# Из воспоминаний о В. Г. Короленко

Максим Горький

A. M. Горький и В. Г. Короленко

Переписка. Статьи. Высказывания

М., ГИХЛ, 1951


## ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О В. Г. КОРОЛЕНКО


С именем В. Г. Короленко у меня связано немало добрых воспоминаний, и, разумеется, я не могу сказать здесь всего, что хотелось бы.

Первая моя встреча с ним относится к [18]88 или [18]89 году. Приехав в Нижний-Новгород, не помню откуда, я узнал, что в городе этом живет писатель Короленко, недавно отбывший политическую ссылку в Сибири. Я уже читал рассказы, подписанные этим именем, и помню -- они вызвали у меня впечатление новое, не согласное с тем, что я воспринял от литературы "народников", изучение которой в ту пору считалось обязательным для каждого юноши, задетого интересом к общественной жизни.

Публицистическая литература "народников" откровенно внушала: "Смотри вот так, думай -- так", и это очень нравилось многим, кто привык чувствовать себя руководимым. А для всякого мало-мальски внимательного читателя было ясно, что рассказы Короленко чужды стремлению насиловать ум и чувство.

Я вращался тогда в кругу "радикалов", как именовали себя остатки народников, и в этом кругу творчество Короленко не пользовалось симпатиями. Читали "Сон Макара", но к другим рассказам относились скептически, ставя их рядом с маленькими жемчужинами Антона Чехова, которые уже совершенно не возбуждали серьезного отношения радикалов.

Находились люди, которым казалось, что новый подход к изображению народа в рассказах "За иконой", "Река играет" изобличает в авторе вреднейший скептицизм, а рассказ "Ночью" вызывал у многих резко враждебные суждения, раздражая рационалистов.

С радикалами спорили и враждовали "культуртрегеры",-- люди, начинавшие трудную работу переоценки старых верований; радикалы называли культуртрегеров "никудышниками". "Никудышники" относились к творчеству В. Г. с подстерегающим вниманием, чутко оценивая его прекрасный лиризм и зоркий взгляд на жизнь.

В сущности -- спорили люди доброго сердца с людьми пытливого ума, и сейчас этот спор, вызванный предрассудками людей просвещенных, является сплошным недоразумением, ибо В. Г. давал одинаково щедро и много как людям сердца, так и людям ума. Но все же для многих в ту пору поправки, вносимые новым писателем в привычные, устоявшиеся суждения и мнения о русском народе, казались чуждыми, неприятными и враждебными любимому идолу святой традиции.

Раздражал Тюлин, герой рассказа "На реке", человек, несомненно, всем хорошо знакомый в жизни, но совершенно не похожий на обычного литературного мужичка, на Поликушку, дядю Миная и других излюбленных интеллигентом идеалистов, страстотерпцев, мучеников и правдолюбов, которыми литература густо населила нищие и грязные деревни. Не похож был лентяй-ветлужанин на литературного мужичка и, в то же время, убийственно похож вообще на русского человека, героя на час, в котором активное отношение к жизни пробуждается только в моменты крайней опасности и на краткий срок.

Очень помню горячие споры о Тюлине -- настоящий это мужик или выдумка сочинителя? "Культуртрегеры" утверждали -- настоящий, действительный мужик, не способный к строительству новых форм жизни, не имеющий склонности к расширению своего интеллекта.

-- С таким субъектом не скоро доживешь до европейских форм государственности,-- говорили они.-- Тюлин -- это Обломов в лаптях.

А "радикалы" кричали, что Тюлин -- выдумка, европейская же культура нам не указ -- Поликушка с дядей Минаем создадут культуру оригинальнее западной.

Эти жаркие споры, острые разногласия вызвали у меня напряженный интерес к человеку, обладающему силой возбуждать умы и сердца, и, написав нечто вроде поэмы в прозе, озаглавив ее, кажется, "Песнь старого дуба", я понес рукопись В. Г.

Меня очень удивил его внешний облик -- В. Г. не отвечал моему представлению о писателе и политическом ссыльном. Писателя я представлял себе человеком тощим, нервным, красноречивым -- не знаю почему именно таким, В. Г. был коренаст, удивительно спокоен, у него здоровое лицо, в густой курчавой бороде, и ясные, зоркие глаза.

Он не был похож и на политиков, которых я знал уже довольно много: они казались мне людьми, всегда немножко озлобленными и чуть-чуть рисующимися пережитым.

В. Г. был спокоен и удивительно прост. Перелистывая мою рукопись на коленях у себя, он с поразительной ясностью образно и кратко говорил мне о том, как плохо и почему плохо написал я мою поэму. Мне крепко запомнились его слова:

-- В юности мы все немножко пессимисты -- не знаю, право, почему. Но, кажется, потому, что хотим многого, а достигаем -- мало...

Меня изумило тонкое понимание настроения, побудившего меня написать "Песнь старого дуба", и, помню, мне было очень стыдно, неловко пред этим человеком за то, что я отнял у него время на чтение и критику моей поэмы. Впервые показал я свою работу писателю и сразу имел редкое счастье услышать четкую, уничтожающую критику.

