# Беседа с молодыми

Максим Горький

М. Горький


Беседа с молодыми


М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах

М., ГИХЛ, 1953

Том 27. Статьи, доклады, речи, приветствия (1933--1936)


Большинство людей думает и рассуждает не для того, чтобы исследовать явления жизни, а потому, что спешит найти для своей мысли спокойную пристань, торопится установить различные "бесспорные истины". Эта поспешность фабрикации бесспорностей особенно свойственна критикам и весьма вредно отражается на работе беллетристов. В глубоко ответственной работе литераторов аксиоматичность, догматизм и вообще "кустарное" производство бесспорностей неизбежно ведет к ограничению, к искажению смыслов живой, быстро изменяющейся действительности. Мудрый человек Энгельс совершенно правильно указал, что "наше учение -- не догма, а руководство к действию", а все наши действия по общему их смыслу сводятся к "изменению старого мира", к созданию нового. Мы живем и работаем в эпоху сказочно быстрых процессов разрушения "старого мира", -- процессов, причины коих были всесторонне, тщательно изучены и предуказаны. Разрушаются -- "изжили себя" -- классовые общества. Еще недавно они хвастались своей железной стойкостью, принимая обилие социальных пороков за наличие творческих сил. В наши дни буржуазия всего мира, наглядно обнаруживая бессилие, бездарность, демонстрирует единственную силу свою -- политический цинизм. Выдвигая на посты своих вождей авантюристов, прибегая к террору как единственному приему самозащиты, лавочники всех стран объявили единственным средством спасения своего фашизм, то есть организацию различных отбросов человечества (жуликов, истериков, дегенератов и людей, ошеломленных страхом гибели от голода) в армию бандитов, которые под командой полиции должны истреблять силу здоровую, способную к социальному творчеству, -- революционный пролетариат. Мы, литераторы Союза Советов, недостаточно ясно представляем себе смысл и значение процессов распада сил буржуазии и ее попыток создать защиту себе из продуктов распада. О жизнеспособности, талантливости, о мощных запасах творческих сил пролетариата с неоспоримой очевидностью говорят миру шестнадцатилетний героический труд пролетариев Союза Советов и фантастические результаты этого труда. Мы, литераторы Союза Советов, все еще не имеем должного представления ни о степени мощности этого труда, ни о разнообразии и обилии его успехов. Мы забываем, что наша страна еще недавно была варварски малограмотной, глубоко отравленной всяческими суевериями и предрассудками, что одной из характерных ее особенностей является долговечность древних уродств -- "пережитков старины".

Еще не так давно в нашей стране соха заменена плугом и, как всюду в мире, мы тратили массу труда и времени для натачивания различных режущих инструментов. И вот у нас в наши дни открыто, что любой режущий инструмент может самозатачиваться в процессе его работы, что дает нам сотни миллионов экономии во времени и на материале. Этот факт -- как многие подобные -- малоизвестный, -- является достоверным доказательством в пользу нашей способности не только догнать, но и перегнать мощную технику Европы и С. Америки. Мы уже обогнали буржуазию количеством интеллектуальной энергии, и у нас, как нигде в мире, заботятся о повышении качества ее. Мы будем обгонять буржуазию не только потому, что она уже пресытилась техникой и, за исключением техники истребления людей, отказывается от дальнейшего развития техники производства общественно полезных вещей, находит ее разорительной, порицает, проклинает. А в это время у нас быстро растет количество людей, которые понимают, что всякое новое открытие в области техники есть открытие взаимодействия сил существующих, но еще не освоенных нами. С полной, крепко обоснованной нашим трудовым опытом уверенностью можно сказать, что мы работаем в мире возможностей, которые безгранично превышают все сущее, все созданное тысячелетиями разнообразного человеческого труда. У буржуазии этой уверенности нет, буржуазия уже и не нуждается в ней. Она уже сокращает в своей среде рост количества интеллектуальной энергии, заменяя эту энергию воспитанием в людях зоологической воли к самозащите, к защите мещанских гнезд, нор, логовищ. Все ее стремления в теории и практике сводятся к одному: как остановить пролетариат на его путях к власти? Как обессилить его? Обессиливают, заставляя массы рабочих голодать, создавая из мелкой буржуазии фашистские шайки бандитов, убийц, истребляя наиболее энергичных вождей пролетариата. Для того чтоб наша литература поняла свою ответственность пред ее страной и научилась достойно исполнять свой великий долг, необходимо внимательное и серьезное изучение картины мира, современного нам. Стремление к расширению поля зрения, к познанию современной действительности и даже к повышению технической квалификации -- такое стремление не очень заметно среди наших литераторов, особенно среди "признанных".


Из каких элементов слагается художественная литература, создание словами образов, типов, характеров, отражение посредством слов событий действительности, картин природы, процессов мышления?

Первоэлементом литературы является язык, основное орудие ее и -- вместе с фактами, явлениями жизни -- материал литературы. Одна из наиболее мудрых народных загадок определяет значение языка такими словами: "Не мед, а ко всему льнет". Этим утверждается, что в мире нет ничего, что не было бы названо, наименовано. Слово -- одежда всех фактов, всех мыслей. Но за фактами скрыты их социальные смыслы, за каждой мыслью скрыта причина: почему та или иная мысль именно такова, а не иная. От художественного произведения, которое ставит целью своей изобразить скрытые в фактах смыслы социальной жизни во всей их значительности, полноте и ясности, требуется четкий, точный язык, тщательно отобранные слова. Именно таким языком писали "классики", вырабатывая его постепенно, в течение столетий. Это подлинно литературный язык, и хотя его черпали из речевого языка трудовых масс, он резко отличается от своего первоисточника, потому что, изображая описательно, он откидывает из речевой стихии все случайное, временное и непрочное, капризное, фонетически искаженное, не совпадающее по различным причинам с основным "духом", то есть строем общеплеменного языка. Само собой ясно, что речевой язык остается в речах изображаемых литератором людей, но остается в количестве незначительном, потребном только для более пластической, выпуклой характеристики изображаемого лица, для большего оживления его. Например, в "Плодах просвещения" у Толстого мужик говорит: "Двистительно". Пользуясь этим словом, Толстой как бы показывает нам, что мужику едва ли ясен смысл слова, ибо крайне узкая житейская практика крестьянина не позволяет ему понимать действительность как результат многовековых сознательных действий воли и разума людей.

