# Миша

Максим Горький

## Максим Горький


## Миша


"Собрание сочинений в тридцати томах": Государственное издательство художественной литературы; Москва; 1949

Том 14. Повести, рассказы, очерки 1912-1923

Миша был мальчик-непоседа, ему всегда хотелось что-нибудь делать, и, если его не отпускали гулять, он целый день вертелся, как волчок, под ногами взрослых.

Каждому мальчику и девочке хорошо известно, что взрослые -- народ, всегда занятый какими-то скучными делами, поэтому они ужасно часто говорят маленьким:

"Не мешайте!"

Мише особенно часто приходилось слышать это слово и от мамы, которая вечно была занята делами, и от папы, который целые дни сидел у себя в кабинете, сочиняя разные книжки, очень большие и, должно быть, скучные, -- Мише не давали читать эти книжки.

Мама была очень хорошая, точно куколка, и папа тоже, но он был похож не на куклу, а на индейца.

Вот однажды перед весной, когда погода испортилась, каждый день шёл дождь и снег, гулять было нельзя и Миша особенно усердно мешал папе с мамой заниматься делами, папа спросил его:

-- Слушай, Миша, тебе очень скучно?

-- Как арифметика! -- сказал Миша.

-- Ну, возьми вот эту тетрадку и записывай в неё всё интересное, что с тобой случится, понимаешь? Это называется: "дневник". Ты будешь вести дневник!

Миша взял тетрадку и спросил:

-- А что случится интересное?

-- Я же не знаю! -- сказал папа, закуривая папироску.

-- А почему не знаешь?

-- Потому что когда я был маленький, то плохо учился и ко всем приставал с глупыми вопросами, а сам ни о чём не думал, -- понял? Ну, иди!

Миша понял, что папа намекает на него и не желает говорить с ним; он хотел обидеться, Миша, да уж очень хорошие глаза были у папы. Он только спросил:

-- А кто будет делать интересное?

-- Ты сам, -- ответил папа. -- Уходи, пожалуйста, не мешай!

Миша ушёл в свою комнату, разложил тетрадку на столе и, подумав, написал на первой странице:

"Ето дневник.

Папа дал мне хоршую тетрадку. Если я буду писать в нее что хочу, так будет интересное".

Написал, посидел немножко, осмотрел комнату, -- всё в ней такое знакомое.

Он встал и отправился к папе. Папа встретил его нелюбезно.

-- Ты, брат, опять явился?

-- Смотри, -- сказал Миша, подавая тетрадку, -- вот я уж написал. Так надо?

-- Так, так, -- торопливо сказал папа. -- Только "это" пишется через "э", и не "хоршую", а "хорошую", -- иди!

-- А что надо ещё писать? -- спросил Миша, подумав.

-- Всё, что хочешь! Выдумай что-нибудь и пиши... стихи пиши!

-- Которые стихи?

-- Не которые, а сам сочини! Отстань, приставала!

Папа взял его за руку, вывел за дверь и плотно закрыл её. Это уж было невежливо, и теперь Миша обиделся. Придя к себе, он снова сел за стол, развернул тетрадь и стал думать: "И чего бы ещё написать?" Было скучно. Мама считает бельё в столовой; в кухню, где всегда интересно, не велят ходить, а на улице -- дождь и туман.

Было утро, четверть десятого, Миша посмотрел на часы и вдруг тихонько усмехнулся, а потом написал:

На стене висят часы,

У них стрелки, как усы.

Он очень обрадовался, что у него вышли стихи; вскочил и побежал в столовую, крича:

-- Мам, мам, я стихи сочинил, смотри-ка!

-- Девять, -- сказала мама, перекладывая салфетки. -- Не мешай. Десять, одиннадцать...

Миша обнял её одной рукой за шею, а другой поднёс тетрадку прямо к носу ей.

-- Да мама же! Ты посмотри...

-- Двенадцать, -- о, господи! Ты меня свалишь на пол...

Она всё-таки взяла тетрадку, прочитала стихи и огорчила Мишу, сказав:

-- Ну, это, наверное, папа тебе подсказал, а во-вторых, "на стене" пишется через "ять" в обоих случаях.

-- И в стихах через "ять"? -- печально спросил Миша.

-- Да, да, в стихах, -- не мешай мне, пожалуйста; иди, занимайся!

-- Чем?

-- Ах! Ну, пиши стихи дальше...

-- А как надобно дальше?

-- Придумай сам. Ну, висят часы, они тикают звучно... и ещё что-нибудь, вот и будут стихи.

-- Хорошо, -- сказал Миша и покорно ушёл к себе. Там он написал о часах мамины слова:

Часы тикают звучно,

но дальше ничего не мог придумать, а уж как старался, даже подбородок себе выпачкал чернилами, не только пальцы.

И вдруг, -- как будто кто-то подсказал ему, -- он придумал четвёртую строку:

А мне всё-таки скучно!

Это правда: Мише было очень скучно, но когда он написал четвёртую строку, то ему от радости даже жарко стало.

