# "Разговор с памятью"

Сергей Горный

(О стихах парижской поэтессы <Софии Прегель>)

Сергей Горный


"Разговор с памятью"


(О стихах парижской поэтессы)


Среди чисто "эмоциональных" стихов Зарубежья -- среди подсознательных -- (а иногда и ... полусознательных!) перепевов Гумилева, Ахматовой и прочих святых поэтических "святцев" -- выпущенный "Числами" сборник Софии Прегель выгодно отличается "самостоятельностью", "своим лицом". Ея особенность: -- сила зрительнаго запоминания: -- образ, вещь, краска, пятно. Оно связывает свое чувство крепким узлом с образом. Ея волнения, ея внутренния "закипания" -- не расплываются в музыкальной беспредметности, в мелодии строф, в певучей магии слов. Нет, магичен у нея образ, от него идут лучи, создающие симфонию стиха. Она прежде всего, видит. И уже отсюда, от образа (которому веришь, ибо она сама его увидела, как в "ясновидении", опрокинула в себя, впитала, выпила до дна) -- от образа идут у нея эти гипнотическия -- и, за редким исключением, почти всегда "убедительныя" нити. Она не выбирает красок, не ищет эпитетов. Она -- видит. И спешит скорей сказать: -- вот, смотрите, что я вижу... видите вы тоже? Да? -- И эпитеты, краски, звуки -- приходят у нея попутно, -- сперва она видит форму, образ, предмет. У таких четких "выпивающих" виденное до дна, глаз -- всегда прекрасная зрительная память. Книжечка так и названа удачно: "Разговор с памятью". (Изд. "Числа", Париж, 1935).

Она помнит, она видит еще до сих пор все. И то, как на корабле:

"...Повар сыплет просо, как тает сгусток дыма без следа, как мелко запузырилась вода под шваброй у дневальнаго матроса".

Помнит, как на улице:


"...За стеклами сияющей мясной

Жужжала разъярившаяся муха".


-- Как на родине, давно, в детстве, рождалась весна:


"Талый лед под перилами булькал,

На мостах выростали гробы,

На ходу обломала сосульку

У кривой водосточной трубы...

Тонкий лед не мгновенно растаял,

Но на жаркой ладони размяк".


София Прегель видит все зорко и, понятно, с любовью, в этом, ведь -- в конечном счете -- сила ея мелодии и ея внушения, -- в ласке к жизни. В ревнивой и благодарной любви к вещам, ко всему этому "реквизиту" нашей земной прекрасной, блещущей, пахнущей, осязаемой, выпуклой, гладкой, шершавой, "вещной жизни"... Любовь к вещам, -- это, ведь, и есть тревожная, горько-острая, цепкая любовь к самой жизни. Ибо вещь -- самый непреложный спутник, не символ даже, а сосед, родной брат -- в нашей земной жизни. "Умереть? Уснуть?.. Не более... А если сон виденья посетят?.." Гамлет на большее и не надеялся. "Там" -- "вещнаго" не будет... Может быть, потому поэт и торопится насмотреться на вещи, -- насладиться их "выпуклым" соседством, и непреложным (но только временно данным нам на поддержание) бытием... Ласкает глазом, впивает им бездонно: каждый раз когда восхищенно смотрит, утверждая жизнь, тут-же в подсознании прощается. Тем, что любит, тем самым и прощается. И чем больше любит, тем больше в тайниках и прощается. И обливает слезами. Сам того не знает. Не говорит: "прощай!" Все время ласково гладит и говорит: "здравствуй". Но тем самым прощается. Ибо в подсознании знает, что -- клейкие листочки и армяк извозчика в сборку -- и лужи мокрыя, осенния, -- и чехлы в гостиной на бабушкиных креслах -- все это дано нам во временное пользование, все это преходящий реквизит.


"Стучится дождь незначущий и робкий.

Проносит рыб клеенчатый рыбак,

В промокшем доме тишина и мрак,

Забытый сор и пыльныя коробки.

Дворняги лают медленно, без сил.

Дрожат листы на луже синеватой,

Давно уж гость звонка не теребил,

И вот вчера каштан прощальный сбил

Последний дачник палкой суковатой!".


Благодарный, "впивающий" "все впечатленья бытия" глаз помнит все, -- помнит, как в детские дни:


"...Сквозь прямые медные прутья

Занавескою день улыбнулся,

И была постель на распутьи,

И серебряный столбик ртути

До болезни не дотянулся".


Помнит и болезнь и доктора:


"...Текла болезни сонная река:

Чернели важно обшлага и полы

Застегнутаго наспех сюртука,

Слоился дым в опущенных усах,

За стеклами глаза мерцали мелко,

Секундами пощелкивала стрелка

На выпуклых серебряных часах.

Шаги домашних были так легки,

Скрипела дверь разстроенною скрипкой,

А он стучал одной рукой негибкой,

О старческий сустав другой руки".


Строго говоря, "не полагается" делать столь длинныя выписки. Но жалко "отстригать" живыя, с тканью соседних строк кровно сросшиеся куски. Впрочем, сделаем и это... Мы увидели:


"Крупной солью посыпанный густо,

Рыбный суп в невысоком котле

И желтеющий панцырь лангуста,

На покрытом бумагой столе..."


И если пойдем вслед за автором в степь, то там у пастушьяго колодца:


"На землю Ханаанскую похоже

Овечье длинношерстое руно...

...Вот лошадь пьет и ширятся бока...".


Там, где расположились грузчики, где визжит лебедка и качаются в воздухе тюки:


"...В мясе розовом, арбузном трещало лезвие ножа".


Она так и говорит о памяти своей:


"...Взмахнула память спутанною гривою,

И по откосу быстро понесла,

Как будто я та девочка счастливая"...

"...Снова в детство бреду наудачу,

Вижу легкий и летний загар...".

"...И прячет память навсегда,

Аллею, вьющуюся плоско..."

"...Город Детства: блаженная грусть,

Этих улиц мне так знакома,

О гимназии и до дома.

Знаю вывески все наизусть..."


А почему, почему все это так?

Откуда эта цепкая, жадная память, эти ревниво -- незабывающие, радостные (и с ласковой болью открывающиеся) глаза? Откуда?

От большой и несытой любви. От несознательнаго, клубком свернувшагося средь всего этого пиршественнаго великолепия "вещей", -- страшнаго ощущения.

-- Торопись!.. Впивай!.. Смотри!.. Копи!.. Замечай!.. Помни!.. Все это "на время".. Все это "пока"...

Потому для "жадной души" -- ничего не пропадает:


"... И было слышно, как на дно,

На душу, спаханную рыхло,

Дневное падало зерно...".


А днем окружающее и видно. Вещи, -- люди, -- шуршащия листья, -- булыжники, -- лошадь, хвостом отгоняющую мух, -- ея лоснящийся, гладкий, блестящий круп, -- пошатнувшийся фонарь над тротуарами нашего далекаго детства, -- все к чему можно еще (пока) прижаться благодарной душою.


Берлин.


Сергей Горный


Сергей Горный "Разговор с памятью" (О стихах парижской поэтессы) // Наше время. 1935. No 128 (1451), 2 июня.

Подготовка текста -- Лариса Лавринец, 2002 -- 2003.

Публикация -- Русские творческие ресурсы Балтии, 2002 -- 2003.