# Анекдот

Максим Горький

## Максим Горький


## Анекдот


Собрание сочинений в тридцати томах. Государственное издательство художественной литературы; Москва; 1949

Том 16. Рассказы, повести 1922-1925

Когда рыжий, носатый доктор, ощупав холодными пальцами тело Егора Быкова, сказал, неоспоримым басом, что болезнь запущена, опасна, -- Быков почувствовал себя так же обиженно, как в юности, рекрутом и, в год турецкой войны, под Ени-Загрой, среди колючих кустов, где он валялся с перебитой ногою, чёрный ночной дождь размачивал его, боль, не торопясь, отдирала тело с костей.

-- Чего же это? Умру, что ли?

Доктор, сидя у стола, собирался писать, пробовал ржавое перо и говорил что-то непонятное, но огорчённый Быков не слушал его, глядя в окно, -- по улице ветер гнал перья, стружки, пыль.

-- Пили вы много...

Мысленно обругав доктора, больной возразил:

-- Это -- не причина, мало ли людей пьёт, однакож не все помирают раньше время!

Разум сердито внушал:

"Вон -- курица; курица будет жить, нанесёт яиц, высидит цыплят, а ты -- помрёшь! И все труды тяжёлых дней твоих пропадут зря".

Молча проводив доктора до двери, Быков, в туфлях на босу ногу, в нижнем белье и сером халате, взглянул в зеркало, там необыкновенно чётко отразилось узкое, костлявое лицо, угрюмо освещённое зеленоватыми глазами, со щёк и подбородка опускались на грудь прямые волосы длинной бороды. Нехорошее лицо.

Быков вздохнул, простонал тихонько и сел у окна в кожаное кресло, посапывая носом, чувствуя, как в правом боку шевелится болезнь, неутомимо просверливая печень, наполняя всё тело пьяной слабостью и горечью обиды.

-- Пил много! А ты чем себя утешаешь, дурак? -- спросил он доктора, глядя, как тот влезает в пролётку извозчика.

-- Самовар подавать?

Толстая, глупая баба, кухарка Агафья, стояла в двери.

-- Сколько раз говорил я тебе, красная рожа, не ставь кресло у окна, на солнце! Гляди, как оно выгорело. Что ж, по-твоему, солнце светит для порчи мебели?

-- Да вы сами его передвинули, -- безобидно отозвалась Агафья.

Быков вспомнил, как больно было ему передвигать тяжёлое кресло, и это, вместе с безобидностью бабы, ещё сильнее озлило его.

-- Иди к чертям!

Агафья исчезла. Быков поглядел вслед ей, думая: "Эта будет жить ещё лет сорок, а мне -- умирать! Как же имущество? Вот -- жениться не успел, дела обуяли. Надо было жениться тотчас после войны, теперь дети были бы. Осторожность помешала. И лечиться опоздал. Как знать, что мне дана короткая жизнь?"

И, опустив голову, он, вслух, пожаловался:

-- Эх ты, господи, господи...

Всего глупее и досаднее всего было то, что некому передать имущество, накопленное двадцатилетней тратой сил и хитростью ума. Отдать в монастырь или на какое-нибудь иное божье дело? Разум не соглашался на это. Быков хорошо знал, что попы, монахи и другие люди, заведующие земным имуществом бога, -- ненадёжны, все они такие же тёмные грешники, как сам он. Да и с богом -- неладно; Быков относился к нему осторожно, недоверчиво, всегда чувствуя, что бог хорошо знает все его дела и помыслы, следит за ним зорко, и никто иной, как именно бог, неоднократно мешал ему, спорил против его, необходимой для жизни, человеческой жадности. Бывало так, что вот уже всё налажено, готово, а вдруг в душе, точно спичка загоралась, трепетал маленький огонёк, будил какие-то серые, облачные мысли, будил боязнь греха, наказания, иногда вызывал даже что-то похожее на чувство жалости к людям, которых Быкову удавалось обойти и прижать.

Он хорошо понимал, что ведь не чёрт шутит, а именно бог играет с ним, заставляя его, против разума, уступать людям, и, насмешливо обижаясь, он говорил нахлебнику и наперснику своему, Кикину, горбатому, робкому человеку с птичьими глазами:

-- Почему же это моя обязанность жалеть людей? Меня не жалели. Меня добром никто не угощал.

-- Глупости, конечно, -- соглашался Кикин.

Вспомнив о нём, Егор Быков взял палку, ручку от половой щётки, постучал ею в потолок, и через две-три минуты в дверь бесшумно ввернулся маленький горбун; ноги у него были кривые, заплетались, и он ввёртывался в воздух винтом, как штопор.

-- Ну, как? -- спросил он, робко мигая глазами больной курицы.

-- Умирать, слышь, надобно мне.

Кикин провёл ладонью по безбородому, жёлтому лицу.

-- Может -- врёт?

-- Нет. Сам знаю.

-- Так. Рано.

-- То-то и есть! Да -- ладно; умирать, так умирать, от этого не откажешься. Я -- солдат. А вот с имуществом что делать?

Наливая чай, шаркая ногами по полу, горбун сказал, вздохнув:

-- По закону -- имущество переходит племяннику, Якову Сомову.

-- Да -- он мне троюродный! -- возмущённо захрипел Быков, и возмущение усилило боль в боку. -- Я и не знаю, каков он, и видел его не более пяти раз.

-- Однако по закону...

-- Закон! -- Быков, щёлкнув зубами, крепко выругался.

-- Тогда -- обратить на дела благотворения, -- неохотно посоветовал Кикин.

-- Ну, нет; я зерно моё на камнях не посею!

-- Это, конечно, не забава.

Подумав, сердито поговорив ещё немного, Быков поручил горбуну завтра же позвать племянника в гости.

-- Погляжу, что за зверь.

Яков Сомов пришёл вечером, почтительно поклонился и, не протягивая руки, сказал:

-- Здравствуйте!

Голос у него был не громок, но звучен и высок, слово прозвучало осмысленно; было ясно, что это не пустое слово, а наполнено доброжеланием. Невысокий ростом, был он строен, на его обветренном лице мягко и спокойно светились голубоватые глаза, над левым ухом упрямо торчал казацкий вихор русых волос, под крупным носом курчавились светлые усики. Было в нём что-то крепкое, чистое, привлекательное; Быков тотчас отметил это, но по привычке относясь к людям недоверчиво, сказал себе:

"Лицо -- глупое. И, должно быть, бабник".

Внимательно присматриваясь к парню, бедно одетому в синюю рубаху, парусиновый пиджак и такие же брюки, заправленные за голенища сапог, всхрапывая от боли, Быков деловито выспросил племянника -- кто он? Оказалось, что Якову девятнадцать лет, он приказчик в торговле лесным материалом, поёт в церковном хоре первым тенором, любит удить рыбу и читать книги. Слушая его спокойный рассказ, Быков неприязненно думал:

"Говорит, как на исповеди. Врёт поди-ка. Догадался, зачем позван, притворяется хорошеньким".

И вдруг, против воли, он поторопился, сказал, скривив тёмное лицо своё усмешкой:

-- А я вот умираю.

Он услыхал в ответ:

-- Ну, зачем же?

-- Как это -- зачем? -- удивлённо и сердито спросил Быков: -- Болезнь у меня!

И решительно сказал себе: "Парень этот -- глуп!"