В молодости я тоже стремился выдумывать новые слова, причиной этого наивного стремления послужило красноречие юристов -- адвокатов, прокуроров. Мне было странно видеть, что "добро" и "зло" одеваются одинаково красивыми словами, что обвинители и защитники людей с равносильной ловкостью пользуются одним и тем же лексиконом. И я смешно трудился, сочиняя "свои слова", исписывая ими целые тетрадки. Это была тоже одна из "детских болезней". Спасибо действительности, она, хороший врач, быстро вылечила меня.

История культуры учит нас, что язык особенно быстро обогащался в эпохи наиболее энергичной общественной деятельности людей вместе с разнообразием новых приемов труда и обострением классовых противоречий.

Это подтверждается и фольклором: пословицами, поговорками, песнями, и это -- естественный путь развития речевого языка. Искусственные, надуманные "новшества" в этой области так же бессильны, как и консервативная защита устаревших слов, смыслы коих уже стерлись, выпали. Напомню для ясности, что Пушкин высоко ценил язык "московских просвирен", учился у своей няни Арины Родионовны. Замечательнейший знаток речевого языка, Лесков тоже учился у няньки, солдатки. И вообще скромные няньки, кучера, рыбаки, деревенские охотники и прочие люди тяжелой жизни определенно влияли на развитие литературного языка, но литераторы из стихийного потока речевого бытового языка произвели строжайший отбор наиболее точных, метких и наиболее осмысленных слов. Литераторы наших дней крайне плохо понимают необходимость такого отбора, и это резко понижает качество их произведений. Отсюда разноречие в споре о качестве, а также упрямые попытки лентяев и двоедушных хитрецов замять спор, свести его к вопросам грамматики, тогда как в нашей стране спор о качестве словесного искусства имеет определенный, глубоко социальный смысл.

Вторым элементом литературы является тема. Тема -- это идея, которая зародилась в опыте автора, подсказывается ему жизнью, но гнездится во вместилище его впечатлений еще неоформленно и, требуя воплощения в образах, возбуждает в нем позыв к работе ее оформления.

Существуют так называемые "вечные" темы: смерть, любовь, также другие, созданные обществом, построенным на индивидуализме; темы эти: ревность, месть, скупость и т. д. Но еще в древности было сказано: "Все изменяется", "Ничто не вечно под луной", так же как и под солнцем. Над миром нашим всходит яркое солнце революции и освещает, что источником "вечных" тем служило и служит ощущение личностью ее трагического одиночества и бессилия в обществе, построенном на основах свирепой борьбы классов, борьбы всех со всеми за хлеб, за власть. Известно, что характерной и неустранимой особенностью буржуазного общества является тот факт, что огромное большинство его членов должно тратить всю свою энергию на то, чтоб завоевать примитивные, полунищенские условия жизни. К этой проклятой и унизительной "особенности" бытия своего люди привыкли, и, хотя она властно заставляет каждого "сосредоточиваться в самом себе", думать только о себе, -- понимают уродливость социального строя лишь очень редкие. Люди вообще понимают лишь ничтожную часть того, в чем они живут, что видят. Думать о смыслах видимого -- нет времени, человек кружится в тесном плену мелочных забот о себе, об удовлетворении своих физиологических потребностей, своего самолюбия и стремления занять в жизни более удобное место. Разумеется, все это необходимо для того, чтоб жить, и для многих выработанная привычка не думать о том, что они видят, служит удобным средством самозащиты. Если б люди буржуазного общества подсчитывали,сколько энергии тратят они на самозащиту, на пошлейшие пустяки, количество самоубийств, вероятно, возросло бы в десятки раз.

Но хотя человек и не думает о смыслах того, что видит, однако видимое все-таки отлагается где-то во вместилище его впечатлений, тяготит человека, вызывает в нем ощущение бессмысленности жизни, "бренности бытия", приводит его к позорному заключению "все равно, как жить", к мистике, анархизму, цинизму. Так буржуазное общество вырабатывает в себе яды, которые отравляют и разрушают его. Мы видим, что религиозные, моральные, правовые догмы не в силах задержать процесс гниения и распада буржуазного общества. В условиях, которые создает бесклассовое, социалистическое общество, "вечные" темы литературы частью совершенно отмирают, исчезают, частью же изменяется их смысл. Наша эпоха предлагает темы неизмеримо более значительные и трагические, чем смерть человеческой единицы, какой бы крупной ни являлась ее социальная ценность. Индивидуалистов это не утешит, но индивидуализм осужден историей на смерть.

Третьим элементом литературы является сюжет, то есть связи, противоречия, симпатии, антипатии и вообще взаимоотношения людей -- истории роста и организации того или иного характера, типа. Мне кажется, что этими тремя элементами почти вполне исчерпывается содержание понятия литература, если это понятие ограничить "беллетристикой" -- драмой, романом, повестью, рассказом. Далее можно говорить о приемах, "стиле", но это уже субъективные особенности дарований авторов. Разумеется, и за этими особенностями скрыты те или иные объективные показатели их "генезиса" -- происхождения и развития.


Теперь несколько слов о реализме как основном, самом широком и наиболее плодотворном течении литературы XIX века, переливающемся и в XX век. Характерная особенность этого течения -- его острый рационализм и критицизм. Творцами этого реализма были преимущественно люди, которые интеллектуально переросли свою среду и за грубой, физической силой своего класса ясно видели его социально-творческое бессилие. Этих людей можно назвать "блудными детями" буржуазии; так же как герой церковной легенды, они уходили из плена отцов, из-под гнета догм, традиций, и к чести этих отщепенцев надо сказать, что не очень многие из них возвращались в недра своего класса кушать жареную телятину. В нашем отношении к европейским литераторам-реалистам XIX века весьма заметную роль играют оценки буржуазной критики, которая, рассматривая достоинства и недостатки языка, стиля, сюжета, вовсе не была заинтересована в том, чтоб раскрыть, обнажить социальные смыслы фактов -- материала книг. Социальную значимость работы Бальзака поняли только Энгельс и Маркс. Стендаля критика "замолчала". У нас иностранную литературу в подлинниках читают очень мало, и еще менее знают биографии западных авторов, процессы их роста, приемы работы.

