узнать о Натане у пленника, Ральфа Стакполя; но Ральф из осторожности клялся, что видит этого человека впервые. Он также утверждал, что не знает ни капитана Роланда, что он не причастен к краже лошадей, а всю вину брал на себя, уверяя, что сделал это ради собственного удовольствия и что никто ему ни в чем не помогал. Одним словом, от него ничего нельзя было добиться толком, и индейцы еще больше предались суеверному страху.

С наступлением ночи Натана привели в хижину Венонги, где предводитель, окруженный знатными, опытными воинами, держал перед ним речь на ломаном английском языке и все повторял, что он, Венонга, великий предводитель, а пленник -- великий знахарь. Под конец он выразил желание, чтобы знахарь своим колдовством вызвал Дшибеннёнозе, тайного убийцу его соплеменников, для того, чтобы он, предводитель, не боящийся ни воинов, ни чертей, мог сразиться с ним, как с человеком, и убить его. Натан выслушал и эту речь, не проявляя к ней ни малейшего интереса. Дикари уже стали отчаиваться, что могут заставить пленного выполнить их волю, но все-таки надеялись, что со временем он смягчится и уступит их просьбам. Они оставили его, осмотрев предварительно ремни, которыми он был связан, и убедившись, что узлы крепко затянуты и уйти он не может, поставили ему пищу и питье, также полагая, что он, если он колдун, может принять пищу со связанными руками.

Как только Натан остался один, от его напускного равнодушия не осталось и следа. Еще шаги удалявшихся дикарей слышались в кустах, а Натан уже вскочил на ноги и осмотрел все помещение, скудно освещенное тлевшим на земле огоньком. Все здесь было по-прежнему: кучи шкур в углу и разные хозяйственные принадлежности по стенам. Однако он заметил, что на стенах уже не было оружия, которое висело раньше, пока здесь находилась Эдита. Убедившись, что никто за ним не следит из темноты, он начал пробовать, крепки ли ремни, которыми были связаны его руки; но они не поддались его усилиям. Передохнув, он еще раз собрался с силами, и еще, и еще раз попытался разорвать ремни, но, увы, напрасно. Наконец, убедившись, что из оков вырваться невозможно, усталый, он облокотился на кожи и задумался.

Вдруг в одном из углов шатра, снаружи, послышался слабый визг, что-то зашуршало и заскреблось о стенку, словно какое-то животное пыталось пробраться в хижину. Натан вскочил... и как-то дико заблестели его глаза: он догадался, что это за животное, явившееся утешить его.

-- Милая моя собачка! -- прошептал он тихо: -- докажи теперь, какая ты умная собачка.

Визг прекратился, но царапание и шорох продолжались еще несколько минут непрерывно и, наконец, из-под стены, из шкур показался маленький Петр, этот верный, преданный и до сих пор неразлучный спутник Натана.

-- Я не могу тебя обнять, -- сказал связанный и беспомощный пленник, когда маленький Петр подбежал к нему, уперся лапами в его колени и пристально смотрел ему в глаза. -- Да, Петр, я не могу тебя обнять, а как бы я этого хотел! Но ты видишь, индейцы так крепко связали меня, что я даже не могу пошевелить рукой. Однако, Петр, я знаю: где ты, там есть и надежда. Скорее, -- добавил он, подставляя ему свои связанные на спине руки, -- скорей! У тебя острые зубы и ты ими ловко справляешься. Освободи же меня! Грызи, грызи ремни!

Умная собака, казалось, понимала каждое слово хозяина. Не медля она принялась грызть ремни, стягивавшие суставы рук Натана; а Натан все время подбадривал свою ученую собачку, тихим голосом лаская и поощряя ее.

-- Один раз ты уже перегрыз ремни на мне, -- говорил Натан, -- помнишь, в ту ночь, когда четверо краснокожих связали меня и уже готовили для меня костер? Да, да, ты сделал это, маленький Петр, пока негодяи спали крепким сном. Грызи же и теперь, не бойся, если зацепишь мне руку зубами. Я прощу тебе это, даже если ты прокусишь до костей. Вот так, так, живей! Скоро, скоро твой хозяин будет на свободе!

Так подбадривал и торопил Натан свою собачку, которая продолжала свою работу. Потом Натан напряг мускулы, чтобы помочь маленькому Петру. Сильным движением натянул он ремни, и вдруг они затрещали, как будто в них надорвались волокна.

-- Ну, Петр, грызи, дергай, сколько можешь! -- вскричал Натан. -- Ну, Петр, еще немножко... Да, скоро мы опять будем свободно бродить по лесам!

Но Петр, до тех пор так усердно работавший, вдруг перестал грызть ремни и стал тихо повизгивать.

В ту же минуту Натан услышал шум приближавшихся к хижине шагов.

-- Да, Петр, правильно. Краснокожие приближаются к нам! Ну, иди, иди! Потом ты закончишь свою работу!