Но Яков Сомов заговорил с незнакомой, ласковой убедительностью:

-- Против всякой болезни имеются средства, например: морковный сок. Год тому назад у меня чахотка начиналась, так мать регента, очень добрая, умная старушка, указала мне морковный сок по стакану утром, натощак. И всё прошло.

Хорошо улыбаясь, Сомов провёл рукою по шее, по груди, а Быков почувствовал, что спокойные слова племянника как будто гасят боль.

-- То -- чахотка, а у меня -- другое.

-- И чахотка -- болезнь. Нет, вы обязательно попробуйте морковный сок или хрен, настоянный на спирте. Хрен действует ещё лучше, -- в нём есть селитра, а селитра первое средство против гниения; рыбу солят -- селитру добавляют в рассол, чтоб не гнила. А всякая болезнь -- гниение...

Удивительно приятно говорил Яков Сомов, слова его катились одно за другим легко, точно песчинки, и хоронили недоверие Быкова к молодости племянника.

-- Откуда ты знаешь это?

Охотно, как старому другу, Яков рассказал ему историю своего знакомства с одним образованным человеком и отличным рыболовом, который, осенью прошлого года, застрелился.

-- Зачем же?

-- По случаю неудачливой любви...

-- Н-ну, стреляться -- глупость!

-- Прямолинеен был.

-- Чего это?

-- Он был прям в чувствах своих...

-- Угу, -- сказал Быков, думая: "Чудной парень. Болтлив. Молодость, конечно..."

Так, в лёгкой беседе, прошло ещё немало времени, а потом Сомов, взглянув на ленивые стрелки стенных часов, сказал, что ему пора на спевку, почтительно простился и ушёл.

Егор Быков прилёг на диван, задумался. Долгие разговоры с людями всегда утомляли его, -- о чём говорить? Сразу видно, чего хочет человек от тебя, и всегда знаешь, что тебе нужно от человека. А этот -- особенный, хотя и мальчишка. Скромен, в родню не лезет, дядей не назвал ни разу, а, наверное, знает, что дядя-то одинок. Может быть -- хитрит? Не похоже.

Пришёл из склада, где принимал пеньку, усталый, потный Кикин, сел к столу.

-- Был?

-- Был.

-- Ну, как?

-- Разве сразу отгадаешь? Однако -- заметна в нём дружелюбность.

Наливая чай, Кикин голодно, жадно жевал хлеб с колбасой и внимательно слушал раздумчивую речь хозяина.

-- Любит утешать. Утешители -- обманщики, я им не верю. Дружелюбие тоже не качество для меня. Люди навыкли жить так, как бы господь пустил их для осмеяния друг другу.

-- Это -- правильно! -- подтвердил горбун, всю жизнь свою безжалостно осмеиваемый за уродство.

-- То-то и есть! А чёрт стравливает нас, как бойцовых петухов. Людям -- грех, чёрту -- смех, -- божие намерение никому не ведомо. Господь, как полицеймейстер в театре, смотрит, помалкивает...

Быков долго говорил словами обиженного человека, потом, устало закрыв глаза, осведомился:

-- Ты что слышал про него, про Якова?

Кикин, намазывая мёдом кусок хлеба, повернулся вместе со стулом, доложил:

-- Хозяин его, Титов, говорит: парень трудолюбив, но иной раз обнаруживает фантазию.

-- Чего это?

-- Не умел Титов объяснить, а я понял так, что Яков склонен делать лишнее, чего не надо. Спрашивал и соборного дьякона; этот хвалит без оглядки, но, конечно, ему верить нельзя, приятель, вместе рыбу удят. Квартирная хозяйка показала, что пьёт Яков только в компании, а компания у него -- серая, литейщики от Кононова, слесаря, цирульник...

-- Не с губернатором же ему дружбу водить.

-- Баб к себе не водит, привержен к чистоте, порядку, добрый.

-- Добрый?

-- Да.

-- Это -- по молодости лет! Та-ак... Значит: известны ему твои расспросы и должен был он догадаться, зачем позван мной?

-- Едва ли знает; я ведь осторожно.

Быков помолчал, подумал.

-- Ну, что же делать? Видно -- так надо. Ты всё-таки ещё разузнай о нём. Да скажи, чтоб он заходил ко мне, я, кажись, забыл позвать его.

И с угрюмой досадой Быков воскликнул:

-- Нет, ты подумай, -- каково это мне? Работал, работал, сколько греха на душу принял, а -- для кого? Для чужого человека, молокососа, а?

-- Плохой анекдот, -- уверенно сказал робкий горбун, мигая круглыми глазами.

Болезнь как будто ожидала разрешающего слова доктора, после визита его она заторопилась, рвущая боль в боку стала сильнее, мутила разум, и Быкову казалось, что в каждой точке тела его неустанно работают, шевелятся червячки тоски и обиды.

-- Как дела? -- осведомлялся Кикин.

Быков сердито хрипел:

-- Трудно, первый раз умиряю, навыка нет.

Он любил шутки и умел шутить; это умение очень помогало ему в те минуты, когда люди, обиженные им, упрекали и ругали его.

-- Так бог велел, чтоб я тебя одолел, -- говорил он тому или иному человеку.

Но теперь шутки не удавались, и лишь по привычке он, как всегда, высмеивал Кикина, уже недоступного насмешкам. Целые дни Быков лежал на диване, головою в угол, под образа, чувствуя, как голова его беднеет мыслями, пуста, как бубенчик, и бьётся, звенит в ней только одна дума:

"Умираю. За что?"

Иногда, чтоб заглушить вопрос этот, он вспоминал полузабытые слова молитв.

"Владыко господи, вседержителю... соблюди от всякого ада, от всякой лютости... от духов лукавых, дневных же и ночных..."

И чувствовал, что слова эти, не примиряя его с волею бога, -- неизбежностью преждевременной смерти, -- ещё более усиливают лютость обиды и тоски.

Вставал и, накинув на плечи серый, суконный халат, шёл мимо зеркала к синей, бездонной дыре окна, -- зеркало отражало длинную фигуру арестанта, тёмное лицо с мутными глазами, всклоченную бороду. Взяв гребёнку с подзеркальника, он садился в кресло, расчёсывал волосы на голове, бороду и смотрел на улицу, на дома, разделённые густыми садами, построенные солидно, крепко, в расчёте на века.

На улице тихо, безлюдно, жарко. Хозяева разъехались по дачам, у ворот лентяйничают дворники. Очень тихо, только в садах хлопотливо щебечут птицы, не мешая думать о несправедливости бога. Ведь вот -- дома эти, глубоко врытые фундаментами в землю, кирпичные человечьи гнёзда, будут стоять неисчислимое время, а человек, строитель домов, украшающий землю трудами рук своих, осуждён на смерть через краткий срок -- за что? За что наказывается преждевременной смертью георгиевский кавалер и купец второй гильдии Егор Иванов Быков, человек, не доживший и до полусотни лет? Разве он грешнее других, и разве за грехи смерть человеку?

Вечерами, когда приходил Яков Сомов, больной чувствовал себя легче, речи племянника отвлекали от угрюмых мыслей, вызывая острое любопытство к этому парню, желание понять его и едкую зависть к нему -- он будет жить долго, спокойно, богато и всё это за счёт чужой силы; безгрешно может жить. Вот уж несправедливая и даже насмешливая глупость!