Литература "блудных детей" буржуазии была в высшей степени ценна своим критическим отношением к действительности, хотя авторы новелл и романов, конечно, не указывали выхода из грязной анархии, творимой жирным и пресыщенным мещанством. Лишь очень редкие и по преимуществу второстепенные авторы, согласно с указаниями популярной философии и влиятельной критики, пытались утзердить некоторые догматические бесспорности, которые, примиряя непримиримые противоречия, скрывали бы явную и гнусную ложь общественного строя буржуазии. В XIX веке наука и техника особенно успешно расширяли, укрепляли материальные основы капиталистических государств, но литература Франции, командующая литература Европы, совсем не восхищалась этой механической деятельностью европейского мещанства и не искала оправдания ее "машинального" роста.

Основной и главной темой литературы XIX века являлось пессимистическое сознание личностью непрочности ее социального бытия, -- Шопенгауэр, Гартман, Леопарди, Штирнер и многие другие философы укрепляли это сознание проповедью космической бессмысленности жизни, -- проповедью, в основе которой коренилось, разумеется, то же самое сознание социальной беззащитности, социального одиночества личности. В новой действительности, создаваемой пролетариатом-диктатором Союза Советов, личность, даже затерянная в ледяных пустынях Арктики, живя под ежеминутной угрозой смерти, не чувствует себя одинокой и беспомощной.

XIX век -- по преимуществу век проповеди пессимизма. В XX веке эта проповедь выродилась, вполне естественно, в пропаганду социального цинизма, в полное и решительное отрицание "гуманности", которой так ловко щеголяли и даже гордились мещане всех стран. Принятая весьма многими Шопенгауэрова -- церковная, лицемерная -- этика сочувствия, сострадания истерически озлобленно отвергается Ницше и еще более решительно, уже практически, фашизмом. Фашизм Гитлеров -- это выявление пессимизма в классовой борьбе мещанства за власть, ускользающую из его ослабевших, но еще цепких лап.

Нужно добавить, что ощущение и даже понимание крайней непрочности, неустойчивости социального бытия единиц было не чуждо даже наиболее талантливым слугам капитала. Почти все те "великие" и "знаменитые" люди буржуазии XIX века, после которых остались и опубликованы их мемуары, дневники, письма, говорят о том, как непоправимо скверно организовано буржуазное общество.

В число заслуг пролетариата-диктатора Союза Советов необходимо включить тот факт, что его изумительная героическая деятельность очищает мир от плесени и ржавчины пессимизма.


Реализм "блудных детей" буржуазии был реализмом критическим: обличая пороки общества, изображая "жизнь и приключения" личности в тисках семейных традиций, религиозных догматов, правовых норм, критический реализм не мог указать человеку выхода из плена. Критике легко поддавалось все существующее, но утверждать было нечего, кроме явной бессмысленности социальной жизни, да и вообще "бытия". Это утверждалось громко и многими, начиная, примерно, от Байрона до умершего в 1932 году Томаса Гарди, от "Замогильных записок" Шатобриана и других до Бодлера и Анатоля Франса, чей скепсис очень близок пессимизму. Некоторые литераторы заменяли пессимизм католицизмом, но "хрен редьки не слаще", все церкви почти с одинаковой настойчивостью внушали людям сознание бессилия в борьбе за жизнь. Вредоносность религии особенно ярко выражается в ее стремлении понизить всякую энергию, которая направлена в сторону от материальных и своекорыстных интересов князей церкви, и один из попов, "наместников Христа на земле", совершенно правильно сказал: "Христианство весьма выгодно для духовенства". У нас охотно и обильно пишут о реализме социалистическом, и недавно один из авторов опубликовал в статье о Гоголе интересное открытие: Гоголь был социалистическим реалистом. Открытие это интересно потому, что указывает, до какой чепухи может доходить кустарное производство литературно-критических истин, и указывает, как слабо чувствует писатель ответственность пред читателями за свои слова.

Литературный реализм имеет дело с реальными фактами человеческой жизнедеятельности. В эпоху "Ревизора" и "Мертвых душ", насколько известно, никем и нигде в России не наблюдалось фактов социалистического характера. По сей немаловажной причине литератор Николай Гоголь не мог отразить таковые факты в социальной жизнедеятельности Хлестакова, Чичикова, Собакевича, Ноздрева, Плюшкина и прочих его типов. Значит: Гоголь облыжно наименован реалистом социалистическим, он является реалистом-критиком, и настолько сильным, что сам был испуган силою своего критицизма до безумия. Это не единственный случай, когда безумие приобретало глубоко поучительное социально-философское значение. Полоумие никогда такого значения не имело и не может иметь, -- крайне странно, что некоторые писатели не понимают этого.

Социалистический реализм в литературе может явиться только как отражение данных трудовой практикой фактов социалистического творчества. Может ли явиться такой реализм в нашей литературе? Не только может, но и должен, ибо факты революционно-социалистического творчества у нас уже есть и количество их быстро растет. Мы живем и работаем в стране, где подвиги "славы, чести, геройства" становятся фактами настолько обычными, что многие из них уже не отмечаются даже прессой. Литераторами они не отмечаются потому, что внимание литераторов направлено все еще по старому руслу критического реализма, который естественно и оправданно "специализировался" на "отрицательных явлениях жизни". Здесь уместно напомнить, что некоторые уродливости: слабость зрения, лживость, лицемерие и т. д. -- явления, обусловленные тоже естественными причинами, и что эти причины устранимы.

Одной из серьезных причин консервативной стойкости критического реализма служит недостаток профессиональной технической квалификации литераторов или, просто говоря, недостаток знаний -- "невежество", неумение видеть, "ведать", знать. Эта причина нередко соединяется с эмоциональным тяготением к прошлому, к старенькому дедушке, у коего в жизни одна "перспектива" -- крематорий. К этой причине надобно присоединить линию наименьшего сопротивления в работе: дерево легче обработать, чем камень, камень -- легче железа, железо -- стали, а изобразить жизнь в маленьком деревянном одноэтажном особнячке гораздо проще, чем жизнь в каменном или железобетонном многоэтажном доме.