Собака послушалась приказания своего хозяина: он быстро юркнул под кожи, разбросанные на полу, и исчез из виду. Даже Натан не знал, ушла ли собака или только спряталась в углу. Шаги между тем приблизились к двери. Пленник тотчас же бросился на спину, положил голову на кожи и устремил взгляд на циновки, которые закрывали вход в жилище. Вот кто-то раздвинул их, и в ту самую минуту вошел предводитель Венонга, вошел медленно и с достоинством опытного воина. Он нес в руках оружие, как будто приготовился к бою. Его свирепое лицо с одной стороны было выкрашено ярко-красной краской, с другой -- черной. На его кушаке блестел длинный нож для скальпирования, а в руке сверкал топор, весь -- и рукоятка и клинок -- из шлифованной стали.

В таком вооружении подошел он к пленнику. Глаза его горели бешеным огнем, как будто он собирался одним ударом топора разрубить Натана. Сразу было видно, что он исполнен гнева. Но вскоре выяснилось, что кровавых намерений он еще не имел. Он остановился в трех-четырех шагах от пленного и устремил на него взгляд. Кровь застыла в жилах Натана от этого дикого взора. Потом протянул руку с топором, но не для того, чтобы убить пленного, а для того, чтобы принять еще более угрожающую позу и чтобы еще грознее казалась речь, которую он стал произносить.

-- Я -- Венонга! -- закричал он по-индейски. -- Я Венонга, великий предводитель шавниев. Я воевал с белыми и пил их кровь! Они дрожат, когда услышат мой голос! Когда дикари их бичуют, они бегают перед костром, как собаки! Никто никогда не мог устоять перед Венонгой! Венонга победил своих врагов и убил их! Никогда не боялся Венонга белых... Зачем же ему теперь бояться белого? Где Дшибеннёнозе? Где пагуба моего племени! Где вопль моего народа? Он убивает моих воинов, он в темноте ползет по их телам, но он боится одного предводителя и не осмеливается предстать перед ним. Кто же я? Собака? Дикарки и дети проклинают меня, когда я прохожу мимо них; они называют меня убийцей их отцов и мужей; они уверяют, что я нагнал на них белого дьявола; они кричат: если Венонга храбрый предводитель, он должен извести проклятие их племени! И я, я -- Венонга, я человек, который ничего не боится, я хочу найти Дшибеннёнозе. Но Дшибеннёнозе -- трус. Он прокрадывается в темноте, убивает воинов, когда они спят, и боится сразиться с храбрым предводителем! Мой брат -- колдун, он белый, он знает, как найти белого дьявола. Пусть брат заговорит со мной. Пусть он откроет, где мне найти Дшибеннёнозе, и он станет сыном великого предводителя, потому что Венонга примет его в сыновья, и он станет шавнием!

-- А! Наконец-то Венонга чувствует, что навлек проклятье на свой народ! -- воскликнул Натан.

Это были первые слова, которые он произнес во время своего плена, и старый Венонга был немало удивлен, услышав их. У Натана же на лице появилась насмешливая улыбка. Он произнес эти слова на языке шавниев так правильно и так бойко, что Венонга уже только это показалось чудом, и он еще более убедился в том, что перед ним колдун. Он отступил и боязливо осмотрелся, как будто пленник уже вызвал духа.

-- Я слышал голос мертвых, -- воскликнул он. -- Мой брат -- большой колдун, а я великий предводитель и не боюсь ничего.

-- Предводитель лжет мне, -- возразил Натан, который, раз уже начал говорить, не хотел более молчать. -- Не существует такого белого дьявола, который бы наносил вред шавниям.

-- Я старый человек и говорю правду, -- продолжал Венонга не без гордости. -- Знай, у меня были сыновья и внуки, были молодые воины, еще мальчики, они также должны были вскоре отправиться на войну... Где же они? Дшибеннёнозе был в моей деревне, в моем жилище. Никто из них не остался жив: Дшибеннёнозе их всех убил!

-- Да! -- воскликнул пленник, и глаза его сверкнули. -- Да, они пали от его руки! Никто не был помилован, потому что они были из семьи Венонги.

-- Венонга -- великий предводитель! -- вскричал Черный Коршун. -- У меня теперь нет детей, но он отнял также детей и у белых!

-- Да, у белых! Отнял и сына у доброго отца -- у мирного квакера, которого шавнии называли Онваес, -- сказал Натан.

Венонга пошатнулся, словно громом пораженный, и диким взглядом уставился на пленника.

-- Мой брат -- великий колдун! -- воскликнул он. -- Он знает все и говорит правду. Венонга великий предводитель: он снял скальп с квакера.

-- И с его жены и детей! -- добавил Натан громовым голосом, бросая на предводителя гневные взгляды. -- Никого из них ты не пощадил! Ты убил их всех! А он, несчастный супруг и отец, был другом шавниев, другом Венонги!

-- Белые -- собаки и разбойники! -- возразил предводитель. -- Квакер был мой брат, но я убил его потому, что я люблю кровь белых. Мой народ горевал о квакере, но я... я воин! Я не раскаиваюсь в этом и не боюсь ничего!