Повторяю -- меня особенно удивила простота и ясность речи В. Г.: люди, среди которых я жил, говорили туманным и тяжелым языком журнальных статей.

Вскоре после этой первой встречи с В. Г. я ушел из Нижнего и воротился туда года через три, обойдя центральную Русь, Украину, побывав и пожив в Бессарабии, в Крыму, на Кавказе. Много видел, пережил и, изнемогая от пестроты и тяжести впечатлений бытия, чувствовал себя богачом, который не знает, куда девать нажитое, и бестолково тратит сокровища, разбрасывая все, что имел, всем, кто желал поднять брошенное.

Я не столько рассказывал о своих впечатлениях, сколько спрашивал, что они значат, какова их ценность?

В этом приподнятом настроении я снова встретился с В. Г. Сидел у него в маленькой тесной столовой и говорил о том, что особенно тревожило меня -- о правдоискателях, о беспризорной бродячей Руси, о тяжкой жизни грязных .и жадных деревень.

В. Г. слушал, задумчиво улыбался умными и ясными глазами и вдруг спросил:

-- А заметили вы, что все эти правдоискатели больших дорог -- великие самолюбцы?

Конечно, я этого не замечал и был очень удивлен вопросом.

А В. Г. добавил:

-- И лентяи порядочные, правду сказать...

Он говорил, не осуждая, добродушно, и от этого его слова приобретали особый вес, особое значение. Во всей его фигуре, в каждом жесте чувствовалась спокойная сила, а внимание, с которым он слушал, обязывало к точности и краткости. Его хорошие глаза, вдумчивый их взгляд взвешивали внутреннюю ценность ваших слов, и вы невольно требовали от себя слов значительных, точно рисующих мысль и чувство. Уйдя от него, я почувствовал, чем отличаются его рассказы о человеке от рассказов других людей. Как многим, мне казалось, что беспристрастный голос правдивого художника -- голос безразличного человека.

Но чуткие замечания В. Г. о мужиках, монахах, правдоискателях обличали в нем человека, который не считает себя судьею людей, а любит их с открытыми глазами, той любовью, которая дает мало наслаждений и слишком много страданий.

В этом году я начал печатать маленькие рассказы в газетах и однажды, под влиянием смерти крупного культурного деятеля, нижегородца А. С. Гацисского, написал какой-то фантазерский рассказ о том, что над могилой интеллигента мужики благодарно оценивают его жизнь.

Встретив меня на улице, В. Г. сказал, добродушно усмехаясь:

-- Ну, это вы плохо сочинили! Такие штуки не надо писать!

Видимо, он следил за моей работой, бывал я у него не часто, но почти при каждой встрече он что-нибудь говорил мне о моих рассказах.

-- "Архипа и Леньку" напрасно напечатали в "Волгаре" -- это можно бы поместить в журнал,-- говорил он.

-- Вы чересчур увлекаетесь словами, нужно быть более скупым и точным.

-- Не прикрашивайте людей...

Его советы и указания всегда были кратки, просты, но это были как раз те указания, в которых я нуждался. Я много получил от Короленко добрых советов, много внимания, и, если в силу разных неустранимых причин не сумел воспользоваться его помощью,-- в том моя вина и печаль.

Известно, что в большую журнальную литературу я вошел при его помощи.

О многом я умолчу из опасения быть бестактным в похвалах и благодарности моей этому человеку.

Скажу в заключение, что за двадцать пять лет литературной моей работы я видел и знал почти всех больших писателей, имел высокую честь знать и колоссального Л. Н. Толстого.

В. Г. Короленко стоит для меня где-то в стороне от всех, в своей особой позиции, значение которой до сего дня недостаточно оценено. Мне лично этот большой и красивый писатель сказал о русском народе многое, что до него никто не умел сказать. Он сказал это тихим голосом мудреца, который прекрасно знает, что всякая мудрость относительна и вечной правды -- нет. Но правда, сказанная образом Тюлина,-- огромная правда, ибо в этой фигуре нам дан исторически верный тип великорусса -- того человека, который ныне сорвался с крепких цепей мертвой старины и получил возможность строить жизнь по своей воле.

Верю, что он построит ее так, как найдет удобным для себя, и знаю, что в этой великой работе строения новой России найдет должную оценку и прекрасный труд честнейшего русского писателя В. Г. Короленко, человека с большим и сильным сердцем.


## КОММЕНТАРИИ


Впервые напечатано в книге "Жизнь и литературное творчество В. Г. Короленко. Сборник статей и речей к 65-летнему юбилею", П. 1919. Частично вошло в очерк "Время В. Г. Короленко".

Эти воспоминания до напечатания были прочитаны Горьким на торжественном собрании, устроенном Обществом "Культура и свобода" в Петрограде, под председательством Горького, в день 65-летня со дня рождения В. Г. Короленко 15/28 июля 1918 г.