# Свадьба

Максим Горький

## Максим Горький


## Свадьба


...Поиграв во все известные им игры, они наконец решили обвенчаться. Эта идея пришла в голову Пете. Он разрушил четырёхэтажную башню, возведённую сестрёнкой из игральных карт, и, оставив девочку несколько раздражённой его поступком, со скучным видом отошёл к окну, влез на стул и, прислонясь лбом к стеклу, стал молча смотреть на улицу.

Шёл дождь, небо было хмуро, и был слышен скучный, однотонный звук хлюпающей воды.

По лужам, среди улицы, ехала телега, на ней сидел мужик, закрывшись рогожей, и стук колёс по камням мостовой казался Пете мокрым. А окна противоположного дома смотрели так, как будто дом был старый и слепой. Соня, сидя на полу, медленно собирала карты и, надув губки, посматривала в спину брата глазами, в которых ясно светилось желание побраниться с ним.

-- Знаешь что? -- обратился он к ней, не слезая со стула. -- Давай венчаться!..

-- Я с тобой играть больше не хочу... -- решительно ответила Соня.

Тогда Петя спрыгнул со стула, подошёл к ней и, сунув одну руку в карман панталон, другую положил ей на голову, а потом начал увещевать её тоном человека, сознающего своё превосходство, тогда как она с руками, полными карт, мотала из стороны в сторону головкой, желая сбросить с неё руку брата.

-- Какие вы глупые, все девочки... Ну разве можно сердиться за карточный домик? Он всё равно упал бы... А вот лучше давай венчаться...

-- Не буду, не хочу...

-- Сонечка! Ну, пожалуйста, давай... Это очень хорошо. Мы наденем на головы абажуры с ламп... потом я надену красную шаль... потому поп -- это буду тоже я. Поп и жених -- оба я. А ты невеста, ты возьмёшь белый абажур из гостиной и вязаную скатерть с круглого стола из маминой комнаты... Мы составим стулья и будем ходить вокруг них и петь... Хорошо? А потом будем устраивать себе квартиру, и всё у нас будет, как у горничной Аннушки... Помнишь, -- когда она венчалась, тоже шёл дождик, и папы с мамой не было, а у тётки Мани болела голова...

А няня прищемила Верному хвост дверью, и он бегал по двору и визжал... няня ругалась!

Это воспоминание вызвало улыбку на личико Сони и смягчило её.

-- Невеста должна быть в кисее... а где кисея? -- солидно заявила она, взглядывая на брата.

Он задумался, осматриваясь кругом.

-- Если бы можно было снять с окна занавеску? Не достанешь...

-- Порвёшь -- и будут ругать нас.

-- Да... -- согласился Петя и сел на ковёр рядом с сестрой.

Они помолчали. Было скучно... Снизу, из кухни, глухо доносилась какая-то возня, иногда крики...

-- Это Аннушка ругается с Фаддеем... -- сообщила Соня.

-- Они всегда ругаются и дерутся... Папа говорит, что нужно одного из них прогнать.

-- А когда Фаддей был просто кучером, а не венчался с Аннушкой, он не бил её, -- задумчиво сказала Соня.

-- Тогда нельзя было, она могла пожаловаться, -- резонно объяснил брат.

-- Кому?

-- Папе...

-- А теперь?

-- А теперь уж всё равно... Они обвенчались.

-- Разве когда обвенчаются, то можно драться?

Петя помолчал.

-- Фаддей говорит -- можно... Он очень сильный. Он боролся с соседним дворником и повалил его... Аннушка тоже сильная... Но женщины не могут драться с мужьями...

-- А почему?

-- Грех! -- сказал Петя, подумав.

Соня встала с пола и, поёжившись, заявила, что ей холодно.

-- Это оттого, что скучно, -- объяснил Петя. -- Если бы мы играли, а не сидели бы, как деревяшки, нам было бы и весело и тепло. Давай играть?!

-- Венчаться? -- спросила Соня из глубокого кресла, куда она забралась с ножками и откуда выглядывал её белый лобик в светлых кудряшках...

-- Да! Ну, пожалуйста! Это ничего, что нет кисеи, мы будем бедная свадьба. Мы возьмём в руки по большому карандашу у папы со стола, и они будут как свечи... Карандаши очень похожи на свечи, чёрненькое в них как светильня, а дерево как воск...

-- Нужно, чтоб у меня был шлейф, -- договаривалась Соня.

-- Но ведь мы -- бедная свадьба; зачем же шлейф?

Петя начинал раздражаться настойчивостью сестры. Эти девочки всегда капризничают.

-- А где у нас будет квартира?

-- За трельяжем, мы его немного отодвинем и заставимся ширмами... Потом устроим постель из пуфов, снимем у мамы полочки со стола -- и это будет у нас комод. А вместо стульев -- подушки с дивана...

-- А потом?