Привычка работать на маленьком, на мелочах ведет к тому, что, когда наш литератор берется за большой сюжет, например, за строительство промышленного комбината, он перегружает смысловую, идеологическую тему описанием множества мельчайших деталей и хоронит ее под огромной кучей бумажных цветов своего красноречия, обычно не очень ярких. Детализация преобладает и вредит даже там, где она более уместна, где процессы перевоспитания, перерождения человека из индивидуалиста в коллективиста развиваются сравнительно более медленно, например, в колхозном строительстве. Тем же пристрастием к деталям я объясняю и печальные, но тоже обычные у нас факты: литератор сдает в печать первую часть своей книги, а следующей нет, ибо он уже истратил весь накопленный материал и дальше ему не о чем писать.

Начинать работу большими романами -- это очень дурная манера, именно ей мы обязаны тем, что у нас издается множество словесного хлама. Учиться писать нужно на маленьких рассказах, как это делали почти все крупнейшие писатели на Западе и у нас. Рассказ приучает к экономии слов, к логическому размещению материала, к ясности сюжета и наглядности темы. Но, когда я посоветовал одному даровитому литератору отдохнуть от романа, пописать рассказы, он ответил: "Нет, рассказ слишком трудная форма". Выходит, что пушку проще сделать, чем пистолет.

Мое вступление к беседе слишком многословно, но я считаю его необходимым. Молодые литераторы должны иметь представление о трудности литературной работы, о запросах, которые предъявляет к ним эпоха, и об ответственности литератора пред читателем. Никогда еще в мире не было читателя, который так заслуживал бы права на любовь и уважение к нему, как этого заслуживает наш читатель.

Истины -- как орудия познания, как ступени на путях людей вперед и выше -- создаются людским трудом, -- это истина, весьма прочно обоснованная всею историею культурного роста человечества.

Я часто повторяю одно и то же: чем выше цель стремлений человека, тем быстрей и социально продуктивнее развиваются его способности, таланты, это я тоже утверждаю как истину. Она утверждается всем моим житейским опытом, то есть всем, что я наблюдал, читал, сравнивал, обдумывал. Разумеется, что наиболее крепко и солидно ее утверждает советская действительность.

В СССР революционный гений Владимира Ленина поставил пред пролетариатом самую высокую цель, и ныне к практическому достижению этой головокружительной цели мощно стремятся миллионы пролетариев Союза, все более заметно возбуждая революционную энергию пролетариата всех стран, почтительное изумление честных людей и подлейшую ненависть мерзавцев.

Люди "здравого смысла", то есть равнодушные умники, считая за лучшее спокойно подчиняться силе фактов, силе традиции, догматов, норм, называют эту цель неосуществимой, фантастической и, не принимая участия в битвах, умело пользуются плодами побед. В кругах Дантова "Ада" этим людям отведено место, вполне заслуженное ими.

Внутри Союза стремление к "фантастической" цели является возбудителем сказочных подвигов, героической работы, дерзновеннейших намерений. Перечислять последние здесь не место, но знать их литераторам следовало бы именно как намерения и прежде, чем они реализуются, становятся фактами. Неоспоримо полезно кушать хлеб, но не менее полезно знать, как человек пытается, превратив пшеницу в растение долголетнее, освободить этим массу энергии, которая затрачивается на ежегодную вспашку полей.

Итак, истины создаются общественно полезным трудом людей, направленным к высокой цели создания бесклассового социалистического общества, в котором масса излишне расходуемой физической энергии человека превратится в энергию интеллектуальную и где дан будет неограниченный простор развитию всех способностей и талантов личности.

Задача литературы: отразить, изобразить картины трудовой жизни и воплотить истины в образы -- характеры, типы людей. Есть пословица: "Чем выше встанешь, тем больше видишь". Вот с высоты этой цели мы и посмотрим, насколько темы и сюжеты ваших произведений, товарищи, совпадают с основным стремлением возбужденной революцией творческой энергии и насколько вы ощущаете на самих себе влияние этого мощного возбудителя.


Из полутора десятка прочитанных мною рукописей ваших четыре или пять рассказывают о "реконструкции" стариков. Разумеется, и старичок жить хочет. В рассказе "Сын" реконструируются сразу три старичка. Шестнадцать лет культурно-революционной работы, как видно по рассказу, не очень влияли на них. Но вот они как бы "усыновили" рабочего-негра. Это, конечно, факт очень трогательный. Было бы даже полезно, если б автор показал постепенность развития в старом русском рабочем сознания его интернационального родства с рабочим человеком черной расы. Но автор недостаточно продумал свой сюжет и, желая рассказать веселый анекдот, начал его так:

"Я смеюсь. Смех забивает ноздри, глаза, рот..." Я не понимаю, как смех может забивать глаза, ноздри? Смех -- не пыль.

"Что может быть уморительнее этого зрелища". "Я не в цирке" и т. д. Очень много говорится о смехе до того, как начать речь о негре, и этот смех, конечно, обиден черному человеку.

Все дальнейшее убеждает меня, что автор выбрал для своего рассказа неподходящий тон и не тот язык. Сюжет требует иного отношения к нему, иной раскраски. На заводе у станка появился чернокожий, курчавый, толстогубый человек. Старички -- менее культурны, чем молодежь, старички привыкли думать, что настоящие люди -- белокожие. Наверное, над негром посмеивались, хотя бы и не обидно для него, но негры вообще очень обидчивы, особенно негры из Америки, где их не считают за людей. Возможно, что негр встал к станку, на котором работал сын старичка, убитый в гражданскую войну. Допустимо, что негр чем-то помог старику. Вообще он должен был разбудить в старике какое-то положительное отношение к черному человеку не внешностью своей, а каким-то действием, поведением, хотя бы тем, что быстро освоил работу или же ловко чечётку танцовал. Но негр бездействует в рассказе. Заводской комсомол тоже бездействует. Я не отрицаю случая, что русскому рабочему-старику мог понравиться негр, араб, индус. У старика, который до этого, скажем, слышал что-то об интернационализме пролетариата, явилось -- от ума или от сердца -- желание сблизиться с человеком черной кожи, но необходимо обосновать это желание, показать, что и как вызвало его, какие изменения произошли в сознании человека. Автор не показал этого и предлагает нам неинтересно рассказанный анекдот. А было бы очень полезно изобразить, как иноплеменные люди сживаются с нами, легко ли это им и почему легко или трудно.

