# Предисловие к книге Генрика Сенкевича "Повести и рассказы"

Виктор Александрович Гольцев

Виктор Гольцев


## Предисловие к книге Генрика Сенкевича "Повести и рассказы"


Источник: Сенкевич Г. Повести и рассказы. -- М.: Редакция журнала "Русская мысль", 1893.

Оригинал здесь: Викитека.


В июньской книжке "Отечественных записок" 1880 г. появился перевод "Эскизов углём" Генрика Сенкевича. "Автор этих эскизов, -- замечала редакция журнала, -- принадлежит к числу талантливейших современных польских писателей". Теперь, через двенадцать лет, можно сказать, что Генрик Сенкевич является первым писателем в польской литературе и одним из самых выдающихся в современной европейской литературе. При всей талантливости упомянутого рассказа, он, действительно, эскиз углём сравнительно с таким произведением, как "Без догмата", или с таким изящным рассказом, как "Та третья".

Роман "Без догмата" возбудил большое внимание в русской читающей публике и вышел вторым изданием. Характер героя романа был подвергнут внимательному разбору в статье г. Каренина [1]. Автор говорит, что Плошовский -- эгоистическая, неспособная ни к какому непосредственному великодушному порыву, неприглядно-дряблая и сухая натура. Критик не верит в любовь Плошовского к Анельке, но признаёт однако, в конце романа, перерождение этого человека и ведёт параллель между ним и Гамлетом. Это сходство признаёт и другой критик романа, М. А. Протопопов [2]. Но у автора статьи "Русской мысли" мы находим такие замечания, которые глубже и полнее вскрывают внутреннюю сущность Плошовского. "Ничего действительно не уважая, ничему крепко не веря, ослабленные хроническою праздностью и деморализованные почти полною безответственностью, -- говорит М. А. Протопопов, -- люди положения (а не типа) Плошовского никакого иного критерия, кроме личного каприза, в сущности, не признают". Требования героя Сенкевича от людей, замечает критик в другом месте, не этические, а чисто-эстетические. Я думаю, что в этом указании заключается значительная доля правды, и что Плошовский в другом положении и без такого расслабляющего эстетического воспитания был бы иным человеком, оставаясь тем же типом. В Плошовском, на мой взгляд, много сходства с Мефистофелем, -- не с гётевским, а с Мефистофелем Антокольского, как его объяснял покойный Кавелин. "Современный Мефистофель, -- говорит этот знаменитый писатель, -- всё знает, всё понимает, всё провидит заранее". Что такое, спрашивает этот герой нашего времени, "рядом с правильным и беспощадным ходом вещей, личная жизнь отдельного человека? Что значат его усилия, его идеалы, его мечты, его запросы на счастье и удовлетворение, на разумное существование, на продолжительность и прочность порядка вещей, при котором ему живётся хорошо? Всё это -- детские иллюзии, жалкий самообман, который исчезает, как марево, при малейшем соприкосновении с положительным знанием, раскрывающим суровую, горькую, чёрствую правду действительной жизни". [3]

"Мефистофель Антокольского, -- говорит далее Кавелин, -- есть тип человека, в котором вера в возможность личного удовлетворения и счастья разрушена. Оттого он преждевременно и состарился".

"Современный Мефистофель есть жертва печального недоразумения. Он -- не деятельное начало зла, а, напротив, разрушенная нравственная личность, потерявшая точку опоры, а вследствие того -- всякую инициативу и энергию. Он -- воплощённое знание и понимание общих отвлечённых условий бытия, но не способен ни к какой творческой деятельности, доступной и открытой только для личностей, соединяющих с знанием и пониманием полноту индивидуальной нравственной жизни. В наше время он уже не силен и не страшен, потому что дни его сочтены. Наука породила, наука же и сведёт его в могилу. Антокольский увековечил его образ незадолго перед его смертью".

Многое в этой характеристике приложимо к Плошовскому -- этой разновидности современного Мефистофеля, увековеченной знаменитым польским писателем. Весьма важно, по моему мнению, что некоторые существенные черты, характеризующие героя романа "Без догмата", были намечены уже в прежних произведениях Сенкевича, -- в повести "Ганя", напечатанной в этой книге. И быть может не лишено значения, что в этих произведениях рассказ ведётся от первого лица. Генрик-юноша любит и мучает Ганю так, что подаёт надежды стать Плошовским и мучить себя и Анельку.

