# "Первый раз я увидел эту женщину..."

Максим Горький

## Максим Горький


## [ "Первый раз я увидел эту женщину..."]


Первый раз я увидел эту женщину, когда она шла за гробом кого-то, очевидно, близкого ей, -- чёрное облако крепа ниспадало с её головы на стройную, высокую фигуру, красиво изогнутые губы были крепко сжаты, на её лице -- точно мраморном -- сухо горели тёмные глаза, и вся она показалась мне олицетворением гордого страдания.

Потом я стал встречать её на берегу моря, в пустынном и угрюмом месте: там лежали один на другом огромные серые камни -- остатки осыпавшейся горы, -- изрезанные глубокими морщинами, покрытые налётом соли и клочьями мёртвых водорослей.

Неподвижно, как изваяние, она сидела среди камней, -- здесь безмолвная глубина её горя выступала предо мною ещё ярче, -- ветер тихо играл кисеей траура, а к ногам её, из пустыни моря, одна за другой шли весёлые волны и разбивались о камни у ног её. Иногда я видел на её лице тяжёлые, крупные слёзы.

Мне хотелось заговорить с нею, но я не решался, и вот однажды, ярким майским днём, -- море помогло мне.

Накануне была сильная зыбь, а в этот день мягкие, гибкие волны шли на берег весело и плавно, украшая угрюмые, серые камни белой пеной, разноцветными брызгами и снова с ласковым шорохом уходя в море.

Волна лениво подошла к берегу, подняла свой курчавый гребень ещё выше, на мгновение как бы остановилась в шаловливой неподвижности и вдруг, склонясь, гулко разбилась о камни...

Женщина тихо вскрикнула, быстро поднялась на ноги и, улыбаясь, стала встряхивать с платья брызги воды.

Когда она крикнула, -- я бросился к ней, но тотчас же остановился, видя, что она не нуждается в помощи.

Она заметила моё движение, -- ясная улыбка осветила её лицо, красиво дрогнули ресницы гордых глаз, и глубоким, грудным голосом она спросила:

-- Я испугала вас?

Потом, указывая глазами на новую волну, тихо кравшуюся к берегу, она добавила:

-- Она так неожиданно высоко плеснула... Извините меня! Я помешала вам...

-- Не беспокойтесь, -- ответил я, -- вы мне не помешали...

-- Да нет же... я видела. Это -- нехорошо. Не надо мешать человеку, когда он молчит...

-- Вы... странно говорите... -- промолвил я.

-- Я знаю цену этих слов, -- ответила она спокойно.

И села выше на камень. Снова лицо её стало неподвижно, а глаза остановились на чём-то в дали моря, ярко облитой солнцем и пустынной. Там всё рождались, одна за другой, весёлые, смелые волны и плавно катились на берег, чтоб со смехом и пеньем разбиться о серые камни.

-- Сударыня! -- тихо сказал я, -- ничто не обогащает душу человека так, как её обогащает одиночество, но иногда нет сил пережить своё горе одному... И тогда одиночество истощает сердце, как засуха землю...

Она обернулась ко мне и внимательно, но молча посмотрела мне в лицо печально-тёмными глазами.

-- Я видел вас, когда вы шли за гробом, -- смущённо продолжал я, -- а здесь -- вы плакали...

-- О, это был не первый гроб! -- сказала она тихо и наклонила голову. -- И не так больно хоронить людей на кладбище, как это больно, когда хоронишь их живыми в своём сердце. А ведь случается... вы знаете?

Я знал. Мы оба замолчали.

У наших ног, играя, умирали волны и воскресали вновь, назойливо и жадно кричали чайки, нас обнимал здоровый, крепкий запах моря, оно сверкало под лучами солнца зелёными и синими огнями, великолепное, могучее...

-- Делился ли с вами кто-нибудь счастьем? -- вдруг заговорила женщина. -- Я думаю -- нет. А горем? Вероятно -- часто, не так ли? Вот видите...

И снова взгляд её задумчиво ушёл в пустыню моря, где среди белых гребней волн хлопотливо мелькали чайки.

-- Мы слишком много говорим о своём горе, мы слишком много жалуемся. Всё вокруг нас насыщено нашими стонами... и, умирая, мы на всём оставляем только отпечатки наших личных страданий. Приходят другие люди, они молоды, сильны и смелы, но прежде чем узнать жизнь непосредственно, они отравляются нашим наследством. Мы раскрасили жизнь тусклыми, тёмными красками и только язвы свои рисуем красиво; мы везде, где могли, -- а особенно в поэзии, -- выдвинули вперёд наши личные неудачи... Те, что идут за нами, видят и слышат всё это... и утомляются чужим горем раньше, чем придёт своё. А когда оно приходит, -- у них уже нет силы сопротивляться ему... и они тоже громко стонут...

Она замолчала и посмотрела в небо, где хлопотливо мелькали чайки...

-- Кто уважает человека, тот должен молчать о себе. Кто дал нам злое право отравлять людей тяжёлым видом наших личных язв? В древности раненный насмерть гордо молчал, чтобы и стоном своим не дать врагу злой радости... а мы готовы оглушить весь мир жалобным криком, даже когда у нас болят зубы. Нам чуждо великодушие молчания... Моя печаль, быть может, -- моя смертельная болезнь... но часто люди болеют и умирают от жадности и от излишеств... мне их не жалко.

Помолчав, она сказала тихо, но внятно:

-- Так хотелось бы видеть людей более гордыми... Если б я была волшебницей -- каждого новорожденного я наделяла бы великодушием молчания!

Она встала -- высокая, стройная, вся в лёгком чёрном облаке кисеи. У ног её покорно и весело разбивались волны, её лицо было спокойно и глубокие глаза гордо смотрели вдаль.

-- Прощайте! -- сказала она, кивая головой, и вновь длинные ресницы её ласково дрогнули.

Я поклонился ей молча.

И она медленно пошла среди серых камней, то появляясь между ними, то исчезая вновь, гибкая, сильная, полная великодушного молчания о своём горе.

Резво и весело одна за другой волны разбивались о камни берега, и воздух, насыщенный бодрым запахом моря, тихо и сонно дрожал от их шумного плеска. Радостно, и щедро, и безмолвно солнце обливало море и землю жгучим плодотворным светом.


## Комментарии. [ "Первый раз я увидел эту женщину..."]


Впервые напечатано в "Литературной газете", 1946, номер 92, 25 мая.

Написано в 1897 г.

В Архиве А. М. Горького имеется два автографа рассказа -- черновой и беловой; последний не закончен. Печатается по беловому автографу с присоединением конца из чернового.