Натан взглянул туда, куда с торжеством указал предводитель: там он увидел скальп и кудри, которые когда-то украшали головки невинных детей. Он задрожал всем телом, в глазах у него помутилось, и в каком-то судорожном припадке он бессильно откинулся на кожи.

-- Мой брат великий колдун! -- продолжал Венонга. -- Он должен указать мне Дшибеннёнозе! Или же он умрет.

-- Предводитель лжет! -- вскричал Натан насмешливо: -- Он боится Дшибеннёнозе и только хвастается перед пленником.

-- Я -- предводитель и великий воин! Я буду сражаться с защитником белых! Укажи мне Дшибеннёнозе!

-- А вот когда ты можешь увидеть его!.. -- крикнул Натан с необыкновенной живостью: -- Разруби мои оковы, и я приведу тебе Дшибеннёнозе!

Сказав это, Натан протянул ему свои ноги, чтобы Венонга одним ударом топора мог освободить его от уз. Венонга, однако, медлил из привычной осторожности и предусмотрительности.

-- Ха! -- крикнул Натан с той же насмешкой. -- Предводитель хочет поразить Дшибеннёнозе и боится безоружного пленного.

Насмешка подействовала. Топор упал и разрубил ремни. Натан подставил руки, но Венонга вновь помедлил.

-- Предводитель увидит Дшибеннёнозе! -- вскричал Натан, и последние ремни распались.

Пленник обернулся и, устремив дикие, огненные взгляды на Венонгу, пронзительно засмеялся и подвинулся к нему на шаг ближе.

-- Вот, смотри! -- громко закричал он. -- Твоя воля исполнена! Я губитель твоего народа! Это я принес несчастье тебе и твоей семье!

И, прежде чем пораженный неожиданностью Венонга успел прийти в себя, Натан, как голодный волк, кинулся на него с бешенством, схватил его одной рукой за горло, другой вырвал у него стальной топор, бросил врага на землю и, не выпуская его из мощной руки, с такой силой нанес ему удар топором, что кровь потоком хлынула из разрубленного черепа. Еще удар -- и Венонги уже не было в живых...

Точно так несколько лет тому назад сам он с нечеловеческой свирепостью погубил жену и детей Натана.

-- Умри, собака! -- крикнул ему теперь Натан. -- На-конец-то, наконец ты в моей власти!.. Да, ты умрешь!

И еще один удар нанес он врагу; потом вонзил топор ему в грудь, сорвал с его пояса нож для скальпирования и быстро, одним надрезом отделил кожу от головы индейца. Затем он сделал крестообразный надрез на груди -- знак страшного Дшибеннёнозе. Потом он с тоской посмотрел на скальпы, локоны и волосы своих собственных детей, убитых Венонгой, и, содрогнувшись, поспешно бросился к. двери хижины и ушел из деревни. Но в каком-то безумном, диком возбуждении не удержался он, чтобы не испустить пронзительного крика, который возвещал об исполнении давно желанной и наконец удовлетворенной мести. Крик этот, пронзивший тишину ночи, разбудил не одного воина и не одну мать. Но подобные звуки были так привычны для деревни, что беспокойство вскоре улеглось: женщины и воины снова погрузились в сон, а тело их предводителя остывало в собственном жилище, на голой земле, незамеченное и неотомщенное.


## Глава двадцать вторая. Нападение


Роланд ночью спал беспокойно. Проснулся он рано утром от страшного шума, поднявшегося в деревне. Сперва послышался долгий, пронзительный, зловещий женский крик; ему в ответ раздался дикий мужской, а на этот отозвались и повторялись вновь и вновь другие голоса, пока они не слились в единый вопль ужаса и отчаяния.

Пленник, ничего не понимая и не имея возможности разузнать, что случилось, поглядел на своих сторожей. Те тревожно вскочили при первом звуке, схватившись за оружие и глядя друг на друга в растерянности и в каком-то напряженном ожидании. Крик повторился... Сотня голосов завыла, и воины бросились вон из хижины, оставив своего пленника в полном недоумении. Роланд напрасно старался что-то угадать. Сначала он подумал, что Том Бруце с отрядом храбрых кентуккийцев явился освободить его и других пленников. Но эту мысль он вскоре отбросил, так как среди всего этого шума, поднятого индейцами, ни разу не раздалось ликующего "ура" и не раздалось ни одного выстрела, возвещающего начало сражения. Прислушавшись, Роланд отметил, что в криках индейцев слышались не только удивление и испуг. В неистовых голосах слышалось бешенство. Чувство ярости вскоре заглушило все другие ощущения у диких.

В эту минуту в хижину неожиданно вошел Авель Доэ, испуганный, бледный.

-- Капитан! -- закричал он, -- они убьют вас... Нельзя более медлить. Соглашайтесь на мои условия, и я сейчас же спасу вам жизнь. Вся деревня в смятении: мужчины, женщины и дети вопиют о крови, и нет человека, который бы остановил их в подобные минуты.

-- Но... что случилось? -- спросил Роланд.