В рассказе "Покупка" речь идет о старом рабочем, который вместо дивана для себя купил на свои деньги цемент для завода. Случай едва ли типичный, случай анекдотичный. Показать преодоление человеком его страстишки к приобретению лишних вещей -- полезно, ибо инстинкт собственности (в прошлом орудие индивидуальной самозащиты человека) ныне стал врагом общества, которое хочет быть бесклассовым, социалистическим. Но автор плохо понял смысл избранной им- темы и, рассказав о ней поверхностно, не убеждает читателя в правде и значительности факта. Факт остался случаем анекдотичным. На рассказ о нем затрачено множество лишних слов.

В очерке "Ловец водяных блох" рассказывается о тяжелом положении одного австрийского рабочего. Он не имеет работы и принужден ловить блох для любителей уженья пресноводной рыбы. Ловля водяных блох -- тоже работа очень неприятная, угрожающая ревматизмом, но в ней нет ничего унизительного для рабочего. Бессмысленно и глупо, что квалифицированный работник занимается пустяковым делом для развлечения бездельников, но тут признак бессмысленности общества, и это автор забыл отметить, а только это и следовало сделать смыслом очерка. Безработные не нуждаются в возбуждении к ним бесполезного чувства жалости, они приблизительно понимают, что надобно делать, чтоб завоевать право на свободный труд. "Место действия" -- Вена, но ничего характерного для Вены автор очерка не дал. Почти правило: наши авторы, пытаясь изобразить Европу, подходят к этой задаче с "заранее обдуманным намерением", каковое, по "Уложению о наказаниях", отягчает преступление. Отмечая характерные формы и явления европейской жизни внешне, поверхностно, авторы включают в эту жизнь свои московские, вятские, херсонские впечатления. Враги революционного пролетариата везде одинаковы в основном их качестве, но все же каждый из них имеет нечто характерное, свое, так же как микробы: одни отравляют туберкулезным ядом, другие вызывают гнойное отравление, весьма родственное фашизму.

Рассказ "Прогулка". Где-то необходимо строить кирпичный завод, но существует убеждение, что поблизости глины нет. Однако старый краевед находит ее и очень просто: он давно знал, что глина есть. Рассказ -- пустоват и неприятен чрезмерно тесным и фельетонным сближением с современностью. Например, "Огоньку" нос утрем". "Огонек" -- журнальчик плохой и пожирает массу бумаги, которую можно бы употребить с большей пользой для читателя. "Огонек" следует закрыть или соединить его с "Прожектором", сделать из двух плохих журналов один хороший. "Нос утирать" "Огоньку" -- не следует в рассказе, претендующем на художественность. И не следует допускать в таком рассказе остроумности, вроде следующей: "У дяди Кости был один серьезный порок -- поэтическая деятельность".

Меня удивляет: почему люди в наши дни берутся за такие ничтожные темы? Почему не взяться за более близкое и более трудное, интересное? Взять, например, свой собственный день и рассказать о нем, о его наполнении жизнью. Человек проснулся, посмотрел в окошко, что-то увидел, -- что же из этого последовало, какие явились мысли? Вот он куда-то пошел, -- что видел на дороге, с кем встретился, о чем говорил? Что вообще дал ему день, чем обогатил его? Какой итог дню жизни подвел человек, засыпая? Нужно знать, какие струны его души были наиболее задеты в истекший день и почему именно эти струны, а не другие.

Может быть, он сам себя ограбил. Может быть, повернулся случайно или намеренно боком к явлению, которое ему ценнее, чем явление, которое он оттолкнул?

Такие вещи, несмотря на мелочность, дают автору немедленный отчет о степени емкости его вместилища впечатлений.

Я рекомендую не интеллигентский "самоанализ", "самоугрызение", а проверку техники автора наблюдать, изучать действительность, рекомендую самовоспитание.

Я не натуралист, я стою за то, чтобы литература поднималась над действительностью, чтобы она смотрела немножко сверху вниз на нее, потому что задача литературы заключается не только в отражении действительности. Мало изобразить сущее, необходимо помнить о желаемом и возможном. Необходима типизация явлений. Брать надо мелкое, но характерное, и сделать большое и типичное -- вот задача литературы. Если вы возьмете крупные произведения хотя бы только XIX века, то увидите, что литература к этому стремилась и этого отлично достигла у больших людей, как, например, Бальзак, которого часто называют, но плохо знают.

Наше словесное искусство всем занимается, и если человек хочет написать рассказ о краеведе, который живет в Богородске Московской губернии, то краеведа нужно написать так, чтобы он в общем был такой же, какой живет в Мурманске, Астрахани, Тамбове и других местах.

Дальше "Извозчик с проспекта Тиберия Гракха". Тут у автора -- "дышала рыхлая весна". Рыхлый снег, рыхлое тело -- я понимаю, но весна с таким эпитетом не понятна мне. По-моему, это не годится. Все начало рассказа написано с напряженными поисками образности и метких слов, как, например: "Рушился ноздрястый, как подмоченный рафинад, снег", "Малинин самый великовозрастный житель Калуги..." Здесь рост смешан с возрастом. Затем: "Заочье". Это можно понять и за Окой и за очами. "И до наглости крупный горох". Почему -- до наглости? Затем, енот вовсе не дорогой мех, а дешевый. "Гривы твои -- клубы дыма", -- говорит ямщик лошади. Не верю, что ямщик сравнивает гриву с клубами дыма. Затем -- "хорьколицый", здесь, вероятно, подразумевается остренькая мордочка, но у хорька морда обрубленная, тупая, а не крысиная. Затем выражение: "На меня чарма нашла". Вряд ли извозчик насчет чармы что-нибудь знает, потому что это дела индусские. В этом рассказе также реконструируется старичок.