Речи Якова были очень интересны; Быков часто и приятно удивлялся их новизне, но замечал в словах племянника необыкновенное сочетание глупости и ума; это мешало ему остановиться на определённом отношении к Сомову, а он очень торопился найти такое отношение.

"По природе он глуп или по молодости?" -- спрашивал себя Быков, слушая Якова, а тот, задумчиво улыбаясь, говорил:

-- Похоже на людей жить -- скучно, а непохоже -- трудно.

-- Это -- так, -- соглашался Быков. -- Однако -- люди разны!

И было очень досадно, когда этот красивенький парень, не возражая, а всё же с упрямством, говорил:

-- В главном -- все одинаковы, если присмотреться.

-- А что -- главное?

-- Расчёт на чужую силу.

Поглаживая бороду, Быков молчал, внимательно присматривался. Верно говорит племяш. Но -- ведь он сам будет жить чужой, его, Быкова, силой, -- понимает он это или нет? Если понимает, значит говорит против своего интереса и -- глуп, а не понимает -- тоже глуп.

И, стараясь найти самое существенное в характере Якова, Быков говорил:

-- Жизнь, братец мой, война, закон её простой: не зевай!

-- Совершенно верно. Оттого и все неприятности.

-- Без этого -- нельзя, без неприятностей-то!

Яков, улыбаясь, молчал.

Быкову казалось, что улыбки являются на девичьем лице племянника не вовремя, неоправданно, ненужно и есть в них что-то обидно снисходительное.

"Видать -- умником считает себя", -- соображал он, разглядывая Якова прищуренными глазами.

И ещё более неприятно было видеть, как Сомов в середине беседы молчал, опустив глаза, -- молчал, как будто он -- человек, который знает что-то важное, а сказать не хочет, играя чайной ложкой или костяной пуговицей пиджака.

Это молчание однажды так рассердило Быкова, что он закричал, захрапел:

-- Ты -- что, не понимаешь, чего тебе говорят, или -- как?

Вежливо и даже как бы виновато Яков ответил:

-- Понимаю, только -- не согласен!

-- Это почему же?

-- Я -- в других мыслях.

-- Каких? Скажи! Ты -- говори, оспаривай! Какая у тебя причина молчать?

Всё так же вежливо Яков сказал:

-- Спорить я не люблю да и не умею. По-моему, споры только утверждают разногласие людей.

-- Значит -- молчать надо людям, -- так, что ли?

Но племянник не ответил, продолжая свою мысль:

-- Ведь спорят не для того, чтоб найти правду, а больше для того, чтоб скрыть её. Правда очень простая дана людям: будьте, как дети, любите ближнего, как самого себя. Против этого спорить бесстыдно.

"Блаженный", -- с досадой подумал Быков и сердито засмеялся, хотя смех усиливал боль.

-- Ты -- что же -- умеешь жить, как дитё, можешь? И ближнего умеешь любить, ну? Эх ты! Сам же согласился, что жизнь -- война, а теперь говоришь... э, брат, это слабо!

Но, не смущаясь его насмешками, Яков сказал с тихим упрямством:

-- Всё-таки кроме этого -- нет иного разрешения жизни от несчастий и надобно двигать мысли в эту сторону.

-- Куда-а? В какую?

-- А чтобы жить просто, как дети.

-- Да -- глупый ты человек! Дети-то первые озорники на земле, али ты не знаешь? Ты гляди, как они, зверята, колошматят друг друга.

Племянник замолчал, улыбаясь.

Быкову хотелось обругать его, но он сдержался и, всхрапнув от боли, сказал угрюмо:

-- Ну, ладно, ты -- иди! Устал я.

Сел у окна и, глядя, как над садами рдеют красноватые облака, крепко задумался: тёмный парень! В мозгах у него -- кисель. Туманный парнишка, не нащупаешь его, не даётся.

"О, господи! Везде -- задачи, загадки..."

Ест Яков медленно, это признак плохой: тихо едят лентяи. И мало ест, по-барски откусывая кусочки, жуёт долго, как старик, хотя зубы у него крепкие, здоровые. Задумчив, а в его возрасте о чём думать? И ходит не бойко, тоже задумчиво, как по чужой земле. В лице есть что-то от "красной девки", и если б не вихор -- лицо было бы совсем бабье.

Жить, как дети... дурак! Попробуй-ка поживи эдак-то! А может быть, он не дурак, но просто -- мягкого сердца парень, мало бит, не отвердело сердце? И, по молодости, парень надеется прожить жизнь без обиды себе и другим, без греха? Это -- не плохо бы, только -- никак не возможно!

Быков взглянул на свою нелёгкую жизнь, и ему стало так жалко себя, что какая-то часть этой горькой жалости перелилась и на племянника.

"Знает, что непохоже на людей трудно жить -- должен понять, что без греха -- как без масла: каша -- суха, работа -- плоха! Человеку хочется на мягком спать. Всё ж таки Яков приятный и должна в нём быть капля быковской крови".

Но когда пришёл Кикин, Быков насмешливо заговорил:

-- Ну, брат, наследничек мой не боек, нет! Блаженненький. Жить, говорит, надо, как дети, слыхал ты?

-- Это из евангелия, -- робко сказал горбун.

-- Чего это?

-- Из евангелия. Христос там...

Быков сердито крякнул и, щупая горящий бок, заворчал сквозь зубы:

-- Христос -- сын божий, а я -- Ивана Быкова, мужика, сын; это надо различать! Христос пенькой не занимался, между нами не жил.

И, озлобляясь, застучал кулаком по кожаной ручке кресла.

-- Коли ты собрался Христа ради жить, так пиджак-то скинь и сапоги сними, а ходи во вретище, ходи босой! И -- вихор остриги, вихор!

Возбуждение утомило его, он сморщил лицо, замолчал, потом угрюмо упрекнул Кикина:

-- И ты тоже бормочешь: Христос, Христос! Христос горбатому не пара. Да. Вот -- слышишь? Бесполезные птицы поют, а человек умирает. Христу это незнакомо было.

Кикин осторожно подсказал:

-- В Гефсиманском саду и Христос тоже на судьбу свою жаловался...

Это очень обрадовало Быкова, он снова возбуждённо и быстро заговорил:

-- А -- как же? Я -- помню! То-то вот! Преждевременная гибель и ему горька была. А я -- человек...

Охнув болезненно, он глубже уселся в кресло, вытянул ноги и стал жаловаться:

-- Как же быть, Кикин, а? В какие же руки имущество моё попадёт? Это уж издёвка -- собирал, копил, грешил да всё сразу в яму и бросил! А?

Говорил он долго, жалобно, сердито и, вытянув руку, тыкал пальцем в горшки цветов на подоконнике, а Кикин, слушая его, опустив голову, барабанил пальцами по острому колену кривой ноги своей.

-- С другой стороны, -- сказал он, вздохнув, -- ежели Якова -- прочь, благотворение -- тоже прочь, тогда имущество становится выморочным и его заграбастает казна...

Быков щёлкнул зубами, усмехаясь:

-- Вроде как будто я лишённый всех прав и на вечную каторгу осуждён?

-- Именно. В том и анекдот!

-- Ловко, а?

-- Без выхода...