-- Небо и ад разверзлись, -- продолжал Доэ. -- Дшибеннёнозе был в деревне и убил предводителя в его собственном жилище, у собственного очага. Венонга лежит мертвый в своей хижине, он скальпирован, с крестом на груди... Колдун ушел. Наверно, его освободил Дшибеннёнозе, а Венонга уже окоченел. Разве вы не слышите завываний? Дикари жаждут мести, и она постигнет вас! Они убьют, сожгут вас, разорвут на клочки. Это верно! Пройдет всего лишь минута -- они будут здесь, и тогда горе вам!

-- И нет никакого спасения? -- спросил Роланд.

Казалось, кровь застыла у него в жилах, когда он

услышал дикий вой, звучавший все громче и громче.

-- Только одно! -- ответил Доэ. -- Примите мои условия, и я освобожу вас или умру с вами. Ну, говорите же скорей, и я разрублю ваши ремни. Живей, живей! Слышите, воют как волки. Они уже близко. Давайте руки, я разниму ремни... Хотите или нет?

-- Я много отдал бы, чтобы спасти себе жизнь, -- ответил Роланд. -- Но если я могу купить ее только позором и несчастьем Эдиты, то по мне в тысячу раз лучше смерть!

-- Да говорю же вам, вы будете убиты! -- горячился Доэ. -- Они идут, а у меня нет ни малейшей охоты видеть вас заколотым у меня на глазах. Капитан, решайтесь скорее!

-- Я уже сказал вам свое решение и никогда не соглашусь на позор! -- твердо сказал Роланд. -- Никогда, говорю я, никогда!

Доэ все еще надеялся, что капитан согласится на его условия: пока тот говорил, он уже разрезал ремни на его руках, хотел было разрезать и остальные, как вдруг более десятка диких ворвались в хижину, кинулись на Роланда, выли и поднимали свои ножи и топоры, как будто хотели разрубить его на куски. Таково, без сомнения, и было намерение многих из них. Они и сделали бы это, если бы более старые и более выдержанные воины не отстранили их, хотя и не без труда. Поднялся спор, завязалась драка, борьба, подобная борьбе стаи разъяренных собак над раненой смертельно пантерой. Лишь несколько мгновений продолжалась яростная свалка; потом Роланда схватили трое сильных людей и на руках унесли его из хижины. На улице на него набросилась толпа женщин, детей, они кололи его, били палками, что воины едва могли защитить его. Однако к ним на помощь подоспели другие воины и вынесли пленного.

Шум разбудил и Эдиту, которая находилась в хижине Венонги. Крик старухи, жены Венонги, которая первая нашла труп, вызвал общую суматоху. Жители деревни врывались в хижину, в ужасе и смятении громко выли и поднимали такой шум, что мог бы разбудить даже мертвого. Она поднялась со своего ложа и слабая, вся дрожа, свернулась в темном углу хижины, чтобы хоть как-то укрыться от беспощадных существ, которые жаждали ее крови.

Страх ее еще больше усилился, когда в комнату вдруг ворвался человек и, схватив ее, кинулся с нею к двери, а на ее отчаянные мольбы не убивать ее отвечал хорошо знакомым голосом Бракслея:

-- Не бойтесь! Я пришел не за тем, чтобы вас убить, но чтобы спасти. Обезумевшие индейцы убивают теперь всех, только потому что они белые, и мы должны поэтому бежать. Моя лошадь оседлана, леса открыты для всех, и я спасу вас!

Не обращая внимания на сопротивление Эдиты, которая готова была умереть, лишь бы не быть обязанной спасением такому злодею, Бракслей вынес ее из хижины, крепко обхватил руками и подсадил на лошадь, которая, стоя под вязом, дрожала в страхе от производимого шума. Здесь же собралось все население деревни. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть всю эту объятую яростью орду. Даже Бракслей вызывал у Эдиты меньше страха, чем вся краснокожая толпа.

Из хижины стали выходить индейцы, и их вой, менее пронзительный, сменялся часто краткими жалобными возгласами. Они несли кого-то на руках. Сначала Эдита не могла понять, кто это был; но когда они приблизились, она с ужасом увидела индейца с окровавленной и обезображенной головой.

Но самое ужасное было еще впереди. Жена Венонги вдруг выскочила из хижины, держа в руке головешку. Она подбежала к телу мужа, посмотрела на него взглядом тигрицы, у которой только что отобрали детеныша, потом вдруг издала вой и бросила пылавшее полено себе на голову. Волосы ее запылали ярким пламенем. Она побежала на середину площади, подобно фурии, наполняя все кругом криком, на который толпа отвечала не менее диким, ужасным воем.

Когда народ расступился, Эдита увидела площадь. Там находились двое пленных. Их приковали к столбам, привязали руки высоко над головами, а под ноги положили вороха рисовой соломы. То были белые. В одном из них Эдита узнала Ральфа Стакполя, конокрада; в другом же, к своему ужасу, она узнала брата... Да, это был Роланд! Она не ошиблась... Он был привязан к столбу и окружен толпой индейцев, которые с нетерпением ожидали ужасного зрелища, пока жена Венонги стояла на коленях и уже поджигала костер головней.