Рассказ "Другая родина" не дописан, это еще черновик. Многое совсем не объяснено; например: почему дочь машиниста торгует цветами, кому и зачем это нужно? Недостаточно оправданы настроения отца и сына при встрече после разлуки на десяток лет. На этой рукописи, как и на других, -- мною сделаны заметки, и здесь я не буду особенно распространяться об ужасах словесной красивости рассказа "Обида", где "сирена -- как солнечные зайчики", -- сирена ревет, как морж, и звук ее едва ли может напомнить о солнечных зайчиках. Автор нередко изображает анатомически невозможные гримасы на лицах своих героев, -- весьма советую: прежде чем описать такую гримасу, попробуйте воспроизвести ее пред зеркалом на своем лице.

В авторе весьма чувствуется желание найти свои слова, свой рисунок, но пока ему это не удается. Поиски интересные, нужно приветствовать их, но они не удаются, ибо вместо простоты автор стремится найти красоту и находит неприятнейшие красивости.

Второй рассказ этого автора "Активное выступление" -- какое-то странное воскресение героя гоголевской "Шинели". Герой нашего автора, архивный человек, воскрешается волей начальства, а не своей волей. Такие "воскресенцы" недолго, не очень полезно живут.

Затем рассказ "Свадьба". Здесь приходится повторить, что все видимое нами, все условия, в которых мы живем, создаются из мелочей, как организм из невидимых клеток. Все эти мелочи в высокой степени важны, но надо суметь тщательно отобрать наиболее характерные. Наши большие романы о стройках плохо удаются авторам именно потому, что они перегружены описаниями мелочей, взятых без выбора. Люди увлекаются детализацией, и за обилием мелочей читатель не видит, в чем дело. Магнитогорск, Днепрострой и т. д. становятся как бы отвлеченными понятиями. Пропадает самое существенное значение огромнейшей массы человеческой энергии, самой ценнейшей энергии в мире. Ее воплощение, ее реализация -- это процесс, который по смыслу своему идет гораздо дальше тех газетных восхвалений и поспешно написанных книг, которые мы читаем. На самом деле, во всех областях творчеством людей нашей страны совершаются процессы, -- чудесами называть их не принято, -- скажем, чудовищного значения. Действует энергия людей, еще не принимавших участия в свободном жизнетворчестве, и людей, которые не тронуты отупляющей обработкой школы старого времени, -- не имеют традиций -- мозолей в мозге, -- не имеют "книжной наследственности", которой особенно сильно и в форме особенно острой страдала наша интеллигенция, -- интеллигенция критически мыслящая, но по существу своему бездеятельная, если исключить из нее тот небольшой слой, который принимал то или иное участие в активной революционной работе. Все остальные углублялись в длительнейшие разговоры на темы о том, существует ли вселенная реально или нам только кажется, что она существует. И зачем она существует, а также зачем кажется нам, что она действительно существует. И едим ли мы действительно существующие или воображаемые огурцы? И вдруг окажется, что во время воображаемого нами дождя мы пользуемся зонтиками, не существующими реально?

Эта философия людей, не уверенных в реальности своего бытия, объяснялась тем, что их бытие не реализировалось, не укреплялось деяниями. Они говорили и писали языком, образцы коего приводит умник Герцен в "Былом и думах". "Конкретизирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущего духа, с которой он, определяясь для себя, потенцируется из естественной имманентности в гармоническую сферу обратного сознания в красоте".

Почти сотню лет люди занимались празднословием, взаимно поражая и восхищая друг друга мудростью своей. А когда густо засеянная сорняком абстракции, непонятная действительность развернулась пред ними как социальная революция, они все-таки нашли в себе некую силу зоологического сопротивления величайшей и единственной истине мира, были разбиты, бежали или выброшены вон из нашей страны и ныне, вымирая, продолжают за границами ее привычную болтовню, уснащая ее идиотической ложью и клеветой по адресу пролетариата-диктатора, творящего всемирное дело освобождения людей труда из цепей капитализма.

Мы, литераторы Союза Советов, получили право говорить о том, что в мир пришел другой человек -- человек без "мозолей в мозге", со страшной жаждой показать себя, свои дарования, таланты. Интеллектуальная энергия, которая в потенции была, но активно не действовала, ныне великолепно действует. Огромное большинство нашего крестьянства копало землю на шесть вершков в глубину, а теперь мы ее копаем из года в год так, что она все более широко открывает пред нами свои сокровища. Мы являемся свидетелями все более интенсивной и очень успешной борьбы активно организуемого разума с механическим разумом природы. В этой борьбе создается действительно новый человек, а мы, литераторы, все еще не можем этого человека поймать, изобразить и рассказываем анекдоты или длинные скучные истории о том, как люди работают, но не умеем показать, для какой высокой цели работают они.

Возвращаюсь к рукописям. Автор рассказа "Конец япончика" -- человек очень способный, но с большим "форсом", который ему, по-моему, способен сильно повредить. Язык автора неряшлив, неправилен, груб. "Тощий еврейчик, как высохший зенчик". А что такое "зенчик"? "Лохмотья звенели" -- чепуха, тряпки не звенят! "Ненасытная бабища, готовая принимать по эскадрону". О такой бабе уже рассказал эротический писатель Пьер Луис, и нет надобности напоминать о ней. "Ударить по месту, о котором люди составили свое мнение". По-моему, люди о всех местах составили свое мнение. "Мечты и желания, которые превращают грязь жизни в золото". Здесь как будто звучит пессимизм. Если он органический, то это очень плохо, но я думаю, что это пессимизм литературный, вычитанный.

Автору надо эти штуки бросить, а то они могут сбить его с толку.

Затем нужно отказаться от блатной романтики, а она у него есть. Эта романтика явно книжная, ее насадили американцы, в особенности Брет-Гарт и ОТенри. Их социальная романтика была направлена в свое время против суровой морали пуритан, первых поселенцев Америки, она, выродившись в лицемерный сентиментализм, осталась до сих пор и играет вредную роль в форме литературного примиренчества, фабрикующего тысячи рассказов со "счастливыми концами".

