# Мнение о двух "Записках" О. А. Пржецлавского

Иван Александрович Гончаров

И. А. Гончаров. Полное собрание сочинений и писем в двадцати томах

Том десятый. Материалы цензорской деятельности

СПб, "НАУКА" 2013


## Мнение о двух "Записках" О. А. Пржецлавского


23 марта 1864 г.


Мнение члена Совета по делам книгопечатания Гончарова о двух внесенных в Совет "Записках" г-на тайного советника Пржецлавского:

1) "Замечания на рассказ "Внезапная любовь", в журнале "Развлечение"".

2) "Извлечение из "Опыта руководства к цензурной практике"".

Никто не станет оспаривать, что неосторожное или недобросовестное употребление гласности в деле печати ведет за собой некоторую долю вреда, против которого должны быть приняты меры. Последнее, по возможности, и делается у нас: цензура зорко следит за литературой и энергически ограждает печать от эксцентрических и недобросовестных выходок наших обличителей и юмористов. В доказательство этого стоит только спросить у цензурных комитетов о количестве не допущенных в печать статей и карикатур. Затем если что и происходит или, лучше сказать, и проскакивает в печать, то редко, даже никогда, не оскорбляет никого, потому что ни от кого не поступает жалоб ни в суд, ни цензурному начальству. Это уже благой, искомый и желаемый результат действий цензуры. Добиваться другого, еще большего порядка и простирать цензурную строгость далее -- значило бы возвращаться к стеснительным мерам, которых правительство, конечно, не одобрит.

Поэтому, мне кажется, в настоящее время нет достаточного повода вызывать, ни по делам печати вообще, ни относительно сатирического направления в особенности, какую-нибудь общую меру или помышлять об общей подробной инструкции или руководстве при пропуске сатирических произведений, как того желает в своей "Записке" г-н тайный советник Пржецлавский, тем более что все попытки создать руководство, которое бы предвидело все цензурные затруднения, сомнения, вопросы, то есть предвидело бы все пути, краски и оттенки, какие примет мысль и слово, оказались бесплодными. С каждым новым фазисом в науке, с новым видом и формой в искусстве и вообще в литературе встречались бы новые вопросы, новые затруднения в цензуре и приходилось бы делать новые уступки и вызывать новые правила.

Например, самое выражение "обличительное направление", которое употребляет и автор двух означенных "Записок", еще не существовало, когда писались ныне действующие цензурные правила; очень может быть, что, пока пишут против этого направления правила, оно упадет и уступит место другому, как это нередко случается в литературе.

Другой пример: г-н член Совета в "Записке" своей ("Извлечение из "Опыта руководства для цензурной практики"") приводит постановление, безусловно запрещающее сатиру на личности, между тем после этого постановления создался целый род в искусстве, органами которого служат более всего юмористические журналы, потом рисунки, статуэтки (шаржи), наконец, сцена, -- род, преимущественно направленный на личности. Г-да Камы, Надары, Жоанно, Монье и др<угие>, на которых ссылается и г-н член Совета, не всё рисуют типы: под их перо и карандаш попадают известности, то есть личности, всех родов: государственные люди, ученые, писатели, актеры, финансьеры, женщины; потом ловится на лету всякий слух, дошедший до публики, слово, анекдот, сцена из частной жизни, как скоро о ней проведают, -- всё это описывается и рисуется во всеобщее сведение, иногда с принятыми условиями, то есть с сокрытием имен, если дело идет о чести, о добром имени, или с именем или истинным портретом лица, если случай или событие просто занимательны или смешны.

За границей отыскивают права за оскорбление судом, а на простое безобидное или юмористическое обличение принято не обращать внимания.

У нас, как сказано выше, цензура ограждает частные лица от оскорблений, а на простые обличения никто не жалуется.

Хорошо ли, дурно ли это, что гласность приобретает такую силу, -- это вопрос слишком обширный и притом спорный, которому решения еще не предвидится. Теперь, пока одни говорят, что гласность вредит личностям и делает жертвы, а противники возражают, и, может быть, основательно, что гласность ограждает от множества темных дел и преступлений, которые делают гораздо больше жертв. Спор длится, но не кончается.