-- Что? -- нахмуря брови, спросил Петя...

-- А что же мы будем делать потом?

Петя несколько смутился. Сестрёнка смотрела на него пытливо, видимо, игра начала интересовать и её... Её глазки сверкали огоньком оживления...

-- Потом -- это уже после... Там увидим... Будем жить... принимать гостей, можно притащить Жужу и кошку, и они будут гости... Будем ездить в театр -- в мамину комнату... И вообще будем жить, как женатые; я буду с книгой уходить на службу, как папа, а ты будешь готовить обед и всё убирать, как...

-- Мама ничего не делает... -- внесла Соня поправку в порядок семейного дня...

-- Я хотел сказать -- как Аннушка... Потом я буду дуться, как папа, а ты уйдёшь в комнату и будто бы запрёшься... А я буду кричать на тебя, помнишь, как папа в воскресенье? Он даже кулаком стучал по столу и плевался, -- оживлённо рассказывал Петя...

-- И ногой опрокинул стул... Я очень испугалась тогда, -- задумчиво добавила Соня.

-- Помнишь, как мама крикнула на него? Я смотрел в щёлочку из детской и видел, -- глаза у неё были большие, большие, а губы чёрные и дрожали. И вся она качалась...

-- Страшно! -- сказала, ёжась в кресле, Соня.

-- Это ничего... Мы, если хочешь, не будем делать этого... Мы будем просто жить. Потом, ведь ссориться только тогда нехорошо, когда ссоришься, а после ничего! Ведь папа и мама всегда после ссор добрее... Когда они помирятся, у них можно просить всего, чего хочется.

-- Да... -- согласилась Соня.

-- Значит, будем играть?

-- Давай! -- и Соня соскочила с кресла.

Через несколько минут комната представляла из себя картину разрушения и хаоса. Мебель была сдвинута почти вся в один угол; и только посреди пола стоял стул, накрытый скатертью. К спинке его была прислонена раскрытая тетрадь нот.

-- Это книга, которую читает поп, когда венчаются, -- объяснил Петя сестре.

А она одевалась к венцу. Вытащив из буфета большую скатерть, она запутывала в неё свою фигурку и улыбалась, видя, что у неё будет прекрасный шлейф. На голове её уже болтался большой зелёный китайский абажур; край его то и дело опускался ей на нос, и она взмахивала головкой, чтобы сдвинуть этот убор на затылок. На её личике, в светлых кудрях, легли тени, и оно сделалось таким серьёзным.

Петя устраивал себе ризу из бархатной скатерти, которую стащил со стола в гостиной. И на его голове позвякивал абажур, голубой, стеклянный. Пете было очень неловко в нём.

-- Я буду архиерей, а не простой поп. Хорошо?

-- Всё равно, -- согласилась Соня, прикалывая себе булавкой к плечу цветы, оторванные от абажура.

-- Ну, скоро ты готова? Я уже совсем... Вот ещё нужно бы перчатки и галстух... Женихи это надевают... помнишь, ехали мимо двое.

-- Это они ехали не венчаться... а просто на извозчике.

-- А впереди их ехала же невеста!

-- Это не их, а того, который сидел с ней рядом, в круглой шляпе...

-- Ну... это ничего. Я без перчаток... Потому что ведь я ещё и архиерей.

-- Что же теперь? -- спросила Соня.

-- Готова? Давай руку...

Он взял её за руку и повёл вокруг стола, надув щёки и сделав важное лицо...

-- Го-споди помилуй! Господи... -- пел он, закатывая глаза и раскачивая левой рукой так, как будто бы кадил.

Соня шла за ним, потупив в землю глазки, жеманно склонив головку к его плечу и поддерживая свободной рукой шлейф.

-- Спаси, господи, рабу твою Софью! -- пел Петя и споткнулся о шлейф невесты. -- Ну вот, напутала ты тут себе... Я так упаду... Подбери ещё немножко...

-- А у нас нет колец... -- вдруг остановилась Соня... -- Потому что нужны кольца.

Петя вопросительно посмотрел на неё, поправляя на голове абажур...

-- Да, -- кивнула она ему головкой, -- нужны!

-- Ну, ничего... Уж мы кончили... обвенчались. Теперь идём домой.

Они пошли в угол комнаты, изображавший собою их дом. Пришли туда и сели на двух пуфах рядом друг с другом и держась за руки.

-- Давай же разговаривать, -- предложил Петя...

-- А о чём? -- спросила сестра.

-- О чём-нибудь... Нельзя же, обвенчавшись, сидеть и молчать.

-- Мне не хочется говорить... -- задумчиво сказала Соня.

-- Ну, уж вот ты и капризничаешь... Совсем нельзя играть с тобой...

Соня осторожно высвободила свою руку из руки брата и стала откалывать булавки своего венчального наряда.