Он вскочил и стремглав помчался к папе, но папа -- хитрый человек! -- запер дверь кабинета. Миша постучал.

-- Кто там? -- спросил папа из-за двери.

-- Открой скорее, -- горячо сказал Миша, -- это я. Я стихи написал, очень ловко.

-- Поздравляю, продолжай, -- пробормотал папа.

-- Так я хочу прочитать тебе!

-- После прочитаешь...

-- Я сейчас хочу!

-- Мишка, отстань!

Миша наклонился к скважине дверного замка и прочитал стихи, но вышло так, как будто он в колодец кричал, -- папа не ответил ему.

Это окончательно обидело Мишу, он снова тихонько ушёл в свою комнату, минуту постоял у окна, прижав лоб к холодному стеклу, а потом сел за стол и начал писать то, что думал.

"Папа обманул меня, что если писать дневник, так будет интересно, -- ничего не будет. Это он, чтобы я ему не мешал. Уж я знаю. Когда мама сердится, он называет маму злая курица, а сам тоже. Вчера я играл в кегли его серебряным портсигаром, так он рассердился получше мамы. А сам говорит. Они оба такие. Когда Нина Петровна, которая поёт, разбила чашку, так они сказали: это ничего и пустяки, а когда я чего-нибудь разбиваю, так они говорят сто слов".

Вспомнив, как несправедливо обращаются с ним папа и мама, Миша едва не заплакал, так жалко ему стало и себя и папу с мамой; оба они такие хорошие, а с ним не умеют хорошо вести себя.

Он встал и снова подошёл к окну: на карнизе сидел, ощипываясь, мокрый воробей. Миша долго смотрел, как он прихорашивается, разглаживая жёлтым носом русые свои перья, около носа они заершились у него, точно усы у папы.

Потом Миша подумал стихами:

Ножки у птички

Тонкие, как спички.

Глазки -- точно бусинки,

Русенькие усики.

Дальше стихами не думалось, но и этого было достаточно. Миша почувствовал гордость собою, подбежал к столу, записал стихи и приписал ещё:

"Стихи писать очень просто, нужно только посмотреть на что-нибудь, вот и всё, а они уж сами сложатся. Пускай папа не форсит, я тоже захочу, так буду писать книжки, да ещё стихами. Научусь ставить знаки препинания и "ять" где надо, вот и буду. Рама, мама, упряма, дама. Из этого тоже можно сделать стихи, а я не хочу. Я не буду писать стихи и дневник тоже. Если вам не интересно, так и мне тоже, и не надо заставлять меня писать. И, пожалуйста, не приставайте ко мне".

Мише стало так грустно, что он чуть-чуть не заплакал, но в это время пришла учительница Ксения Ивановна, маленькая, румяная, с жемчужными капельками тумана на бровях.

-- Здравствуй, -- сказала она. -- Отчего ты такой надутый?

Миша важно нахмурил брови:

-- Не мешайте мне! -- проговорил он папиным голосом и написал в тетрадке:

"Папа называет учительницу курносенькой девчушкой и что ей ещё надо в куклы играть".

-- Что с тобой? -- удивилась учительница, растирая кукольными лапками свои розовые щёки. -- Что ты пишешь?

-- Нельзя сказать, -- ответил Миша. -- Это папа велел написать дневник и всё интересное, о чём я думаю. Обо всём.

-- Что же ты придумал интересного? -- спросила учительница, заглянув в тетрадку.

-- Ещё ничего нет, только стихи, -- сказал Миша.

-- Ошибок-то, ошибок! -- воскликнула учительница. -- Стихи, да. Ну, это, конечно, папа сочинил, а не ты...

Миша снова обиделся: что такое? Никто не верит ему! И сказал учительнице:

-- Если так, тогда я не буду заниматься!

-- Это почему?с

-- Потому, что не буду!

Тут учительница прочитала то, что Миша написал о ней, покраснела, взглянула в зеркало и тоже обиделась:

-- Ах ты, и про меня написал, вот как! Это правда, что папа говорит?

-- Вы думаете, он вас боится? -- спросил Миша.

Учительница подумала, ещё раз взглянула в зеркало и сказала:

-- Так не хочешь заниматься?

-- Нет.

-- Хорошо. Пойду спрошу, как посмотрит на это мама.

Она ушла.

Миша посмотрел вслед ей и стал писать: "Я накапризничал Ксении Ивановне, как мама папе, пусть она не пристаёт и не мешает. Если меня никто не любит, то всё равно. Потом я извинюсь перед учительницей и тоже запишу в тетрадку. И буду писать целый день, как папа, и никто меня не увидит. И обедать не буду никогда, даже когда на сладкое печёные яблоки. Не буду ночью спать, всё пишу-пишу, и пусть мама утром говорит мне, как папе, что я изведусь и у меня будут нервы. И плачет. А мне всё равно. Если меня никто не любит, так уж всё равно".

