# Всходы

Георгий Дмитриевич Гребенщиков

## Всходы


## I


Дед Самойло встал чуть свет.

Осторожно перешагнул через спящих на полу внучат, взял с гвоздя поношенные праздничные сапоги и вышел с ними в сенцы. Там обулся, поплескал в заросшее лицо водою из рукомойника и, не утираясь, шагнул на крыльцо.

На востоке узкой полосою разгоралась заря. Крутой, упругой дугою она выпирала из-за горизонта и вздымала на себе край тусклого, ночного неба. Будто земля была прикрыта необъятным серым колпаком, который вот-вот опрокинется на запад и откроет другое, лучезарное и бездонно-голубое небо.

Дед трижды перекрестился на восток и, сложив на груди руки, стал шептать молитву. Позевывал, вскидывая густые брови, шептал молитву и думал:

-- Эка благодать -- погода-то!.. Как-то хлебец растет?.. Поглядеть, однако, сегодня надо...

С седой волнистой бороды падали одна за другою капельки воды и темными пятнышками расползались по рубахе.

Молился, позевывал, пожимал от утренника острыми, угловатыми плечами и думал:

-- Господь дождичками прыскал, надо быть, ранние-то хороши!.. Схожутко сегодня, погляжу...

И хоть был праздник -- не утерпел, прегрешил -- потрудился до обедни: дал курам и гусям зерна, подмел в ограде, бросил легоньким полешком в чужую свинью, забравшуюся в огород.

-- У-у!.. Дьявольская образина!.. Прости меня, Господи!.. -- проворчал он и науськал на свинью Чернышку:

-- Возьми ее!..

Терпеть не мог свиней за их нечистоплотность, а одну из своих снох, жену отдельного сына, часто окликал, бывало:

-- Эй ты, свинья грязнохвостая!.. Обиходь ребенка-то!..

Он невольно вспомнил сноху и раздражился: из-за нее и сын в отдел ушел. А были бы все в куче -- работа по хозяйству кипела бы, и все бы в доме росло да крепло. А теперь вот: большак в отделе, средний -- второй год чихает от надсады, а меньшак -- в солдатах. Приходится на старости идти в гужу, кормить вон какую ораву: девять ртов своих да и большаковы ребятишки постоянно тут же бьются. Не прогонишь, свои -- жалко... А она вон, сношенька-то, еще насмехается: "Я-ста глаже стала, а в семье была доска доскою!..".

"Как гладкой не быть, коли ни заботы, ни печали: в избе-то хоть пашню паши, по неделе не метено стоит... Ребятишки прибегут -- глядеть противно: рубашонки-то потрескались от грязи!..".

Дедушка Самойло в сердцах уже колол дрова и не заметил, как взошло солнышко. Сноха Маланья давно подоила коров и погнала их в табун. Меньшуха -- солдатка возвращалась с речки с коромыслом на плечах, а старуха грешила с Кузькой, меньшим внучком:

-- Да кто же до обедни ест?.. Стыд какой! -- громко и незлобиво совестила она Кузьку.

Он сидел на лавке и, не желая одевать новых праздничных штанов, куражился:

-- Бабка-пере-бабка!.. Тряпка-культяпка-а!..

Услышав голос внучка, дед подобрел и улыбнулся:

-- Ишь, чего делает: бабушку свою калит да и только!..

Он воткнул топор в чурку и направился в избу.

-- Ты чего буянишь, а?.. -- мягко укорил он Кузьку. -- Ах ты, прохвост экой!..

Кузька, вместо ответа, встал на лавке и, вздернув губу, замахнулся на деда, но дед не побоялся. Он еще шире улыбнулся, подошел к Кузьке вплотную и обнял его.

-- Ну, молчи ужо! Вот сегодня на пашню пойдем, хлебец, поди, теперь зеле-о-ный стал...

Кузька влажными глазами улыбнулся, а дед его же рубашонкой вытер ему нос и пощекотал за выпуклый пупок.