Обращаясь к возможности составить точное и подробное руководство для надзора за таким изменчивым и неуловимым делом, как литература, замечу, что если бы и была физическая возможность к тому, то вместе с огромным кодексом правил создавалась бы неминуемо, в применении его в практике, целая система стеснений, подозрений, придирок, -- словом, сокрушительного влияния власти на всякое, даже и на благонамеренное, проявление слова в печати. Пример недалеко: десяток лет тому назад и далее почти всякое отступление от правил печати было определено особым постановлением, и это установило такой порядок дел, который стал невыносим ни для литературы, ни для цензуры, и порядок этот был отменен. Пришлось возвратиться к тому, что было прежде и что одно только и возможно в предварительной цензуре, то есть к немногим главным правилам, а остальное представлено такту, проницательности и добросовестности ценсоров.

Г-н член Совета Пржецлавский указывает несколько случаев злоупотреблений сатирического и обличительного направлений: по моему мнению, они не довольно важны, ибо не сделали заметного впечатления ни на публику, ни на тех, на кого были направлены, и до цензурного начальства, сколько я помню, жалоб ни по одному из них не доходило.

Рассказ "Внезапная любовь", помещенный в журнале "Развлечение" и приводимый Его превосходительством О<сипом> А<нтоновичем> как описание подлинного события, также, по моему мнению, не подает явного повода ни к каким-нибудь соображениям об общей цензурной мере против обличительного направления и еще менее к выговору или замечанию пропустившему его в печать ценсору.

Если даже допустить, что рассказ этот настолько прозрачен, что ценсор мог бы подозревать, что за героями рассказа кроются невымышленные лица, то и в таком случае, по моему мнению, ценсор, на основании личного подозрения, без других более важных причин, не может налагать "veto" на сочинения. И самый Цензурный комитет нельзя обязывать к тому, чтобы он в сомнительных случаях прибегал к разведыванию или прислушивался к толкам в обществе и ими поверял подлинность или ложность описываемых событий и лиц. Исключениями из этого, конечно, должны служить такие громкие происшествия, слух о которых распространяется повсюду, но описываемое в означенном рассказе событие, кажется, к числу таких не принадлежит. Между тем предполагаемое замечание ценсору легко может поднять эту историю, может быть едва известную, и то в пределах Волоколамского уезда, то есть там, где она случилась и где о ней должны знать и без печатного рассказа, и таким образом придать ей более обширную гласность.

Нельзя также согласиться с рекомендуемою г-ном членом Совета мерою представлять каждую карикатуру и юмористическую статью на рассмотрение Комитета: такое распоряжение могло бы нарушить точность выхода периодических изданий и было бы противно тому правилу Цензурного устава, которым предписывается безотлагательное рассмотрение таковых изданий, преимущественно перед прочими.

В записке "Опыт руководства к цензурной практике" г-н т<айный> с<оветник> Пржецлавский очень подробно и верно определяет значение сатиры и пасквиля и различие между тем и другим. Такое определение принято в эстетической критике, так оно преподается с университетской кафедры, так применяется или применялось в данных случаях и в журнальных рецензиях. Это не может не быть известно и цензорам, людям образованным, и если не по склонности, то по обязанности своей следящим за литературою; поэтому я, с своей стороны, считал бы крайне неудобным сообщать (как, кажется, предполагалось) эту теорию критики, по крайней мере в той полноте и подробности, как она изложена в "Записке", в руководство или для прочтения цензорам. Со стороны Совета, я полагаю, достаточно бы было, подтверждая об осторожном пропуске в печать сатирических произведений, напомнить только о различии между пасквилем и сатирой, не входя в дальнейший критический анализ всем известного предмета.