Петя, завёрнутый в складки пёстрой скатерти, с абажуром на голове, с скучным лицом смотрел на неё, хмуря брови.

-- Ты раздеваешься?

-- Да... А что же уж? -- спросила Соня.

-- Я не хочу, чтоб ты раздевалась...

-- Какой! -- сделала гримаску Соня.

-- Я могу не хотеть этого! Потому что теперь я твой муж, как папа мамин. Я...

-- Я не играю ведь!

-- А я не хочу, чтоб ты не играла... Ты моя жена и должна меня слушаться... Не раздевайся...

-- Не кричи... Дурак!

-- Ты не смеешь ругаться, -- дура! -- злобно вскричал Петя.

Но она вскочила на ноги, сбросила с плеч скатерть и абажур с головы и, топнув ножкой, раздражительно, обиженно, побелевшими и трясущимися губками бросала ему:

-- Я скажу маме... Ты ругаешься... Дурак, чудак, дурак, болван.

-- Ах ты... таракашка! -- вскрикнул Петя и толкнул новобрачную в грудь.

Она не выносила, когда её называли таракашкой. От толчка она покачнулась, опустилась на пуф и так неловко, что свалилась с него на пол к ножкам трельяжа... Её розовая от гнева мордочка смотрела на Петю из-за большого листа филодендрона, а Петя, топая ногами по полу, склонился над ним и озлобленно кричал:

-- Таракашка, таракашка! Скверная букашка!

Она, не вставая с пола, повернулась на бок, закрыла лицо ручками и горько заплакала.

-- Плачь, плачь! Мне тебя не жалко... А мама воротится, она ещё задаст тебе. Потому что я скажу, что это ты развозила всё по комнате... Да, скажу, и тебя поставят в угол и оставят без пирожного, и не возьмут в цирк.

Бедной девочке показалось, что для первого дня брака всего этого чрезмерно много. Она взвизгнула и застукала ножками по полу.

-- Уйди, Петька!

Он отошёл к окну, довольный своей местью. Там, сняв с головы абажур и скатерть с плеч, он снова стал смотреть на улицу.

Дождь всё ещё шёл. И было скучно...

За стеклом хлюпала вода, а в комнате дрожали рыдания сестры. Пете стало горько...

-- Ну, не плачь... -- не оборачиваясь, сказал он.

Она заплакала сильнее.

-- Я тебе подарю пять сводных картинок, -- хочешь? -- спросил Петя, помолчав.

Она завизжала.

-- Ну, Соня! -- подошёл он к ней... -- Не плачь!

-- Буду...

-- Ну пожалуйста! -- Он сел на пол рядом с ней и положил ей на плечо руку. Она сбросила её, открыв на минутку своё красное от слёз лицо.

-- Сонечка! Ну, хочешь ещё -- буду читать тебе вечером сегодня?.. И выпачкаю няню чернилами?

И то и другое ей всегда очень нравилось; особенно хорошо было, когда Петя под предлогом, что няня запачкала чем-то себе лицо, прикасался пальцем, заранее выпачканным чернилами, к её щеке или к кончику носа и на физиономии няни оставалось маленькое чёрное пятнышко. Представив себе это, Соня стала утихать.

-- Погоди! -- вдруг весь вспыхнул Петя. -- Соня! Какая ты глупая! Разве я серьёзно толкнул тебя? И ругал -- разве серьёзно?

Она открыла лицо и села рядом с ним, глядя на него недоверчиво, но заинтригованная его горячим тоном.

-- Ведь мы играли, да?

-- Да...

-- Как? В мужа и жену, да?

-- Ну?

Так чего же ты плачешь?.. Дурочка!

Он расхохотался.

-- А что? что же? -- улыбаясь, спросила Соня.

-- Какая ты глупая, какая ты глупая! -- забил в ладоши Петя...

-- Это ты не в самом деле ругался? -- спросила Соня, уже сконфуженно улыбаясь.

-- А ты думала -- в самом деле? Взаправду? Ах ты -- чучелка!

-- Петя... ты...

-- Да ведь уж это такая игра, что нужно ссориться! Всегда ведь ссорятся муж и жена, -- ну, и игра в это если, то тоже нужно ссориться. Ах, как я тебя обманул! Ты подумай -- ведь это же уж всегда...

-- Какая я... -- сказала Соня и вдруг, неудержимо засмеявшись, обняла брата и ткнулась ему головой в колени. У неё плечики даже вздрагивали от смеха. И Петя хохотал, приговаривая:

-- Таракашка моя, баракашка ты моя!

Но Соня уже не обижалась на него за это.

И, сидя на полу, среди сгруженной мебели, они хохотали искренно и долго над этой смешной игрой в мужа и жену...


## Комментарии. Свадьба


Впервые напечатано в "Cамарской газете", 1896, номер 76, 7 апреля.

В собрания сочинений рассказ не включался.

Печатается по тексту "Самарской газеты".