Вырвавшийся из груди Эдиты жалобный крик при виде этого ужасного зрелища, казалось, тронул бы даже каменные сердца. Но индейцы не знали ни сострадания, ни жалости: они как будто и не слышали этого крика. Сам Бракслей, потрясенный ужасным зрелищем, забыл на минуту о своем злостном намерении. Но скоро пришел в себя, схватил в охапку Эдиту, пришпорил лошадь и пустился в бегство. Никто из индейцев не заметил его, вероятно, еще и потому, что он был одет по-индейски. Даже в эти страшные минуты он успел бросить несколько взглядов на жертву бесстыдного обмана. В это время на площади раздался крик радости: в кучке дров показалось пламя, и видно было, что казнь началась...

Да, началась! Но не за тем, чтобы продолжиться... Еще не стихли в воздухе ликующие возгласы дикарей, которые потрясали воздух и будили эхо в соседних горах, как вдруг раздались выстрелы, по крайней мере, из пятидесяти винтовок. В то же время прогремело "ура", и белые, на лошадях, с шумом ворвались в деревню, производя смятение и всеобщий ужас. Выстрелы повторились, и к площади ринулось около ста всадников на хороших лошадях. Кони были взмылены и едва не падали от усталости. Вслед за ними двигалось вдвое большее число вооруженных пешеходов. Громкими, бодрыми криками отвечали они своему предводителю, ехавшему впереди.

-- Гибель разбойникам! Вперед на собак! -- заревел он громовым голосом на всю площадь.

Индейцы пустились в бегство, ища пристанища и убежища под скалами и кустами. Но едва они приблизились к горе, как и здесь их настиг сильный ружейный залп. Другие бежали в поля и луга. Но и здесь их настиг конный отряд белых. Вскоре оказалось, что деревня Черного Коршуна была осаждена со всех сторон столь многочисленным войском, подобно которому не видывали в индейской области. Только немногим, в том числе и Бракслею, удалось бежать из деревни. Он старался достичь реки, так как надеялся отправиться по ней вплавь.

Между тем, хотя неожиданное появление земляков и подало несчастным пленникам надежду на освобождение, они все еще подвергались опасности быть сожженными на костре. Хотя большинство дикарей и пустились в бегство, однако нашлись и такие, которые вспомнили о пленниках. Жена Венонги, раздувая огонь в горящей куче дров и напуганная криками и стрельбой, взглянула наверх, схватила нож, брошенный в смятении одним из индейцев, и с диким, злобным криком бросилась на Ральфа Стакполя, который был ближе всех к ней. Конокрад постарался, насколько это было возможно, избежать опасного удара. Ноги его не были связаны, и едва старуха, подобно тигрице, бросилась к нему, он ударом ноги в живот отбросил ее в сторону. Без чувств она упала в костер, который сама же разожгла для пленников. Пламя охватило ее, прежде чем она успела подняться. В это же время рослый воин с десятком других, таких, как и он молодцов, размахивая топором, бросился на Форрестера.

Молодой капитан, казалось, совсем растерялся, но как только индейцы собрались нанести ему смертельный удар, какая-то фигура ужасными прыжками перескочила через раненых и убитых и даже через костер, сквозь пылавший огонь. То был мнимый колдун. В левой руке он держал скальп убитого Венонги. Его легко было узнать по перьям, клюву и когтям Черного Коршуна, которые были прикреплены к скальпу. А в правой руке Натана сверкал стальной топор, которым прежде так часто угрожал сам Венонга.

Дикарь, собравшийся нанести Роланду удар, в ужасе отскочил и пустился наутек с громким криком: "Дшибеннёнозе, Дшибеннёнозе!" Другие последовали за ним. Натан же набросился на одного из убегавших индейцев и ударом топора раздробил ему голову. В эту минуту к ним с громким "ура" приблизился отряд конницы. Часть его продолжала преследовать бежавших индейцев, тогда как другие соскочили с лошадей, чтобы освободить пленных. Капитан Форрестер был уже освобожден. Топор Венонги, весь в крови, одним ударом разрубил ремни, и Натан, схватив руку Роланда, горячо пожал ее и вскричал радостно:

-- Видишь, друг! Ты думал, я покинул тебя? Нет, ты ошибся!

-- Ура! Честь и слава старому кровавому Натану! -- закричал другой голос, в котором Роланд узнал голос молодого Тома Бруце.

-- Ура! Да здравствует Кентукки! -- закричал полковник Бруце, соскакивая с лошади рядом с Роландом и крепко пожимая ему руку. -- Вот и мы, капитан! Вот вас уже и вырвали из когтей смерти! Мы поклялись освободить вас или умереть, собрали отряд в тысячу с лишним человек, поспешили сюда, встретили в лесах кровавого Натана, он и рассказал нам о вашем положении. И вот уже мы наголову разбили краснокожих!