Они оба долго молчали, всё-таки ища выход, и, наконец, горбун посоветовал пригласить Якова Сомова жить в дом, присмотреться к нему получше, поучить его науке жизни, -- может быть, парень станет серьёзнее, когда почувствует обязанности, возлагаемые на человека имуществом.

На том и решили.

Дождь хлещет в стёкла окон, гулко воет ветер, и когда стеклянный сумрак улицы освещают вспышки молнии, а в полутёмную комнату врывается синевато-серый свет, -- цветы с подоконников, кажется, падают, а все вещи, вздрогнув, скользят по полу к белому пятну двери.

Жарко горят дрова в изразцовой печи, против жерла её сидит Егор Быков, грея холодные ноги, по его серому халату, на коленях и груди, ползают тёплые, красноватые пятна, освещая часть бороды, а лицо остаётся в тени, -- слепое лицо с закрытыми глазами.

Кикин угловато съёжился, сидя на низенькой скамейке для ног, спрятав руки под горб на груди, и снизу вверх, странными глазами, в которых колеблются отблески огня, смотрит на лицо Якова; Яков прижался плечом к изразцам печи и говорит тихонько, точно сказку рассказывая:

-- Ведь чем больше накопляется имущества, тем больше и озлобления и зависти в людях. Бедные видят огромнейшие богатства...

-- Угу, -- мычит Быков, открывая глаза, а Кикин, вздохнув, суёт кочергу в печь, ворочает там дрова, яростно трещат угли, брызгая искрами на медный лист перед печью.

Быков шаркает ногою, растирая искры на меди, смотрит исподлобья: как нехорошо всё, как неприятно! Рожа Кикина точно кожаный, разбитый мяч, которым долго играли, на черепе у него торчат какие-то плюшевые серые волосы, лягушачий рот удивлённо открыт, а уши горбуна -- звериные. Как у чёрта. Яков точно картинка, нарисованная на белых изразцах, и хотя он одет щеголевато, во всё новое, а приятнее не стал.

-- Что же, -- насмешливо спрашивает Быков, -- по-твоему, бедные эти ограбить богатых решатся, так, что ли?

-- Обязательно должно быть справедливое разделение богатств...

-- Так, -- говорит Быков, -- так! Плохо, брат, думаешь ты!

-- Это думают миллионы.

-- Считал?

-- Народ действительно злится, -- осторожно вставляет Кикин, глядя в печь. -- Очень недовольны все.

Неестественно высоко подняв брови, Быков хрипит:

-- Ты -- молчи! Видишь -- я молчу!

Не прошло двух месяцев с того дня, как племянник поселился в доме, но Быков всё чаще слышит осторожненькие поддакивания горбуна речам Якова. И смотрит Кикин на парня подхалимисто, -- чувствует, собака, нового хозяина.

"Эх, люди, люди..."

А племянник как-то по-своему невиданно глуп или очень хитрый человечишко. Нельзя понять: чего он хочет? Говорит мягко, ласково и, видимо, хочет незаметно заставить согласиться с ним в том, что источник всех несчастий жизни, всей путаницы её, заключён в богатстве. Уродская, горбатая мысль, и не к лицу она Якову, тут он фальшивит. Для чего? Он уже знает, что по смерти дяди будет богат, и вовсе не похож он на нищелюба, способного раздать имущество бедным. У него есть хозяйские повадки, уважение и бережливость к вещам, пристрастие к порядку, к чистоте. Он сразу подтянул дворника, сам помог ему прибрать запущенный двор, облазил, осмотрел всё хозяйство, поймал приказчика на воровстве. Нищих -- явно не любит...

А всё-таки -- мутный парень, и никак нельзя нащупать: что в нём настоящее? Вихор. В башке у него, в мозгах тоже какой-то упрямый вихор есть.

Вдруг он нарочно говорит всю эту неприятную, необычную ересь, нарочно для того, чтоб пугать, раздражать больного человека и этим поскорее свести его в гроб? Догадка эта очень встревожила Быкова, и однажды он прямо спросил Якова:

-- Зачем ты говоришь чепуху эту?

-- Для ясности, -- ответил племянник, вытаращив бараньи глаза. Глаза у него тоже двойные: иногда ими смотрит родной, хороший парень, но чаще, остановясь неподвижно, они смотрят тупо, не видя, -- такими они бывают всегда, когда он говорит свою ересь.

-- Нужна ясность. Нужно, чтобы все люди единодушно сговорились насчёт взаимной помощи друг другу...

-- Да -- помощь-то против кого? -- раздражённо храпел Быков. -- Вражда-то где? Ведь -- в людях вражда, пойми!

-- В раздоре -- жить нельзя, -- упрямо твердил юноша. -- Сказано: не сей ветер, пожнёшь бурю! Нужно ущемление всенародной совести, а иначе разразится всенародный бунт...

-- Да -- врёшь! -- сердито кричал Быков.

Дни и ночи он думал: годится или не годится Яков в наследники? Эти думы отвлекали его от мыслей о смерти, порою казалось, что даже и боль уступает им.

"Тёмный парень, тёмный! Каждый нищий понимает, что настоящая крепость жизни и защита человеку -- в богатстве, в имуществе. Даже подземные кроты понимают это..."

Ночами, когда всё на земле приглушённо молчит, как бы думая о истёкшем дне, а думы человека, тяжелея, становятся почти видимы и тугой клубок разума, медленно разматываясь, протягивает всюду тёмные нити свои, Быков, чутко прислушиваясь, догадывался, что наверху -- не спят; ему даже казалось, что он слышит упрямую речь Якова, видит его глаза и удивлённое, мятое лицо горбуна. Наверное, Яков говорит об изменении законов государства и о том, что надо сократить власть царя, -- он даже и на это дерзает, мальчишка-то!

Об этом тихонько говорили во время турецкой кампании и снова начали думать, потому что снова разыгралась война. Это -- штатские мутят, воевать им не хочется, боятся они призыва под ружьё. Тогда они даже пытались убить царя, но, опоздав, убили после войны.

"Какая глупость всё это! Исус Навин воевал; царь Давид кроток был, псалтырь писал, а тоже войны не мог избежать. Монахи воевали. Благоверные князья воевали с татарами. Святой Александр Невский шведов нещадно бил, однакож никого из них свои люди не убивали. Какая тёмная глупость!"

Устав лежать, Быков садился у окна, смотрел на звёзды, на пухлое, бабье лицо луны, -- тоска изливалась с неба, хвастливо украшенного звёздами.

Соборный поп, отец Фёдор, твердил:

-- Мало любуются люди чудесным великолепием небес. -- А в стуколку играл нечестно, в преферанс же с ним совсем нельзя играть.

И Быков вспомнил, как он поссорился с попом, сказав ему, что ничего великолепного в небе нет, напоминает оно о ничтожной малости человека и гораздо лучше днём, когда, голое, освещено солнцем. Ночами же небо приятнее покрытое облаками, тогда его не видишь, будто нет его. Человек создан для земли, и когда попы выманивают его с неё, так это похоже, как если бы рекрута-жениха со свадьбы в казарму звать. Дико рассердился поп...

Деревья в садах так плотно склеены тьмою, точно их кто-то в дёготь окунул. В городе нестерпимо тихо, до того тихо, что хочется закричать:

"Пожар! Горим!"

"О, господи, господи! -- мысленно жалуется Быков. -- Как же это? За что ты обидел меня? Грешнее я людей или -- как?"