Он едва успел дописать, как в комнату вошла мама с Ксенией Ивановной; мама молча взяла у него тетрадку, и её милые глаза, улыбаясь, стали читать Мишины мысли.

-- Господи, -- тихонько воскликнула она. -- Ах, какой... Нет, это нужно показать отцу!

Она ушла с тетрадкой в руках.

"Накажут!" -- подумал Миша и спросил учительницу:

-- Наябедничали?

-- Но если ты не слушаешься...

-- Я не лошадь, чтобы слушаться...

-- Миша! -- вскричала учительница, но Миша сердито продолжал:

-- Я не могу учиться и думать обо всём и всё записывать...

Он мог бы сказать ещё многое, но вошла горничная и сказала, что его зовёт папа.

-- Слушай-ка, брат! -- заговорил папа, придерживая ладонью усы, чтобы они не шевелились, а в другой руке зажав Мишину тетрадку, -- поди-ка сюда!

Папины серые глаза светились весело, а мама лежала на диване, уткнув голову в кучу маленьких подушек, и плечи её дрожали, как будто она смеялась.

"Не накажут", -- догадался Миша.

Папа поставил его перед собой, сжал коленями и, приподняв пальцем Мишин подбородок, спросил:

-- Ты капризничаешь, да?

-- Да, капризничаю, -- сознался Миша.

-- А зачем это?

-- Так.

-- Ну, всё-таки зачем?

-- Да я не знаю, -- сказал Миша, подумав. -- Ты не обращаешь на меня внимания, мама тоже не обращает, и учительница тоже... нет, она не тоже, -- она пристаёт!

-- Ты обиделся? -- тихонько спросил папа.

-- Ну да, обиделся, конечно...

-- А ты не обижайся! -- дружески посоветовал папа. -- Это не я тебя обижаю и не мама, -- видишь, она хохочет тихонько, валяясь на диване? И мне тоже смешно, да я уж потом похохочу...

-- А почему смешно? -- спросил Миша.

-- Я тебе скажу почему, только после.

-- Нет, почему? -- настаивал Миша.

-- Да, видишь ли, ты у нас очень смешной!

-- Ну-у, -- недоверчиво сказал Миша.

Папа посадил его на колени себе и сказал, пощекотав за ухом:

-- Давай говорить серьёзно, ладно?

-- Ладно, -- согласился Миша и нахмурил брови.

-- Никто тебя не обижал, это плохая погода обижает тебя, понял? Была бы хорошая погода, солнце, весна, ты бы гулял, и всё было бы хорошо! А в дневнике ты чепуху написал...

-- Сам велел, -- сказал Миша, пожимая плечами.

-- Ну, брат, чепуху писать я тебя не просил!

-- Может, не просил, -- согласился Миша. -- Я уж не помню. А у меня чепуха вышла?

-- Вышла, брат! -- сказал папа, качая головой.

-- А у тебя, когда ты пишешь, тоже чепуха выходит? -- спросил Миша.

Мама вскочила с дивана и убежала, точно у неё кофе перекипел, она даже зафыркала, как фыркает кипящий кофейник. Миша понял, что это она смеётся, но только не хочет показать, что ей смешно.

Эти взрослые -- тоже порядочные притворяшки. Папе тоже хотелось смеяться, он надул щёки докрасна, ощетинил усы и фыркал носом.

-- У меня, -- сказал он, -- тоже иногда чепуха выходит. Это очень трудно -- писать, чтобы всё было хорошо и правдиво. Стишки ты придумал неплохо, а всё остальное не годится.

-- Почему? -- спросил Миша.

-- Сердито очень. Ты у меня -- критик, а я не знал этого, -- ты всех критикуешь. Это нужно начинать с себя самого, ты сначала себя хорошенько раскритикуй. А то и этого не надо, давай лучше бросим писать дневник.

Раскрашивая красным и синим карандашом папину бумагу, Миша сказал:

-- Давай бросим, а то это тоже скучно, как учиться. Только ты сам ведь выдумал это, -- ты сказал: "Пиши, будет интересно". Я и стал писать, а ничего не случилось. Слушай-ка, можно сегодня не учиться?

-- Почему? -- спросил папа.

-- Я лучше почитаю с Ксенией Ивановной.

-- Можно не учиться, -- весело согласился папа. -- Только нам с тобой надобно извиниться перед учительницей, а то мы наговорили и написали про неё не... ладно!

Папа встал и, ведя Мишу за руку в его комнату, тихонько сказал:

-- Конечно, это правда, что она немножко курносенькая, но лучше не напоминать ей об этом. Этого, брат, не исправишь словами, и нос на всю жизнь даётся тот или иной. Вот у тебя веснушки на носу и по всей рожице, -- ладно ли будет, если я тебя стану звать пёстреньким?

-- Неладно, -- согласился Миша.

На этом и кончается благополучная история о том, как Миша писал дневник.


## Комментарии


Впервые напечатано в газете "Русское слово", 1917, номер 73 от 1[14] апреля.

В собрания сочинений не включалось.

Печатается по тексту газеты "Русское слово".