Но Роланд все еще не мог прийти в себя от всего случившегося. Казалось, он не понимал ни слова из речи полковника. Но как только он очнулся, первая его мысль была о сестре. Но не успел он спросить о ней, как вдруг Ричард Бруце, младший сын полковника, с громким криком подскочил к ним, радостно бросая шапку в воздух и указывая пальцем на человека позади себя, в котором Роланд, к своему величайшему изумлению, узнал Пардона Фертига. Как быстрый ветер, спешил он сюда и -- о радость! -- на руках его лежала Эдита... В восхищении протягивала она руки к брату, и он одним прыжком очутился рядом с ней и прижал ее к груди.

-- Вот она, капитан! -- радостно крикнул Пардон Фертиг. -- Увидел плута-индейца, убегавшего с ней, выстрелил в него, так что он с лошади упал на землю, посадил девушку перед собой на седло, и вот мы здесь, целы и невредимы!..

-- О! -- произнес Том Бруце слабым голосом и схватил своего отца за руку, указывая на счастливых брата и сестру. -- Вот минута, в которую можно умереть!

-- Умереть, мой мальчик?! -- воскликнул удивленно отец. -- Но ведь ты же не ранен?

-- Я ранен, здесь, у сердца, и я чувствую -- близок мой конец! -- произнес Том. -- Но я только хочу спросить вас, честно ли я исполнил свой долг?

-- Конец? Что ты говоришь, сын мой? -- повторил отец и схватил руку своего сына. Остальные в страхе смотрели на изменившиеся черты Тома. -- Как, Том, мой милый мальчик, что ты говоришь?

-- Нет, теперь уже поздно, -- ответил юноша слабеющим голосом. -- Скажите мне только, отец, исполнил ли я свой долг? Верен ли я был ему?

-- Верен, верен, сын мой! -- успокаивал его полковник, глубоко взволнованный, -- ты исполнил свой долг по отношению ко всем нам...

-- И к Кентукки?

-- И к Кентукки, конечно, -- отвечал отец.

-- Ну, тогда, отец, я умру спокойно. Пусть Ричард заменит вам меня, он добрый малый. И вот еще что, отец...

-- Что же, мой мальчик, говори?

-- Отец, прошу вас, не отпускайте никогда бедного путешественника в леса, не дав ему в проводники надежного человека.

-- Да, Том, ты прав: никогда, никогда больше я этого не сделаю!

-- И еще, отец. Не позволяйте никому насмехаться над кровавым Натаном и не наказывайте очень Ральфа Стакполя, если он украдет у вас лошадь. Он помог мне, когда мы хотели освободить капитана.

-- Пусть крадет, мой мальчик, пусть его! -- говорил старик, утирая украдкой слезу.

И вдруг молодой человек крикнул с сильным напряжением:

-- Ура! Да здравствует Кентукки!

Потом он откинулся назад... Взгляд его потух... Он пожал в последний раз руку отцу и брату и умер. Улыбка радости все еще играла на остывающих губах.


## Глава двадцать третья. Конец


Итак, индейцы были изгнаны из своей деревни и вовсе не выказывали намерения оказывать сопротивление. Но так как они со всех сторон были отрезаны нападающими, и то натыкались на ружейные залпы, то на всадников, скакавших по лугам и полям, они должны были вернуться в деревню, где, доведенные до отчаяния, они, казалось, решились продать свою жизнь за большую цену.

У околицы они наткнулись на отряд всадников и пеших, которые их и изгнали. Индейцы вступили с ними в яростную схватку. Они добрались до площади, где только что умер молодой Том Бруце. Площадь, до тех пор пустовавшая, заполнилась группами людей, которые, спасая свою жизнь и теснимые отрядом, отбивались как могли. Женщины и дети кричали и плакали...

Шум привлек внимание людей, присутствовавших при кончине Тома. Ральф Стакполь тотчас схватил лежавший на земле топор и в утешение или в знак участия сказал глубоко опечаленному отцу:

-- Не отчаивайтесь, полковник. Я принесу вскоре вам один скальп.

Натан перед этим исчез с большинством всадников, прискакавших с полковником на площадь. Очевидно, он был слишком возбужден, чтобы оставаться без дела во время сражения. На площади остались только полковник и его сын Ричард, брат и сестра Форрестер и Пардон Фертиг, который, по старой дружбе, не хотел сразу же расстаться с Роландом. Но общее внимание было отвлечено от покойника, когда сражение разгорелось уже на площади.

-- Теперь не время плакать, -- сказал полковник Бруце, тихо кладя на землю тело усопшего сына. -- Он умер как храбрый воин. Встань, Ричард, защищай даму! Нам предстоит еще много дел. Окружите даму! -- повторил Бруце.

В это время десяток индейцев пустились в бегство, преследуемые втрое большим числом белых, и направлялись прямо к тому месту, где стоял полковник Бруце.

-- Я к вашим услугам, -- вскричал Пардон Фертиг и выстрелил в первого индейца, который тотчас же упал мертвый на землю.