И вспоминает дела знакомых своих: все они хуже его, все жаднее, завистливее. Он -- совестлив, оттого и не имеет близких друзей, прожил жизнь свою одиноко, не спеша готовя прочное гнездо для спокойной жизни с красивой, доброй женой. Хорошо иметь около себя дородную, красивую женщину, одевать её куклой, водить по праздникам на гулянья, катать на паре лошадей, хвастаться её нарядами, драгоценным убором её мягкого тела, растравляя всем этим зависть других женщин. Хорошо...

Прищурив глаза, он разглядывал в сумраке тяжёлую мебель, вспоминая, с какими надеждами покупал её. Вещи имеют большой смысл, среди них человек живёт, как в крепости. А если вынести из комнаты всё, что поставлено в ней, комната будет похожа на большой гроб.

"О, господи! За что?"

И всё кажется, что на чердаке у горбуна шумит Яков, как швейная машинка, тихонько вышивая словами узоры ереси своей.

"Упрям в мыслях. Это -- неплохо, хотя мысли детские. И я, когда был молодой, тоже не знаю чего хотел".

Мысли Быкова незаметно принимали другую окраску. Всё равно -- кроме Якова -- нет наследников, его счастье! Приняв это решение, но чувствуя, что оно против разума, Быков придумывал оправдания ему, но не мог ничего выдумать, кроме: парень скромный, трезвый, будет богат -- поумнеет.

Но когда на короткое время он забывал о Сомове, как наследнике своём, -- Яков решительно нравился ему. Он с удивлением чувствовал в упрямых, странных мыслях племянника наличие какого-то иного разума, не того, которым жил он, Егор Быков, чужого ему, но разума, который истекал из сердца, не омрачённого жизнью, из крепкой веры во что-то. Нередко, следя, как затейливые и порою непонятные слова племянника слагаются в лёгкие мысли, Быков чувствовал почти зависть и, нарочито хмурясь, чтоб скрыть невольную улыбку, думал:

"Ловко! Сера птица, а -- поёт сладко. В моём пере эдак-то не запоёшь. Легко ему, бесёнку..."

Особенно нравились Быкову рассказы Якова о жизни его бывшего хозяина, Титова, о его причудливом пьянстве. Слушая эти рассказы, он даже смеялся, широко открывая зубастый рот, всхрапывая и жмуря глаза от удовольствия. Приятно было видеть своего врага смешным и жалким, и приятно убеждаться, что зоркий, острый глаз наследника хорошо видит слабости и уродства людей.

-- Ловко замечаешь! Это -- полезно. Всегда полезно видеть, на какую ногу человек хром. На левую -- бей справа, на правую -- слева ударь!

А Яков чистым голосом своим рисовал:

-- Когда же у Титова наступает запойное время -- зовёт он к себе инженера Балтийского, и дней десять пьют они с фокусом. Фокус таков: посылают лакея Христофора вечером в сад, приказывая ему зарыть там в землю, в разных местах, бутылок двадцать вина так, чтоб даже горлышки бутылок не видно было. А утром рано оба с тросточками выходят они в сад искать грибы, ищут, ковыряя землю тросточками. Найдут бутылку водки, радостно кричат: белый! Разопьют водку в беседке и снова ищут грибы; красный гриб -- красное вино, шампанское -- шампиньон, коньяк -- рыжик, ликёр -- груздь. Так целый день ищут и пьют, в том порядке, что найдётся. Иногда начинают пить с ликёра, выпьют бутылку и -- за другой идут. До того допивались, что Титов идёт по траве, царём Навухудоносором, на четвереньках, и рычит из оперы "Демон":

Я тот, кого никто не любит

И всё живущее клянёт...

А Балтийский, лёжа на земле, горько плакал о том, что не мог бутылку из земли зубами вытащить, плакал и жаловался: "Где моя сила?"

Быков смеялся, хотя смех усиливал грызущую боль, а Сомов говорил с явным сожалением:

-- Конечно, это очень достойно смеха, а всё-таки мне жалко таких людей, -- громадной силы люди, им бы, знаете, горы двигать, а они двумя пальцами работают. Совершенно неправильно говорится, что люди жадны, нет, жадности на работу не вижу я!

-- Молод, потому и видишь мало, -- сказал Быков, только для того, чтоб возразить, и -- подумал:

"Непонятен парень. Ведь -- вот: о деле рассуждает, как хозяин, и -- верно: жадности на работу в людях нет, -- лентяи! Но выходит нелепо, небывало: служащий, рабочий сокрушается, что хозяин плохо работает! Говорит: работать надо честно. Но если ставить дело так, чтоб все люди работали честно, во всю свою силу, -- тогда детские мысли надо отмести прочь".

-- Путаный ты человек, Яков, -- с угрюмой досадой сказал он племяннику. -- Чего-то не додумал ты, легкодум...

Сомов замолчал, опустив глаза, пытаясь пригладить вихор, отчего тот ещё более вздыбился.

Вдруг купечество затревожилось, целые дни гоняло лошадей, разъезжая по улице, осанисто сидя в экипажах; Быков, наблюдая из окна беспокойное движение людей, не привыкших торопиться, спросил Кикина:

-- Чего они мечутся?

Он видел, что унылое лицо горбуна изменилось, расцвело, куриные глаза его утратили болезненную муть; засмеянный человечишко этот даже ходить стал твёрже, не так робко вертясь на кривых ногах, как вертелся всегда; теперь, когда он двигался, казалось, что внутри его, в горбах, что-то упруго подпрыгивает. Оживлённо мигая, разводя руками, дёргая подтяжки брюк, он рассказывал совершенно непонятное, -- небывалый городской скандал, в котором принимали участие и городская дума и ремесленная управа, купечество, дворянство и даже попы.

-- Тут, Егор Иваныч, такой анекдот развернулся...

-- Стой. Губернатор -- в городе?

-- Как же...

-- Царь -- жив?

-- Вполне...

-- Ну?

Кикин улыбнулся не свойственной ему, нехорошей улыбкой:

-- Вы -- о чём спрашиваете?

-- Дурак!

Яков, наверное, рассказал бы более толково о событиях в городе, но он отпросился в Москву и вторую неделю торчит там, смотрит столицу. А город всё гуще наполняется необычной суетой и гулом, который похож на гул пасхальной недели, в иные дни -- на шум большого пожара.

-- Чего делается? -- сердито допытывался Быков.

-- Видите ли, Егор Иванович, народ требует...

-- Погоди, не тараторь! Какой народ? Мужики?

-- Мужики -- тоже...

-- Чего -- тоже?

-- Требуют земли.

-- У кого это?

-- А видите ли...

Дальше начиналась совершеннейшая чепуха: горбун, на стуле, точно рак в кипятке, виновато ухмылялся и бормотал:

-- Все друг друга требуют к расчёту...

Он потирал руки, в глазах его светилась пьяная радость, противореча тревожному рассказу, кривые ноги надоедливо топали и шаркали под столом.

-- Всеобщая обида против жизни подняла голос, началось отрезвление разума, и все согласны, что больше нельзя допускать такую жизнь...

-- Какую, двугорбый бес?

-- Вот -- эту! Очень бесстрашно говорится обо всём, а некоторые так рассказывают, словно до этих дней спали и всё прошедшее приснилось им, ей-богу! Решимость и упорство...

