# Смолокуры

Георгий Дмитриевич Гребенщиков

## Смолокуры


## I


Всякому свое счастье. И всякий по-своему его толкует. Куриному уму - куриное счастье, а сокол всегда будет летать по поднебесью. Конечно, вить гнезда и выводить детенышей на облаках нельзя - все такое грешное и будничное делается на земле, где столько драк промеж зверей и птиц, и насекомых, не говоря уж про людей, которые иной раз не на шутку видят счастье в том, если друг другу глотку перервут удачно.

Мало ли людей теперь, у которых ум как будто соколиный, а дела куриные: поклевать досыта зернышек в свежем навозе да снести яичко в безопасном месте - все и идеалы тут... Хоть верхи взять, хоть низы!..

А все-таки, до боли жаль людей, душа болит о них... Хочется почаще говорить им колючие слова правды и хочется размягчить их сердце ласковой любовью, будь они князья или рабы в душе своей.

Потому что все люди жаждут счастья и тянутся к нему через все грехи и препятствия из всех чертогов и трущоб. Вот почему вспомнились мне наши смолокуры, люди самые последние среди сибиряков, всегда достаточных, степенных, сытых и смекалистых.

Вот как это было.

В длинные летние дни, когда над молчаливыми сибирскими лесами, раскинутыми по холмам и далям, идет солнце, - синяя пустыня тайги кажется совсем немою.

Только кое-где на синеве - живые, белые клубки: это покуривают разбросанные по тайге ямы дегтярен и смолокурен.

А темными ночами в рыхлой тьме тайги вместо белых клубков золотятся огоньки как редкие нападавшие с неба звезды.

Это костры у смолокуров.

Смолокуры -- те же золотоискатели в тайге: такие же оборванцы, такие же отчаянные головы и так же голодают по неделям.

Вся разница в шароварах: у золотоискателей шаровары из бархата и плиса и широкие, как бабьи юбки, а у смолокуров -- из просмоленного холста, крепкие и твердые, как кедровая кора.

Но золотоискатели за шаровары дорого расплачиваются. Смолокур подумает, что в бархатных штанах Бог весть какие самородки, -- примет на душу незамолимый грех... А там, в широких-то карманах, -- один кисет с махоркой.

Так, должно быть, и Максим сложил головушку, первый Маланьин сожитель.

Пока ходил в холщевых шароварах, выкуривал с Маланьей смолу, -- хоть плохо, да были сыты. А как обрядился в бархатные, ушел искать золото, -- насиделась Маланья с маленьким Федькой голодом.

Да и сам Максим, -- бывало вернется с поисков, как из скитов: худой, измаянный, печальный.

Только один раз и пофартило, -- нашел, принес домой три самородка величиной в зерно подсолнуха, -- обзарился: насулил Маланье палат каменных. Потом ушел железную лопату покупать, -- золото выкапывать, -- да так и не вернулся. Не вернулся и слухов о себе никаких не оставил.

Через полгода сосед Парфен, из поселенцев, заявился на Маланьин стан и повел турусы на колесах. То да се, да лучше в дегтю пачкаться, нежели за золотом охотиться. А потом напрямик и грохнул:

-- Нашли в Лешачьей согре Максимовы штаны. Бархат-то, видать, не скоро сопревает... Кости да штаны...

Подумала Маланья: не Парфеново ли это дело? Да Парфен так озаботился о ней и о Федьке, что она возьми да и свяжись с ним... Старик не хуже молодого приголубил.

Сперва приголубил, а потом и сел на плечи, впряг во все Маланью.

"Стиснул в своих варнацких кулачищах, дармоед" -- тайно думала Маланья, а сама не смела огрызнуться.

Пока парнишка подрос, Маланья на яме, в первую голову, в дегтю вся выпачкается. Ни кожи ни рожи.

Накурит бочку, думает сама свезти -- продать, купить себе кое-какую лопотину. Нет, он не дозволит. Сам поедет; продаст, накупит водки и ездит по тайге, с другими смолокурами пьянствует.

Кровь всю выпил. Молодость с ним загубила. Встал на дороге, как стена острожная.

А была у Маланьи одна зацепка, верная, -- для Федьки сберегала.

Маланье сорок стукнуло, Федьку, того гляди, надо женить, а она все еще крепилась, не хотела Федьке открывать свою давнишнюю золотую думку.

-- Больно молод! Глуп, -- глядела она на сына прятавшими что-то важное глазами.

А в эти глаза впивались другие, -- острые и спрашивающие глаза Парфена.

Пятнадцать лет носила в глазах Маланья свою думку. И все пятнадцать лет Парфен следил за ними, мучился и не мог угадать: что в ней, в этой бабе, какой дьявол сидит?