Дикари, испуганные смертью своего предводителя, бросились в разные стороны. Кентуккийцы начали их преследовать. В это время произошло зрелище, возбудившее сострадание и ужас среди белых. Дикарь, которого убил Пардон Фертиг, был немедленно скальпирован им же; в это время пять или шесть его товарищей с ножами и топорами бросились к другому человеку, а он с воздетыми к небу руками молил о пощаде. Рядом с ним находилась девушка, которая надрывно кричала.

-- О Боже! Ведь это Телия Доэ! -- закричал Роланд и с быстротой молнии бросился к ней на помощь. За ним последовал полковник Бруце, узнавший Телию по голосу, сообразивший, что ее отец спасается от смерти.

-- Стойте, друзья, стойте! -- кричал Роланд, бросаясь в толпу сражавшихся и отталкивая на минуту жертву. Доэ воспользовался этим, чтобы бежать прочь. Но сделав несколько шагов, он упал. Рассвирепевшие кентуккийцы снова набросились на свою жертву. Но Роланд заслонил собой раненого человека. В это время подоспел полковник Бруце и закричал громовым голосом:

-- Прочь! Что вы делаете? Вы убиваете человека на глазах у его собственной дочери! Мало вам индейцев? Варвары!

Люди опомнились и поспешили назад, чтобы искать других врагов. Но вряд ли им это удалось... К победным крикам белых все меньше и меньше присоединялось криков дикарей...

Между тем, Роланд пытался поставить на ноги раненого Авеля Доэ, но тщетно, хотя раненый и сам старался помочь ему. Он продолжал поднимать руки, как бы защищаясь от ударов беспощадных врагов, и продолжал надрывно кричать:

-- Мне-то ничего! Я только за дочь боюсь! Не убивайте отца у нее на глазах!

-- Не бойтесь, вы в безопасности! -- сказал Роланд, а Телия бросилась в объятия отца:

-- Они ушли, отец. Встаньте, они больше ничего вам не сделают. Добрый капитан спас вас, отец!

-- Капитан? -- спросил Доэ, вновь пытаясь подняться. -- Так это капитан? Значит, вы неубиты? Это радует меня, капитан. Теперь, когда мне это известно, мне будет легче умереть! А Эдита? Она также спасена?.. Слава Богу! Теперь все хорошо, капитан. Скажите мне только, где Ричард Бракслей? Ведь вы его не убили?

-- Не думайте о нем, -- сказал Роланд, -- я ничего о нем не знаю.

-- Ах, капитан, -- вскричал Доэ, -- я как будто знал, что таков будет мой конец. Если Ричард в плену, приведите его сюда и дайте мне с ним поговорить. Это и вам будет полезно, капитан!

-- Я ничего не знаю о нем, -- повторил Роланд. -- Думайте только о себе самом!

-- А! Да вон его красный платок! -- закричал Доэ, указывая на Пардона Фертига, перевязавшего себя чалмой, как шарфом.

-- Этот платок? -- переспросил Пардон Фертиг. -- Я снял его с одного индейца, который бежал отсюда с сестрой капитана. Я закричал ему, чтобы он остановился, но так как он этого не сделал, я выстрелил ему в спину, сбросил его на землю и живо снял кожу с черепа. Вот она!

С этими словами он вытащил пучок черных волос, при виде которого Эдита чуть не упала в обморок.

-- Роланд! -- сказала она и прислонилась к своему брату, чтобы не упасть. -- Это был он... да, он! Ричард Бракслей... Он увез меня!

-- Да, да, -- заметил Авель Доэ, слышавший слова Эдиты. -- Я всегда говорил Ричарду, что судьба отыщет нас, вот она и настигла его еще раньше меня! Застрелен, скальпирован... Точь-в-точь как индеец! Итак, мы оба получили награду, капитан, -- продолжал он, обращаясь к Роланду, -- плут я был, плутом и умираю! Но не могу я умереть совсем уж плутом: надо же сделать хоть напоследок доброе дело. Вот здесь, капитан, завещание вашего дяди. -- Он с трудом вытащил завещание из бокового кармана, -- возьмите его, возьмите... Но, капитан, вы не забудете Телию, мою дочь? Вы позаботитесь о ней, капитан? Да?..

-- Пока я жив, она всегда найдет во мне друга, -- решительно сказал Роланд.

-- Ну, тогда я умру спокойно, -- и Доэ умер.

А Бруце закричал с упреком:

-- Телия никогда не нуждалась в друге и защитнике, пока не убежала из моего дома. Я всегда обходился с ней, как отец!

Но напрасны были его слова: Авеля Доэ уже не было в живых...

Между тем, кентуккийцы вернулись полными победителями. Для большего триумфа вся деревня вместе с хлебными полями была предана огню и окончательно уничтожена. А победители отправились в обратный путь, на родину.


## Послесловие


На этом, собственно, и заканчивается наш рассказ. Но прежде, чем распроститься с читателем, мы хотим рассказать ему кое-что о судьбах действующих лиц или разъяснить то, что оставалось неясным во время рассказа.