Обратив к Быкову голое, старческое лицо, горбун сидел боком к нему, рыжий пиджачок взъехал на его острый горб, обнажив белый пузырь рубахи и подтяжку брюк, обрызганных грязью почти до колен.

"С каким дрянным человеком я живу", -- подумал Быков.

-- Чистый анекдот, Егор Иваныч, -- все вылезли на улицу, толкутся около думы...

-- Поди к чёрту!

И, оставшись один, Быков задумался тоскливо:

"Такая ничтожная червь, а тревожит! Дам ему денег, -- пускай не живёт у меня. Теперь, при Якове, не нужен он для меня..."

Яков приехал вечером дождливого дня, он сошёл вниз, к чаю, торжественно, как будто воротился из церкви, от причастия. Было в нём что-то туго натянутое, вихор торчал ещё более задорно, брови озабоченно надвинулись на глаза, а голос понизился, охрип. И на стул Яков сел не так скромно, как всегда, а подтолкнув стул ногою к столу. Это усилило тревогу Быкова, вызвало в нём предчувствие несчастия.

-- Ну, что же, как Москва?

Неприятно отчеканивая слова, племянник начал говорить задумчиво, но необыкновенно громко, как будто он свидетельствовал на суде, приняв присягу говорить правду. Говорил долго, не отвечая на сердитые вопросы, и часто останавливался, вспоминая или придумывая слова.

"Врёт! Пугает", -- соображал Быков, оскорбляемый невниманием Якова к его вопросам, сердито следя, как горбун нетерпеливо возится на стуле и, открывая лягушачий рот, хочет, видимо, вставить какое-то своё слово.

"Снюхались, черти..."

Яков рассказал невероятное: все сословия почему-то вдруг возмутились, требуют облегчения жизни, каждое сообразно своим интересам, и все люди, как пьяные, лезут друг на друга в драку.

-- Ну, и что же будет? -- недоверчиво, сердито спросил Быков.

Сомов подумал, шумно вздохнул и заговорил:

-- Будет -- плохо, если не достигнем всенародного ущемления совести и взаимной помощи друг другу. Мне, Егор Иванович, беспокоить вас очень жалко, однако -- не могу скрыть: может быть даже полная революция с оружием в руках.

-- Врёшь! -- сказал Быков твёрдо и решительно. -- Откуда, какое оружие? Врёшь. Это ты пользуешься тем, что я -- больной, сам на улицу не могу выйти... это ты пугаешь меня, страхом уморить хочешь.

И, застучав кулаком по столу так, что задребезжали чашки, он хрипел, выкатив глаза:

-- Я -- не старуха, я в светопреставление не верю! Не боюсь! Ничего не боюсь! Пока я жив -- я имуществу хозяин...

Он остановился, видя, что племянник, густо покраснев, надвинулся на него, вместе со стулом, кашлянул сипло...

-- Тогда -- позвольте объясниться начистоту, -- сказал он, точно гвозди заколачивая. -- Вы подозреваете меня в расчёте на имущество, об этом мне вот и Константин Дмитриевич говорил. Вы ошибаетесь весьма обидно для меня. Богатство ваше мне не нужно, и я от него отказываюсь. Могу даже написать заявление, что не принимаю наследства, напишу сегодня же и вручу вам. А жить к вам я переехал только потому, что вы человек одинокий, больной и вам скучно. Мне же известно, что вы лучше многих прямотой характера и другими качествами. Учителя гимназии Бекера вы могли вполне законно разорить и обратить в нищего, так же как девушек Казимирских, а вы этого не сделали. Отсюда моё уважение к вам и ответ, почему я живу у вас. А больше я -- не могу! Прощайте!

Яков совершенно осип и, кончив речь свою почти шёпотом, закашлялся, встал, пошёл к двери, говоря по пути:

-- Конечно, я очень благодарен, но -- каюсь...

-- Постой! -- крикнул Быков, туго подтягивая шнуровой пояс халата и зачем-то высоко, к плечам подняв кисти его. -- Постой, не горячись!

Но Яков Сомов уже скрылся за дверью. Тогда Быков встал, вытянул руки, держа в них концы пояса, как вожжи, и крикнул Кикину:

-- Вороти!

Горбун вскочил, закружился, исчез.

-- Скажи, пожалуйста! -- вслух бормотал Быков, изумлённо глядя в двери, прислушиваясь к тихим голосам на лестнице вверх. Изумлял его не отказ Якова от наследства, а то, что Яков знает о Бекере, глупом человеке, попавшем в лапы ростовщика, о красавицах сёстрах Казимирских, почти разорённых гулякой отцом.

"Уважаю, сказал! Обиделся. Совсем ещё дитё".

-- Чудак! -- встретил он Сомова, сконфуженно усмехаясь. -- Ты что же это вскипел, а? Ну-ко, садись! Наследство принадлежит тебе не по моей воле только, а и по закону...

Стоя, держась за спинку стула, Яков тихо, но твёрдо сказал:

-- О наследстве не желаю говорить.

-- Да -- ну? Так-таки и не желаешь?

-- Нет. Ещё, может, скоро все наследства будут уничтожены.

-- Чего это? -- спросил Быков, раскачивая кисти халата. -- Ты -- сядь!

Он чувствовал необычно: так, должно быть, чувствует себя голодный нищий, неожиданно получив вкусную милостину.

-- Ты на больного не сердись! Лишить тебя наследства никто не может. Тут -- закон!

Яков сел и сказал:

-- Закон этот уничтожить надо, от него только несчастия одни.

-- Ну, ладно, уничтожим, -- шутливо согласился Быков, присматриваясь к наследнику. Ему показалось, что Яков нездоров; девичье лицо его осунулось, губы потемнели, он часто облизывает их языком, провалившиеся глаза смотрят хмуро и мутны.

-- У тебя не лихорадка ли?

-- Нет, -- сказал Яков, приглаживая вихор. -- Только вы не шутите, -- против богатых большое движение народа и такие голоса, чтоб все имущества отнять...

-- Не бойся, -- уверенно успокоил Быков. -- Не бойся, не отнимут!

-- Я -- не боюсь; я сам за это...

Быков как мог глубоко, с храпом втянул в грудь много воздуха и, шумно выдохнув с ним боль, заговорил той крепкой, раздельной речью, как поп Фёдор говорил проповеди:

-- Человек без имущества -- голая кость, а имущество -- плоть, мясо его, понял? Мясо!

Шлёпнув ладонью по коже ручки кресла, он повторил ещё раз:

-- Мясо. И живёт человек для того, чтоб обрасти мясом до полноты исполнения всех желаний. Мир стоит на исполнении желаний, для этого вся людская работа. Кто мало хочет, тот дёшево стоит.

-- Вот все всего и захотели, -- усмехаясь, вставил Яков.

-- Чего это? Чего захотели? Ты -- словам не верь, работе верь. Мало захотеть, надо сделать. Когда всего будет много -- на всех хватит, все будут довольны.

И, мягко, как только он мог, Быков сказал племяннику:

-- Я -- не глуп, понимаю: ты всё по Христу хочешь, попросту, чисто. Это -- верно, что Христос желал всё разделить поровну, так ведь он в бедном мире жил, а мы -- в богатом живём. В Христову пору и людей было немного и хотели они малого, а и то на всех не хватило. А теперь мы стали жаднее, нас -- множество и всякому -- всего надо. Значит: работай, копи, припасай...