В первые годы, лет семь, думал:

-- Повадка такая блудливая у бабы. Если бы не в тайге жили, -- семерых бы полюбовников имела сразу.

И ревновал ко всякому смолокуру, ко всякому прохожему охотнику, -- к черневым татарам, приезжающим шишковать, -- орехи бить.

Следил, доискивался, бил, -- ничего не узнал. Так в глазах у нее и осталось это мудреное, влекущее и скрытое.

Был бы не стар, -- сказала бы, открылась. А то вот угадай-ка, что за этими зрачками кроется.

Боялась Маланья глаз Парфеновых. Так и изогнется под острием его ищущего, не моргающего взгляда.

-- На щенка-то чего уставилась? -- вскидывался он, перехватывая взгляд Маланьи.

Маланья вздрагивала, будто выронила правду, но справлялась и притворно фыркала:

-- Да ты с ума-то не сходи! -- Хоть к сыну-то родному не ревнуй.

Парфен сощуривал глаза. Как тетиву натягивал свой сиплый голос, и как стрела летело оскорбительное слово:

-- Паску-уда-а!..

Давно убил бы он Маланью, если бы не уловил в глазах ее такое, что заглушало злобу и приказывало ждать, искать, выпытывать.


## II


Однажды поздно осенью, когда ни на санях, ни на телеге нельзя было уехать из тайги в село, Парфен выжил Федьку из избы своей злобой. Поедом съел Маланью.

Федька взял винтовку, стал на лыжи, выругался за стеной избушки, так, чтобы старик не слышал, и ушел на охоту.

А Парфен закрючил дверь избушки, медленно, не отнимая ног от земляного пола, наплыл на Маланью и, как черный сон, навалился на нее:

-- Пря-а-чешься?!.

Свернул с головы подшалок, раскосматил волосы, намотал их на руку и притянул Маланьино лицо к себе так близко, что борода его залезла к ней за воротник. И шипучим голосом стал допрашивать:

-- Ну, змея... Ну-у?!.

Маланья сделалась вдруг гибкой, легкою, как молодица, и покорным, прерывающимся голосом молила:

-- Да никого-о я, окромя тебя... не зна-аю...Ну, ка-аюсь... Один Максим был моим полюбо-о-о...

Это "о" так и вырвалось из избушки и понеслось по лесу печальной песней...

Парфен еще жаднее вбирал в свой рот пропахшую махоркой и дегтем бороду и жевал ее большими волчьими зубами, а руки его толкали в твердый пол Маланьино лицо.

-- Скажешь?.. Не скажешь?!.

Только тут, впервые в жизни, Маланья оскорбилась:

-- Не скажу!! -- прохрипела она и оберуч схватилась за бороду старика.

Схватилась и, как лежала на боку, так и потянулась вся с перекошенным ртом к зернистому носу Парфена.

Впервые сделалось Парфену страшно. Он рванулся от Маланьи и в руках ее оставил окровавленные клочья бороды.

Вышел из избушки и ходил возле нее до вечера, как обложенный медведь.

Маланья долго сидела на полу, ощупывая синие кровоподтеки на лице, долго не могла завыть, -- подавилась страшною обидой. А потом приподнялась, умылась, вышла из избушки и потрясла сухим кулаком в сторону Парфена:

-- Врешь, проклятый! Врешь, острожник! Ничего ты не узнаешь.

А про себя чуть слышно и решительно прошептала:

-- Убьет, -- все сгинет... Надобно скорее открыться Федьке.

Парфен ходил возле избушки, прикидывал в уме, как вытрясти из бабы правду, и жевал от злобы остатки бороды.

Федька пришел с охоты поздно. Было совсем темно. А на утро увидал затекшее лицо Маланьи и вырванную бороду Парфена и заржал от дикого веселья:

-- Натешились? Ха-ха-а! У обоих рожи-то как перекосило...

Дикарь был Федька, не смыслил, что мать из-за него страдает, счастье бережет ему, зверенышу.

В лесу родился, в лесу вырос; возле смолокуров только и науки -- ругань.

Весь просмолился, прокоптел возле дегтярных ям, -- в Петровку ни один комар не сядет, не укусит. А волосы -- кора корой.

Смолой лечился от брюшной боли, дегтем смазывал царапины и вереда, дегтем мазал трескавшиеся от солнца губы.

Настоящий дьяволенок, выкинутый из ада, где грешники в смоле кипят.

Невзначай однажды увидал себя в воде, и долго по лесу носился его дикий смех. Не мог налюбоваться на себя, -- глядел в воду и хохотал на разные лады.