Сначала несколько слов о Пардоне Фертиге. Казалось, он утонул в потоке -- и вдруг каким-то образом оказался жив и здоров. В его появлении не было ничего чудесного. Смытый потоком, он добрался до деревянной запруды, которая преграждала поток. Зная силу течения, он не сомневался в том, что все его спутники погибли, и полагал, что ему одному предстояло сражаться с дикарями, а потому скрылся за деревянными балками и пробыл там остаток ночи и большую часть следующего дня, пока не убедился, что поблизости нет индейцев. Затем он спустился по скалистому берегу реки, крадучись, миновал лес и, наконец, счастливо достиг отряда Бруце, к которому и примкнул.

Что касается Натана, то он после своего освобождения убежал, чтобы привести других на помощь своим друзьям. Он натолкнулся на отряд Бруце и поторопил его с походом. Только на обратном пути Натан возвратился к своему обычному состоянию: воинственный огонь уже не горел в глазах, шаги его утратили уверенность, и он смотрел на людей, осыпавших его похвалой, с беспокойством, замешательством и даже ужасом. Чтобы скрыть свои чувства и отвлечь от себя внимание, он занимался своей собакой.

Вдруг он увидел Роланда, ехавшего верхом рядом со своей сестрой, и поспешил к нему, чтобы рассказать о существовании завещания.

-- Натан! -- сказал Роланд, протягивая руку Натану, -- вам мы обязаны своей жизнью, имуществом, всем -- и этого мы никогда не забудем! Но почему это, Натан, -- прибавил он с лукавой усмешкой, заметив скальп, который квакер все еще нес в руках, -- почему вы так явно выказываете знаки вашей храбрости? Прежде ведь это не было у вас обыкновением?

-- Друг! -- сказал Натан, бросая смущенный взгляд сначала на Роланда, потом на скальп: -- Ты видишь эти локоны? Некогда они украшали головы моих детей. А вот здесь, -- прибавил он, указывая с нескрываемым торжеством на скальп Венонги, -- здесь скальп убившего их. Но довольно, друг... Ты знаешь всю мою историю... А теперь мне надо сказать тебе о том, что тебя особенно касается. Существует завещание твоего покойного дяди, по которому тебе и твоей сестре...

-- Совершенно верно, Натан, -- прервал его Роланд, доставая документ. -- Вот оно! Оно делает меня богатым человеком, и вы, Натан, будете первым человеком, с которым я поделюсь своими землями. Вы должны оставить эту дикую жизнь и идти со мной на мою родину!

-- Я, друг? -- переспросил Натан. -- Нет, судьба предназначила меня для лесов! В них я хочу жить и умереть. Я нахожу себе в них все, что мне нужно -- пищу, одежду, а более мне ничего не надо. Но я хочу просить тебя о милости: ее ты можешь исполнить!

-- Говорите, Натан, она уже исполнена!

-- Вот, друг, -- пробормотал Натан, бросая умоляющий взгляд на Роланда, -- я прошу тебя никогда не говорить о том, что ты видел, что я делал в лесу!

Роланд обещал, и Натан хотел было уже уйти. Но Эдита остановила его:

-- Пойдемте с нами, добрый Натан, пойдемте в наш дом! Там никто не будет насмехаться над вами, никто и никогда не упрекнет вас за вашу веру... Но вы, кажется, боитесь?

-- Хорошая вы девушка! -- воскликнул Натан, с благодарностью взглянув на Эдиту. -- Последовать за вами я не могу, потому что нет у меня более родины на этой земле. Никого не осталось у меня, кто бы встретил меня со смехом и радостью, никого, кто приветствовал бы меня, когда я возвращаюсь с поля или из лесу, -- нет, решительно никого, никого! И пускай я останусь в пустыне: тут вид чужого семейного очага не напомнит мне о моем горе.

И когда Натан говорил это, голос его дрожал, губы тряслись, и все его лицо выражало глубокое горе одинокой, исстрадавшейся души. Молча отошел он прочь и исчез в чаще леса. Роланд надеялся еще встретить его у Бруце. Но Натан не пришел, и никогда больше Роланд не видел его верного, честного лица. Натан как бы зарыл себя и свое горе в глубоком одиночестве и никто, никто после того не слышал о нем... Роланд прогостил еще несколько недель у полковника и, уезжая, щедро наградил Телию, которая предпочла остаться в семействе полковника. Он не забыл и Ральфа Стакполя и Пардона Фертига: каждому из них он подарил землю, которая вполне обеспечивала их на всю жизнь.

Через несколько лет Роланд услышал, что Телия стала женой Ричарда Бруце и что Ральф Стакполь, который уже никогда больше не возвращался к своему прежнему ремеслу, и Пардон Фертиг прослыли зажиточными и достойными людьми.

Сам он счастливо жил с Эдитой, и только мысль о Натане, так верно служившем ему в дни опасности и не захотевшем принять от него никакой награды, иногда омрачала его спокойную жизнь, которой больше не угрожали никакие бури.


----------------------------------------------------------------


Впервые: Опасности диких стран. Жизнь и необыкновенные приключения среди американских лесов. Рассказы Франца Гофмана. Перевод с немецкого. -- Москва: Н. М. Клочков, 1872. -- 183 с., 6 л. ил.; 24 см.