В рассказе "Паломничество" нужно было показать, как книжный, вычитанный романтизм сочетается с естественным романтизмом, который для нас -- под псевдонимом "социалистического реализма" -- необходим. Нужно показать, как они сталкиваются, как один пытается увести "от бедствий человеческих к чарованиям и вымыслам" и действительность, разрушая пассивное отношение к ней, заставляет действовать или погибать.

"Рассказ о молодом хозяине". Эта вещь заслуживает внимания, но ее надо обработать, а в таком виде она не годится, многое не оправдано. Автор не задумывается над целым рядом мест.

Автор рассказов "Лебединая песня", "Феникс", "О любви и смерти", "Дворянские бани", "Сады Семирамиды", видимо, романтик, которому свойственно активное отношение к жизни и мажорный тон рассказа о ней. Но у него есть много литературщины, которая ослабляет подлинное чувство и сильно путает язык. Ему грозит опасность подпасть под влияние Леонида Андреева, человека, который отрицал силу знания только потому, что не пытался увеличить небогатый запас своих знаний. Он был романтик "эмоциональный", верил, что "подсознательное" и "воображение" -- это все, что нужно литератору. Ему казалось, что в отношении людей к миру интуиция преобладает над разумом. Есть немало людей, разум коих, питаясь исключительно литературой, приобретает в отношении к жизни характер набалованного ребенка и сам себя уродует пренебрежительным отношением к реальностям, силою влияния которых он создан и только этой силой может развиваться. Но бывают люди, которые относятся к своему разуму, точно к барину, подчиняя его капризам свой талант, свои способности даже тогда, когда разум их невелик и силен только тем, что назойлив. Художник -- человек искусств, которые придают формы и образы слову, звуку, цвету, -- художник должен стремиться к равновесию в нем силы воображения с силою логики, интуитивного начала и рационального. Сказанное сводится к тому, что человек должен уметь пользоваться своими способностями так, чтобы они не иссякли, а развивались гармонично.

Это реалист весьма наблюдательный, но его вещь "Сашка" должна быть сокращена вдвое, и тогда она сильно выиграет. Он взял очень интересный тип кулацкого сына, рвача, лентяя и хорошо его видит. Дьякона он впутал зря. Дьякона можно оставить только в рассказе сына, а в начале он мешает течению рассказа. Рассказ течет довольно быстро и довольно ловко, но очень много насеяно лишних слов, которые раздражают читателя, потому что прерывают логическое течение событий, смазывают лица людей и вообще не нужны.

Необходимо понять факт глубочайшего решающего значения для литераторов: жизнь становится все более богата разнообразными и необычными явлениями, а читатель -- непосредственный творец этих явлений. Работает и думает он гораздо лучше, чем выражает свои мысли в словах, но отсюда вовсе не следует, что нужно сеять в мозг его лишние, уродливые, непроверенные слова, следует же, чтоб литература вошла в более тесное и непосредственное соприкосновение с жизнью.

Остаются рассказы: "112-й опыт", "Колесо", "Поход победителя". Автор -- литературно грамотен, у него простой, ясный язык, автор, видимо, учился у Чехова, умеет искусно пользоваться чеховскими "концовками", обладает юмором и вообще даровит. Чувствуется, что он усердно ищет свой путь, подлинное "лицо своей души".

По поводу повести "P. S." Колдунова я напишу автору отдельно.

Вот я дал отчет о прочитанных мною рукописях. Заключение напрашивается само собою: молодая наша литература растет быстро и обильно. Однако отвечает ли она запросам, которые предъявляются ей нашей действительностью? Нужно прямо сказать: еще не отвечает. Чем это объясняется? На мой взгляд, слабым идеологическим и техническим вооружением молодых литераторов. Незнанием ими истории своей страны и ее людей, каковыми они были до революции. Незнанием, которое лишает авторов возможности понимать резкое внутреннее различие настоящего с прошлым и достойно оценивать настоящее. Неправильным отношением к жизни, в которой их внимание останавливается по преимуществу на отрицательных явлениях ее и как бы не замечает явлений, требующих утверждения, развития. Выбором мелких анекдотических тем, увлечением деталями в крупных произведениях и вообще работой "по линии наименьшего сопротивления" материала.

Это не упреки по адресу начинающих литераторов, это дружеское указание пути, идя которым они могут быстро и сильно вырасти. Упрекнуть можно и есть за что литераторов, чьи таланты уже признаны, имена знамениты. Их можно упрекнуть в том, что за шестнадцать лет работы они не коснулись целого ряда интереснейших явлений нашей жизни. Одно из таких явлений -- процесс отмирания религии, которая служила отдыхом и развлечением для миллионов жителей нашей страны. Не показано, как исчезала надежда на помощь попа и бога и как на пустом месте исчезнувшей иллюзии являлось у человека сознание его независимости от "неведомой, непостижимой, вездесущей силы". Не показано, как человек сам себя почувствовал силою вездесущей и всесозидающей. Не показана борьба веры и разума, эмоции и мысли, а ведь мы еще недавно жили в стране тысяч церквей, монастырей, церковных школ, -- в стране, по проселочным дорогам которой зиму и лето ходили тысячи странников, "богомолов", сеятелей суеверий, проповедников "божьей воли", гасителей воли человеческой. В наши дни становится заметен рецидив религиозной эмоции. Его причина и пропагандист-- кулак, оторванный от земли, лишенный власти над человеком. Бывший собственник пытается напомнить людям унылое сказание о бытии творца и собственника вселенной, то есть старой сказкой оживить инстинкт собственников. Характерной особенностью новых "вероучений" является тот факт, что эти вероучения идут не от церковной мистики, не от приятия или неприятия догматов и обрядов церкви, а от суровой реальной действительности и целью своей ставят сопротивление ей. "Христос запрещает работать по праздникам", -- проповедуют новые вероучители, не считаясь с тем, что -- по евангелию -- Христос является нарушителем праздников. И вообще новая проповедь как будто целиком сводится к одной цели: не работать, и не только по праздникам, а не работать никогда и этим подорвать работу строения нового мира. Мистическая догматика превращается в контрреволюционную политику, и это весьма интересный материал для литератора. Не менее интересна тема рвача, "летуна". Летун -- старый, "исторический" тип паразита, бродяги и лентяя. Но встарину многие уходили в "бродячую Русь" от "скуки жизни", тягостей ее, от бесправия, оттого, что начальство "мордовало". Современный "летун" чувствует себя полноправным гражданином, он нахально требователен и точно знает границы слова и дела, в коих его никто не тронет. Это паразит более вредный, чем старый бродяга, и как тип -- более яркий.