Мать как-то закричала:

-- Да ты хоть раз умойся! Дай волосы-то остригу.

Федька оскалил зубы, а глаза его совсем исчезли в узких прорезях.

-- Ха-ха-а... -- смеялся Федька, вспомнив про свое отражение в воде.

-- Олух, прости Господи... Женить ведь скоро надо...

Федька озорно поглядел на мать и облизнул намазанные дегтем губы.

-- Жени, -- храбро согласился он, но как будто испугавшись, что мать за это поколотит его, опасливо отпрыгнул от нее и стал ждать, что будет дальше.

-- Звереныш ты, звереныш и есть. Тятенька родимый -- чертенок дегтяной!

-- А женишь? -- еще подальше отступил от матери Федька и стоял на полусогнутых ногах, готовый к новому прыжку.

-- Женю! -- пригрозила Маланья, и по изрытому побоями лицу ее заиграла мягкая улыбка.


## III


Чему-чему, а жениханью учиться не надо. Придет пора, потянет парня к девке, -- вот и все.

Увидал Федька Дарку Туголукову, -- с дегтем раз в неделю мимо ездила.

Увидал, свистнул вслед, захлебнулся смехом, -- и в другой раз потянуло...

И начал каждый раз глядеть в ту сторону, откуда должна ехать Дарка.

Чаще стал глядеть на себя в воду, умываться стал. Даже остригся.

Дарка постоянно с песней ехала.

А как увидит Федьку, -- перестанет петь, стегнет по лошади и скроется. Закипела в сердце у Федьки смола.

Стал Федька в деревню ездить, на вечеринку отважился пойти.

Вкусно пахло от девок новым кумачом и всех вкусней от Дарки.

Пойдет к Дарке, а она толкается.

-- Фу-у, как дегтем-то провонял! С души прет. Уйди!

А сама тоже смолокурка, только в бане часто парилась.

И Федька в баню стал похаживать, -- не помогло. Запалила смола душу Федькину. Перестал он зубы скалить. Начал мать корить:

-- Одного родила и того непутевого. А тоже: "женись!.."

Осталось у него одна утеха, -- взять винтовку, стать на лыжи -- да в лес, за зверем, промышлять...

Но вдруг Маланья улучила время без Парфена; схватила за вихры Федьку и сказала:

-- Дурак ты Федька, дурак! Ничего-то ты не знаешь... А я-то, я-то для тебя полжизни загубила.

Федька выпучил дремучие зеленые глаза, не понимал.

-- Счастье-то какое для тебя сберегла...

Маланья снова вдруг помолодела, и в глазах ее сверкнула скрытая веселая игра.

-- Красавчиком оно тебя доспеет!.. Не токмо Дарка, сама царевна выйдет за тебя, глупеныш ты мо-ой!..

Федька ничего не понимал. Он одно знал: не надо ему никакой царевны, Дарку ему надо. И, может, только для того, чтобы пошибче отлупить.

-- Задается больно, язва!..

-- Слушай, ты, дурак. Не пророни ни слова. -- Маланья все сильнее теребила за волосы Федьку, чтобы понял, чтобы почуял, какие сильные слова она ему откроет. -- Верст двадцать отсюдова... -- шептала она задыхаясь. -- В тайге, за речкою... есть лог один... С отцом твоим давно, давно была я там... Нашел он там три самородка... золотые... Чуешь ты, глупеныш?!.

Маланья задохнулась, слезы брызнули на слипшиеся, дегтяные волосы Федьки.

-- Вот погоди ужо весна придет...

Еще что-то главное хотела открыть Маланья Федьке, да оглянулась: поблазнило ей, что за спиной Парфен зубами скрипнул.

Нет, не поблазнило.

Парфен стоял за нею и сверлящими глазами пожирал Федьку и Маланью...

-- Понял!.. Услыхал, острожник!.. Отгадал загадку!

Остановилось Маланьино сердце. Выпило всю кровь с лица...

Но из бороды Парфена выпали чужие, незнакомые слова:

-- Маланьюшка!.. Сердечушко...

Старик держался за сердце и трясся, еле стоя на ногах.

-- Врешь, змей лютый!.. Врешь, змей подколодный, -- говорили немые глаза Маланьи. -- Давно бы ты сгубил нас... Давно бы промотал все... пропил!..

И не смела поглядеть на сына. Будто вместе с взглядом упал бы на его голову топор, который держали трясущиеся руки Парфена.

И затянул всех крепкий узел, неразрывная удавка, схлестнувшаяся из трех тропинок: Парфеновой -- к богатству, Маланьиной -- к счастью Федьки, а Федькиной -- к Дарке чернобровой.