Неудобно бы было предлагать эту теорию в руководство и потому, что примеры Грибоедова, Гоголя и др<угих>, на которых ссылается г-н член Совета, пришлись бы не по вкусу современным сатирикам: типы, требуемые для сатиры Его превосходительством, создаются первоклассными талантами, следовательно, цензорам, исполняя строго инструкцию, приходилось бы отвергать все произведения талантов низших разрядов и таким образом положительно не давать литературе развиваться.

Да и те первоклассные таланты, несмотря на художественность своих произведений, в свое время также встречали остановку со стороны цензуры: всем известны препятствия, какие встретило "Горе от ума", потом Гоголь, даже Пушкин, а теперь им поклоняются и даже цензура ставит их в образец.

Эта изменчивость взгляда на одни и те же произведения должна служить опытом и указанием, какая внимательность и осторожность должна руководствовать цензурою в ее запрещениях, чтобы не наносить существенного вреда развитию литературы; из этого же мы можем почерпнуть новое убеждение в невозможности точного, подробного и постоянного руководства или инструкции в цензурном деле.


Член Совета по делам книгопечатания

И. Гончаров.


23 марта 1864 г<ода>.


## ПРИМЕЧАНИЯ


Автограф: РГИА, ф. 774, оп. 1, No 15, л. 12--15.

Впервые опубликовано: Евгеньев 1916 СЗ. С. 141--144, с неточностями.

В собрание сочинений включается впервые.

Печатается по автографу.

Документ относится к обсуждению в Совете министра внутренних дел по делам книгопечатания двух служебных "Записок" О. А. Пржецлавского.

Осип Антонович Пржецлавский (Przeclawski; 1799--1879) был членом Совета в 1863--1865 гг. О своей деятельности на цензурном поприще написал мемуарный очерк "Цензура. 1830--1865" (PC. 1875. No 9). Гончаров неоднократно отвергал его предложения по строгой регламентации цензорского надзора, по усилению "запретительной системы" в цензуре и карательным мерам. Так, 30 января 1864 г. он возражал против мнения Пржецлавского о запрещении печатать русский перевод книги Милля "О свободе", 6 февраля оспаривал его требование назначить "хороших цензоров" для борьбы с распространением учений материализма в печати (Никитенко. Т. 2. С. 402, 406).

С. 98. 1) "Замечания на рассказ "Внезапная любовь", в журнале "Развлечение"". -- На рассмотрении Совета находился рассказ "Внезапная любовь, или вопрос: Как тот называется, кто от слов своих отрекается? Сентиментальное сказание в 3-х главах. Составил из свежих преданий Семен Борона". Рассказ был напечатан в журнале "Развлечение" (1864. No 8. С. 121 -- 126). Семен Борона -- псевдоним прозаика и стихотворца Семена Никаноровича Кафтырева (1843--не ранее 1903). Пржецлавский усмотрел в рассказе нарушение цензурных требований на том основании, что в нем изображаются "неблаговидные" происшествия в семействе "одного честного русского барина". Однако возражения Гончарова оказались убедительнее для Совета, и никаких карательных мер в отношении автора и пропустившего рассказ цензора не последовало.

С. 99. Г-да Камы, Надары, Жоанно, Монье... -- Кам (Cham) -- псевдоним французского карикатуриста Амедея де Ноэ (Noé; 1819-- 1884), прозванного "le Paul de Kock du crayon" ("Поль де Кок карандаша"); он сотрудничал в сатирическом журнале "Charivari" как создатель карикатурных обозрений, был автором около сорока тысяч рисунков. Надар (Nadar) -- псевдоним французского писателя, журналиста, фотографа и карикатуриста Гаспара Феликса Турнашона (Tournachon; 1820--1910), основателя журнала "La Revue Comique"; он помещал свои многочисленные карикатуры в этом и других изданиях. Жоанно (Johannot) -- фамилия французских художников, братьев Альфреда (1800-1837) и Тони (1803-1852). Жан Лоран Монье (Mosnier; 1746--1808) -- французский художник; во время Великой французской революции приехал в Россию, где и работал преимущественно в жанре портрета.