Не показана женщина в современном положении. Женщина-администратор, живущая за свой страх, женщина не такая, которая любит и которую любят, но такая, которая увлечена культурным делом социалистического строительства, женщина в науке, искусстве, во всех областях жизнедеятельности.

У нас совсем почти не пишут о детях. Горячо приветствую редколлегию "Литературного современника" за то, что она дала в 12 книге ряд очень хороших рассказов о детях.

Недостаточно внимательно относятся литераторы к процессам перерождения крестьянства. Не показано, как исчезает в нем его стихийное, полумистическое отношение к земле теперь, когда десятки, сотни тысяч крестьян принимают физическое участие в обновлении земли, в процессе извлечения из недр ее различных сокровищ. Крестьянин брал от земли только то, что она ему привычно давала, -- новый хозяин земли, разнообразно повышая ее плодородие, вводя новые культуры, властно требует от нее все, что она может создать. Из массы людей умственного уровня XVII века быстро и обильно вырастают передовые люди XX века, и в этом грандиозном процессе скрыты сотни различных тем и сюжетов для драм, романов, поэм, комедий, рассказов. Не было еще такой эпохи, когда искусство располагало бы таким разнообразным материалом, какой предлагает искусству материал нашей страны. Никогда еще литератор не пользовался такой широкой, свободной возможностью непосредственного общения с читателем, какая открыта пред ним в нашей стране.

Я кончаю, искренно желая вам, товарищи, почувствовать и понять всю силу ответственности, возлагаемой на вас революционной эпохой и Страной Советских Социалистических Республик.


ПРИМЕЧАНИЯ


В двадцать седьмой том вошли статьи, доклады, речи, приветствия, написанные и произнесенные М. Горьким в 1933--1936 годах. Некоторые из них входили в авторизованные сборники публицистических и литературно-критических произведений ("Публицистические статьи", издание 2-е -- 1933; "О литературе", издание 1-е -- 1933, издание 2-е -- 1935, а также в издание 3-е -- 1937, подготавливавшееся к печати при жизни автора) и неоднократно редактировались М. Горьким. Большинство же включенных в том статей, докладов, речей, приветствий были опубликованы в периодический печати и в авторизованные сборники не входили. В собрание сочинений статьи, доклады, речи, приветствия М. Горького включаются впервые.


БЕСЕДА С МОЛОДЫМИ


Первая половина статьи (кончая словами: "как этого заслуживает наш читатель", стр. 220 настоящего тома) впервые напечатана одновременно в газетах "Правда", 1934, No 111, 22 апреля, "Известия ЦИК СССР и ВЦИК", 1934, No 95, 22 апреля, и "Литературная газета", 1934, No 50, 22 апреля. Полностью статья впервые напечатана в журнале "Литературная учеба", 1934, No 4.

Включалась во второе и третье издания сборника статей М. Горького "О литературе".

Печатается по тексту второго издания указанного сборника, сверенному с рукописью и машинописью (Архив А. М. Горького).

Мудрый человек Энгельс совершенно правильно указал, что "наше учение -- не догма, а руководство к действию"... -- См. К. Mapкс и Ф. Энгельс, Избранные письма, 1947, стр. 396. -- 210.

Социальную значимость работы Бальзака поняли только Энгельс и Маркс. -- К. Маркс называл Бальзака писателем "вообще замечательным по глубокому пониманию реальных отношений" (сб. "К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве", М. -- Л. 1937, стр. 319). Фридрих Энгельс писал о Бальзаке в письме к М. Гаркнес:

"...Бальзак, которого я считаю гораздо более крупным художником-реалистом, чем все Золя прошлого, настоящего и будущего, в своей "Человеческой комедии" дает нам самую замечательную реалистическую историю французского "общества", описывая в виде хроники нравы, год за годом, с 1816 до 1848 года, все усиливающийся нажим поднимающейся буржуазии на дворянское общество, которое оправилось после 1815 г. и опять, насколько это было возможно (tant bien que mal), восстановило знамя старой французской политики. Он описывает, как последние остатки этого образцового для него общества постепенно погибли под натиском вульгарного денежного выскочки или были развращены им; как grande dame, супружеские измены которой были лишь способом отстоять себя, вполне отвечавшим тому положению, которое ей было отведено в браке, уступила место буржуазной женщине, которая приобретает мужа для денег или нарядов; вокруг этой центральной картины он группирует всю историю французского общества, из которой я узнал даже в смысле экономических деталей больше (например, перераспределение реальной [real] и личной собственности после революции), чем из книг всех профессиональных историков, экономистов, статистиков этого периода, взятых вместе. Правда, Бальзак политически был легитимистом. Его великое произведение -- непрестанная элегия по поводу непоправимого развала высшего общества; его симпатии на стороне класса, осужденного на вымирание. Но при всем этом его сатира никогда не была более острой, его ирония более горькой, чем тогда, когда он заставляет действовать аристократов, мужчин и женщин, которым он глубоко симпатизирует. Единственные люди, о которых он говорит с нескрываемым восхищением, это его наиболее ярые противники, республиканские герои CloНtre Saint Merri, люди, которые в то время (1830--1836) были действительно представителями народных масс. То, что Бальзак был принужден идти против своих собственных классовых симпатий и политических предрассудков, то, что он видел неизбежность падения своих излюбленных аристократов и описывал их как людей, не заслуживающих лучшей участи, и то, что он видел настоящих людей будущего там, где в это время их только можно было найти, это я считаю одной из величайших побед реализма, одной из величайших особенностей старика Бальзака" (сб. "К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве", М. -- Л., 1937, стр. 164). -- 216.

...где подвиги "славы, чести, геройства"... -- См. примечание на стр. 549 настоящего тома. -- 219.