## IV


Парфен из-за жажды быть богатым -- молодость свою на каторге оставил. Всю жизнь проползал вором, а не человеком. И вот оно богатство где-то близко, протяни руку и бери... Но ключ к нему -- на нутре Маланьи.

-- Немножко бы... Немножко пожить без дегтю на сердце... -- шепчет он возле Маланьи и добирается руками до этого нутра, как будто хочет вырвать, силою отнять золотую думку у Маланьи.

Он хочет быть с Маланьей ласковым, хочет приголубить, приласкать ее, а руки против воли тискают ее тело: Маланья в темноте бессонной ночи хрипит как перед смертью...

Федька, как вошел в избушку с вечера, остановился у порога, так и не выпускал из рук винтовку. И Парфен про это знает... Потому-то он и говорит таким чужим, совсем не своим голосом:

-- Маланьюшка!.. Сердечушко!.. Скажи, откройся... Вместе с Федькой мы будем добывать... Не изобижу.

Маланья слышит и не слышит. Зеленые круги идут во тьме перед глазами, такие зеленые, как тот лужок, на котором когда-то давно спозналась она с Максимом... Много раз потом ходила она туда по хмель, по смородину. А от этого лужка, наискосок, по косогору... Все по косогору шли они с Максимом, до самого счастья. До самых зерен золотых, величиною с подсолнушное семя.

И делаются круги в глазах Маланьи маленькими, желтенькими и тяжелыми. Засыпали все тело, давят грудь. Совиными когтями въедаются под самое сердце...

-- Скажи приметку-то!.. Ска-жи-и!

-- О-ох-те... мне-е!..

Маланьин крик берет за сердце Федьку... Жмется он к порогу и целится на нары в темноту на сиплый голос старика и скулит, как ущемленный:

-- Не мучь... Не мучь ее... Не му-учь!..

Палец его дрожит, вот-вот нажмет собачку. Мучительно ему отнять руку от винтовки и нельзя отнять: у Парфена под рукой топор... И нельзя нажать: против дула, рядом с головой Парфена, -- материна грудь, а может -- голова... А голова эта нужна: в ней -- золото, в ней -- ключ от жизни, ключ от сердца Дарки...

Страшно Федьке выйти из избы: убьет Маланью каторжный... И страшно бросится на выручку: силен острожник, с топором лежит...

И еще другое, незнакомое из Федькиной души сочилось, отливалось в боль и вырывалось жалкими словами:

-- Не мучь... Не мучь ее... Не му-учь!..

И крик Маланьи еще больше терзает Федьку.

Упали, видно, в ее душу Федькины слова, огнем пылают, кровью облились. Кричит она, и больно, нестерпимо ухватил этот крик душу Федьки... Не удержал он непослушный палец: нажал собачку, ничего не думая, зажмуривши глаза...

Охнула, подпрыгнула от выстрела избушка и захлебнулась дымом едучего пороха.

Пока дым таял, была слышна возня и хрип на нарах... А дым исчез, -- затихло все. Федька сел на корточки и не смел подняться на ноги...

И сидел так до рассвета.

Пришел рассвет, и провалилась в нем тропинка к сердцу Дарки, песенницы круглогрудой.

Увидал Федька двух покойников и почему-то вспомнил про черные от дегтя ямы...

Много накурили в жизнь свою Маланья и Парфен смолы...Будет в чем кипеть Федьке в аду кромешном...


## * * *


Летом, в том же году, смола и деготь сильно вздорожали. Все смолокуры еще с весны как взбеленились, -- побросали свои ямы и на полсотни верст вокруг Маланьиного стана изрыли тайгу железными лопатами: золотой Максимов прииск отыскать хотели. Да так и не нашли. Только лето потеряли зря.

Один Федька не искал: весну и лето просидел в тюрьме, а осенью ушел на каторгу.

А как ушел Федька на каторгу, многие из дегтярей еще глубже запрятали в себе неотвязную думку: "Как придет весна, непременно надо поискать".

Едет бывало смолокур деревней с бочкой дегтя, черный, грязный, пропахший дымом и смолою, и кричит, с кровью отдирая от нутра надсадное, как стон:

-- Дех-тю! Дех-тю! Дех-тю-у!

А в глазах блестят золотые искорки лукавой надежды:

-- "Счастье, как солнышко... И дегтяря может согреть, побаловать".

И смекает про себя:

-- "Много в тайге из-за этого греха доспеется..."

И, чтобы не выронить, не выдать тайной думки, дегтярь стегает свою клячу и снова стонет:

-- Дех-тю... Дех-тю-у!..

Оригинал здесь