Быков сам был удивлён своими мыслями, они возникли вдруг и независимо от его воли, пришли, как чужой человек, чужой, но -- интересный. Это смутило его, но одна мысль показалась ему умной, верной, легко разрешающей греховную путаницу жизни, и, сам прислушиваясь к ней, он повторил:

-- Сначала, значит, надо наработать, накопить всего, потом -- дели всем поровну и даже уродам, которые ни к чему не способные, им -- тоже! Чтобы никакой бедности и грязи не было и греха не было бы ни тени. Так-то. Все -- сыты, каждый живёт как умеет, никто на тебя со злобой, с завистью не лезет. Каждый сам себе свят. Вот! Именно так: каждый человек сам себе -- святой!

Говорил Быков и всё более изумлялся, чувствуя, что этот ход мысли имеет силу развиваться без конца, легко подсказывая нужные слова. Ему даже показалось, что тугой клубок этой мысли давно, всегда лежал на дне его души, а сегодня ожил и завертелся, спуская бесконечную, крепкую нить. Это развёртывание клубка захватывало дыхание, точно Быков стремительно ехал по зимней, гладко укатанной дороге. Необыкновенно легко говорились эти новые слова, как будто он всегда думал ими. Приятно было чувствовать себя по-новому умным, видеть, как горбун, слушая, улыбается пьяной улыбкой, а Яков, наклонясь на стуле, смотрит, глазами девушки, родственно. И всё это было до такой степени трогательно, так взволновало ощущением силы, связующей людей, что на глазах Быкова выступили слёзы умиления, он вдруг ослабел, привалился к спинке кресла и пробормотал, устало закрыв глаза:

-- Кому приятно супостатом быть для людей? А нужда -- необорима, нужда в работе, ох, велика! И -- торопиться надо, -- всякого ждёт смерть...

Кикин, вскочив со стула, озабоченно сказал: -- Вы, Егор Иваныч, лягте, вы устали. Яша, отведём!

Взяв Быкова под руки, они отвели его в постель, заботливо уложили, и ушли бесшумно, горбун, заплетая ноги, впереди, а Яков, приглаживая вихор, шёл за ним опустя голову.

Несколько дней Быков прожил, чувствуя себя именинником, торжественно приподнятый выше обычного, окутанный тёплым облаком забот Кикина и Якова. Он сильно ослабел за эти дни; пришлось пригласить для ухода за ним сестру милосердия, длинную, тонкую, как жердь, молчаливую женщину, с рябым лицом и бесцветными глазами. Покорно наблюдая таяние сил, Быков, сквозь туман своего настроения, смутно видел, что жёлтое лицо Кикина озабоченно вытягивается, глаза тревожно бегают, прячутся. Яков тоже стал более молчалив, бледен, хмур; он по нескольку раз в день исчезает куда-то, а возвратясь, говорит о событиях неохотно, осторожно.

"Жалеют, -- соображал Быков. -- Оба жалеют. Не хотят беспокоить. Видно -- скоро конец мне".

Но мысль о смерти пугала его ещё менее, чем раньше, обидный смысл её притупился, стал не так горек, хотя невольно думалось:

"Теперь бы и пожить немного с Яковом-то. И Кикин тоже хорош. Теперь они меня поняли. Развернул я душу пред ними, они и поняли".

И, мысленно усмехаясь, думал о наследнике:

"Доказал я ему, как надо понимать имущество, беспокоится парень. А говорил: разделить бедным! Эх, люди..."

-- Чего делается в городе? -- спрашивал он сестру милосердия, желая проверить путаные рассказы Кикина и осторожные племянника.

-- Бунтуют всё ещё, -- равнодушно отвечала женщина, как будто бунты были обычным развлечением горожан, вроде пьянства и торговли. Она часто зевала, прикрывая рот горсточкой, зевнув, быстро крестилась, в бесцветных глазах её застыл сон, в бесшумной походке была кошачья гибкость.

Стрелять в городе начали с субботы на воскресенье, на заре серого, дождливого дня. Первые выстрелы раздались где-то далеко и звучали мягко в воздухе, пронизанном пылью мелкого дождя.

Быков несколько минут слушал эти щелчки, похоже было, что ворона бьёт клювом о мокрое железо крыш.

-- Что это стучит? -- спросил он, разбудив сестру; она прислушалась, подняв голову, как змея, глядя в серые квадраты окон.

-- Не знаю. Лекарства дать?

-- Молчи.

Щелчки участились, подвинулись ближе, чмокая часто, точно косточки счёт под пальцами ловкого счетовода.

-- Похоже -- стреляют, -- угрюмо сказал Быков, уже хорошо зная слухом старого солдата, что это именно выстрелы. -- Поди-ка, разбуди верхних...

Сестра ушла, качаясь в сумраке, как под ветром, затыкая пальцами волосы под платок. Быков сел на постели и слушал, тоже приглаживая трясущимися руками волосы головы и бороды.

-- Стреляют, сукины дети! Это -- кто же в кого?

Сестра сбежала по лестнице очень быстро и ещё в двери взвизгнула глупым, тонким голосом:

-- Стреляют! В крышу, в вашу...

-- Дура, -- строго сказал Быков. -- Холостыми стреляют.

-- Ой, нет...

-- Молчать! Это -- маневры. Пулями в городе нельзя стрелять.

-- Ой, нет! Ой, батюшки, нет...

Женщина подбежала к окну, раскрыла его, -- в комнату влетели дробные звуки. Быков слышал, что бьют из винтовок и револьверов. А вот бухнула бомба, заныли стёкла, в окнах дома, наискось от окон Быкова, тревожно вспыхнули огни. Крестясь, женщина присела на пол и тоже заныла:

-- Господи-и...

Вошёл, вертясь, Кикин в пальто и фуражке, шёл он на пальцах ног, лицо его, освещённое огнём лампы, казалось медным и мёртвым.

-- Чего это делается? -- крикнул Быков. -- Где Яков?

-- Ушёл.

-- Когда? Куда?

Сняв фуражку, горбун виновато развёл вывихнутыми руками:

-- Я, Егор Иваныч, говорил ему -- не лезь, не надо! Хотя они действительно обманули...

-- Кто?

-- Начальство, правительство. А Яша говорит: нельзя, товарищи... Подлость, говорит. Он -- с кононовскими, с литейщиками...

Быков что-то понял, его точно кнутом хлестнуло; спустив ноги с кровати, он захрипел:

-- Халат! К окну меня! Эй, баба...

Выглядывая из окна, сестра отмахнулась рукой:

-- Как знаете сами! Пожар начался. Я -- домой...

Но не только не ушла, а даже не встала с пола, стоя на коленях пред окном.

Одевая Быкова, Кикин бормотал:

-- Как бы не влетело в окно что-нибудь...

-- Молчи, -- сурово сказал Быков. -- Сводник! Укрыватель...

Стреляли близко. Был слышен даже протяжный крик:

-- А-а-а...

Гремели запоры ворот, хлопали двери, где-то два топора рубили дерево, визгливый бабий голос тревожно крикнул:

-- Садами беги...