В одной рецензии на роман Бурже "Космополис"[4] было сказано, что поляк Болеслав Горка, изображённый французским писателем, как характер, по временам напоминает героя романа "Без догмата". Мне это сходство представляется настолько незначительным, что ни о каком сравнении не должно быть речи. Не говоря уже о том, как неосновательна претензия Бурже изобразить в Горке славянскую натуру, -- Болеслав Горка не испытывает ничего подобного тем мучениям, той духовной борьбе и тревоге, тем страстным стремлениям и сомнениям, которые глубоко волнуют нас в Плошовском. Мне кажется, что Плошовским мог сделаться лишь человек с высоким умственным и эстетическим развитием, человек, получивший космополитическое воспитание, но в то же время страстно любящий родную Польшу и не верящий в её счастливое будущее, по крайней мере в близость такого будущего... М. А. Протопопов говорит, что Сенкевич всегда верен только одному: "своей национальности, чувству или идее патриотизма. В этом единственном случае он отказывается от всякого анализа и говорит взволнованным языком страстного чувства. Благовоспитанный и сдержанный герой романа "Без догмата" даже прямо начинает говорить резкости, когда ему приходится дотронуться до этого больного места". Не отождествляя самого писателя с Плошовским, следует заметить, что горячая любовь к родине чувствуется во всех произведениях Сенкевича, где только оказывается уместным её обнаружение. Если в его исторической трилогии ("Огнем и мечом", "Потоп", "Пан Володыёвский") звучат отчасти шляхетские ноты, если там перед патриотизмом несколько бледнеет гуманизм высокодаровитого художника, то во многих других его произведениях слышно такое благородное сочувствие к народу, такие широкие и великодушные симпатии наполняют рассказ, что Сенкевича должно считать своим каждое общество, которому дОроги интересы просвещения и справедливости. Напомню одно из ранних сочинений Сенкевича "За хлебом" [5]. Там с горячим сочувствием рассказывается о скитаниях и горькой доле в Америке польского крестьянина Лаврентия Топорка и его дочери Марыси. Вероятно, многие читали другой рассказ знаменитого писателя "Бартек-победитель". Он в первый раз был переведён в Отеч. Записках (июнь 1882 года). Бедные, простоватые и добродушные крестьяне идут на войну с Францией, не понимая ни куда, ни зачем их посылают. "Подгнётово (название познанской деревушки, в которой жил Бартек) не могло выносить усиливающегося значения Наполеона III-го и приняло к сердцу вопрос об испанском престоле". Бартек шёл бить французов потому, что француз -- "такая же погань, как и немец, только ещё хуже"; среди вольных стрелков, захваченных в плен ротою, в которой отличался Бартек, оказались поляки: эти думали, что победят французы, что от этого будет лучше полякам в Познани...

Очень характерен для определения симпатий Сенкевича маленький, но глубоко-трогательный рассказ "Янко-музыкант". У кого не сожмётся сердце от печали, когда он прочтёт предсмертный вопрос несчастного мальчика: "Мама! Бог даст мне в небе настоящую скрипку?"

Русские читатели знакомы с Сенкевичем и как с путешественником. Его "Американские очерки и рассказы" были изданы в 1883 году, в двух томах, в переводе В. М. Лаврова и покойного Пальмина. "Русская Мысль" печатала в 1891 году удивительно яркие, полные многосторонней наблюдательности, остроумных замечаний и редкой красоты описаний письма Сенкевича о путешествии по Африке. Читатели оценят описательный талант этого романиста и по маленькому очерку "Поездка в Афины", который напечатан в этой книге. Сенкевич -- крупный художник; он -- поэт, кроме того, поэт в том смысле, как Тургенев. По его собственным словам, "для изображения красоты во всём её блеске нужно иметь больше силы, больше красок на палитре, чем для изображения мерзости, и что вообще легче возбудить тошноту, чем душу".

Мне не случалось встречать в иностранной печати отзывов об этом художнике, который по силе дарования и по глубине психического анализа далеко оставляет за собою такого крупного писателя, как Поль Бурже. И для нас, и для западной Европы лучшие произведения польской литературы должны представлять особенный интерес, потому что Польша давно уже впитала в себя западную культуру и католицизм, оставаясь вполне славянскою страной.

Как разнообразен и силен талант Сенкевича, об этом можно судить по тому, что он написал три большие исторические романы, много повестей и рассказов и описания путешествий по Америке, по Африке, в Константинополь и Афины. Ему в одинаковой мере доступны и польская жизнь несколько веков тому назад, и жизнь всех классов современного польского общества. Он с неподражаемым искусством рисует картины и быт чужих стран и своего отечества. Надо при этом принять во внимание многообразие того тона, того колорита, какой мы видим в произведениях Сенкевича. Для этого стОит прочесть рассказ "Та третья" и "Пойдём за ним!" Последний написан после романа "Без догмата" и кончается возвышенным, примиряющим аккордом, догматом, который несравненно шире и глубже католического призыва Бурже в его "Космополисе".


## Примечания


1. Вл. Каренин: "Последний роман Генрика Сенкевича" ("Вестник Европы", июль 1891 г.)

2. М. А. Протопопов: "Вина или несчастье?" ("Русская мысль", март 1893 г.)

3. К. Д. Кавелин: "Мефистофель Антокольского" ("Вестник Европы", июль 1880 г.).

4. "Вестник Европы", март 1893 г.

5. Этот рассказ был напечатан в "Отечественных записках" (1881 года, N 5).