Подойдя к окну, Быков увидал, как по улице проскакал чёрный конь, ко хребту его прирос человек, это сделало коня похожим на верблюда, а по неровному цоканью подков было слышно, что конь хром. Прижимаясь к заборам и стенам домов, в сумраке быстро промелькнули три фигуры, гуськом одна за другою, задняя волокла за собою какую-то жердь, конец жерди шаркал по камням панели, задевал за тумбы.

"Воры", -- решил Быков, чувствуя, как внутри его грозно растёт тишина, пустота, а в ней гулко отражаются все звуки и тонут, гаснут мысли. Вот провыла пуля, шелохнулись сухие листья на деревьях.

"Рикошет", -- определил Быков и услыхал робкий голос Кикина:

-- Вы бы отошли от окна...

Он толкнул Кикина в плечо.

-- Бунт, значит?

-- Восстание рабочих, Егор Иваныч...

-- Яков, Яшка -- в бунте?

-- С кононовскими он...

-- Иди, -- сказал Быков, протянув руку в окно, на улицу. -- Иди, позови его! Сейчас же шёл бы домой. Что ж ты, подлец, молчал, скрывал?..

Кикин виновато пробормотал:

-- Яша говорил вам: с оружием в руках...

-- Иди! Погибнет Яшка -- жить не дам тебе!

Челюсть Быкова так тряслась, что казалось -- у него отваливается борода. Вытянувшись, как во фронте, серый, высокий, он стоял в мутном пятне окна, вытаращив глаза, щёлкая зубами, ноги его дрожали, и халат струился, стекал с костей его плеч.

Кикин исчез.

-- Я -- домой, -- повторила сестра милосердия.

Не отводя глаз с улицы, налитой туманом, Быков тяжело опустился в кресло. Стреляли меньше, реже, тюкал топор, что-то упало, бухнув по забору или воротам, ломая доски. Непонятно было: почему так туго натянулись и дрожат проволоки телеграфа? Затем, неестественно быстро, в улицу всыпался глухой шум, топот ног, треск дерева, и знакомый, высокий, но осипший голос крикнул:

-- Снимай ворота! Там бочки на дворе, -- выкатывай...

"Это у меня на дворе бочки", -- сообразил Быков.

А на улице под окнами кричали:

-- Вяжи проволоку за фонарь! Тяни поперёк улицы... Р-руби столбы... Ногу, ногу, чёрт...

-- Тут -- Яшкин голос, -- вслух сказал Быков. -- Его!

Думать о том, что делает Яков, -- не хотелось, но Быков всё-таки бормотал, ложась грудью на подоконник:

-- Защищает. Не пускает.

Сестра совалась из угла в угол комнаты, причитая: -- Ой, господи! Го-осподи... Грабители...

-- Сядь! -- крикнул Быков. -- Вот я тебя -- палкой! Молчи...

И, взяв палку, которой стучал в потолок, вызывая Кикина, он показал её сестре. У него всё тряслась челюсть и волосы усов лезли в рот, он дёргал усы, бороду, но челюсть отпадала, и всё грозней становилась тишина внутри, глубже пустота, куда вторгался с улицы шум, крик, треск дерева и отдалённые звуки выстрелов.

-- Ставь на-попа! -- командовал чей-то бас у ворот. Уже посветлело, в тумане фигуры людей очертились достаточно ясно, их было не больше сотни, они сгрудились влево от дома Быкова и заваливали улицу, перегораживая её телеграфными столбами, тащили их за проволоку, как сомов за усы. Со двора соседей несли прессованное сено, выкатили телегу, ухая, раскачивали забор, на эту возню слепо и стеклянно смотрели окна молчаливых домов, и было видно, как за стёклами изредка мелькают тени людей.

Вдали военный рожок резко пропел сигнал сбора.

-- Берегись, -- крикнул бас, что-то затрещало, заскрипело и рухнуло на камни мостовой.

-- Крушат, -- вслух сказал Быков, обращаясь к сестре и как бы требуя её совета. -- Слышишь? Ломают!

Вздрагивая от холода, запахнув халат на груди, он высунулся в окно ещё дальше и увидал, что Яков, с ломом на плече, бежит к воротам, а за ним бегут ещё человек десять, с винтовками в руках, с топорами, один -- с оглоблей, они все сразу ударились о ворота, Яков кошкой перелез во двор и закричал:

-- Снимай полотно ворот! Бочки бери...

Всё это было невероятно, как сон, Быков смотрел и не верил глазам. Разбудил его истерический вопль сестры:

-- Ой, грабители...

Ворота распахнулись, люди вбежали во двор.

-- Стой! -- крикнул Быков, собрав все остатки сил в этот крик. -- Стойте, дьяволы! Яшка -- гони их!

Он увидел поднятое вверх круглое, как блин, лицо Якова, услышал его крик:

-- Обманули, дядя! Бьют людей...

И вслед за тем жалобно раздался голос горбуна:

-- Егор Иваныч -- отойдите!

Левое полотно ворот приподнялось, покачнулось и с грохотом упало во двор, люди вцепились в него, потащили на улицу, а другие начали раскачивать второе полотно, выкатывать бочки, и среди них суетился маленький, горбатый человечек.

Тогда Быков, матерно ругаясь, схватил горшок с кактусом и метнул его во двор, в людей. Горшок упал далеко от них, Быков видел это, но закричал сестре:

-- Давай цветы, стулья давай, всё!

Он крикнул достаточно устрашающе, женщина, согнувшись вдвое, молча заметалась по комнате, снося горшки цветов с подоконников, пододвигая руками и ногами стулья, а Быков, качаясь, размахивался остатком сил, стонал от боли и метал вниз, в людей, всё, что мог поднять, бросал, храпел и дико ругался.

-- Яшка -- убью! Коська, урод...

Кто-то выстрелил, тонко звякнуло стекло, с потолка посыпалась штукатурка, сестра, взвизгнув, села на пол, упираясь в него руками, Быков обернулся к ней и крикнул:

-- Врёшь, жива! Давай, стерва...

И одновременно на улице, очень близко, защёлкали выстрелы, а под воротами тонкий голос завопил:

-- Обошли-и...

Быков видел, как племянник присел и пополз во двор, волоча ногу, а бородатый человек, бросив оглоблю, опрокинулся навзничь, стукнувшись головою так, что с неё слетела шапка; тотчас же вынырнули из тумана и явились у ворот согнутые, серые солдаты, высунув вперёд себя штыки, вскрикивая:

-- Сдавайсь! Ложися...

Стреляли по бегущим.

Быков дико захохотал и, вытянув руку, тыкая ею вниз, топая ногами, заорал, захрипел:

-- Этого колите, вон -- ползёт, в шляпе, коли его! Горбуна, -- вон присел за бочкой, горбатого-то...

Сестра милосердия, раскрыв другое окно, тоже выла:

-- Колите!.. Колите, гоните...


## Комментарии


Впервые напечатано в журнале "Русский современник", 1924, книга 3. Вошло в книгу М. Горького "Рассказы 1922-1924 гг.", издание "Книга", 1925.

Как видно из письма А.Н. Тихонова к М. Горькому от 22 января 1924 г. (Архив А.М. Горького), рассказ "Анекдот" написан не позднее конца 1923 или начала января 1924 года.

Начиная с 1925 года, рассказ включался во все собрания сочинений.

Печатается по тексту семнадцатого тома собрания сочинений в издании "Книга", сверенному с рукописью (Архив А.М. Горького) и первопечатными текстами.