-- Одень штанишки-то, бесстыдник!

Кузька взвизгнул и присел.

Надо и мне сходить, поглядеть. Поди, морковь-то пополоть придется... -- сказала бабушка, заглядывая в печь. -- Мак, ведь, у меня там, да горох еще посеян.

-- Давай-ка, пошевеливайся: время-то не ждет!.. -- посоветовал Самойло и пошел, было, к порогу, но задержал глаза на больном сыне и спросил:

-- Што... Поди перевернуть тебя на другой бок?..

Больной, -- длинный и сухой, с редкой темной бородою на желтом испитом лице, облизал сухие губы и хрипло, медленно сказал:

-- Принесите мне... колосочков!..

Старуха-мать соболезнующе усмехнулась:

-- Да какие же еще колосочки-то?.. Ведь, хлеб только что взошел, поди... Ведь сегодня только Троица, сынок!..

Больной молчал и широкими глазами глядел на мать.

-- А я думал... поспеет скоро... Коева дни сказывали, быдто рожь посеяли...

-- Какая же еще рожь?.. Это ты в прошлом году, видно, слышал... -- у старухи дрогнул голос. -- Ведь, ты второй уж год лежишь, родимый мой...

Она отвернулась и стала сморкаться в фартук.

Дед Самойло легко перевернул костистое, высохшее тело сына на другой бок.

В разбитое окошко донесся в избу унылый вздох колокола. Ударили к обедне.


## II


Солнышко уже пекло, когда по дороге к пашням от села направились трое: дедушка Самойло, его старуха и внучонок Кузька. Впереди черным клубком, юля по сторонам, бежал Чернышко.

Кузька -- в штанах, с одной подтяжкою через плечо, пытался догнать его и звонко кликал:

-- Черный, Черный!.. Нах-ах-а-ах!..

Но Черный обернется, покрутит крючковатым хвостом, покажет Кузьке длинный и влажный язык и снова припустит. Кузька за ним, а дедушка Кузьку удерживает:

-- Потихоньку, устанешь!..

Но Кузька не слушает. Он чувствует в ногах избыток резвости и не хочет верить дедушке, что устанет. Напротив, ему хочется бегать еще больше, чтобы удивить дедушку с бабушкой своей неутомимостью. И дедушка смотрит, как белокурая непокрытая головенка его, похожая на одуванчик, мелькает далеко на дороге.

А вокруг так тепло, светло и зелено, что морщинистые лица стариков сами собой расплываются в улыбку.

-- Парит!.. Того и гляди, Господь опять спрыснет...

Бабушка сняла обутки и несет их под пазухой. В кошелке из фартука у нее две шаньги да яичко для внучка. В руке случайный костылек.

У дедушки на спине за поясом топор, в руках тяпка. Рубаха подчембарена холщовыми штанами. На ногах старые, рабочие бутылы, на голове шляпа-катанка.

Оба идут рядышком. Изредка друг другу бросят слово, и опять молчат, щуря от яркого света глаза и шаркая по земле устарелыми, прошедшими целую жизнь ногами.

Дорога пошла колеями, и зеленые грядки напомнили бабушке натянутый для тканья покромки гарус... Ткала она когда-то и она покромки, с узорами, с литерами:

"Дарю тому, кто мил сердцу моему...".

Сама грамоты не знала, а литеры выходили -- у подруги научилась...

Ткала для одного, а вышла за другого... И ничего -- век прожили, как и не бывало его...

Солнце все выше взбиралось на небо, и свет его все горячее... Звонче стрекочет кобылка. Тихо -- ни одна травинка не качается.

Горячая пыль щекочет бабушкины подошвы, а трава с грядок хватается за икры.

Широко раскинулись поля. Зеленые квадраты пашен разостланы и так и этак. Кое-где желтеют гумна, а на них, как старики, согнулись и сидят посеревшие скирды прошлогодних, не смолоченных снопов.

Кузька давно отстал от Чернышки. Сначала шел один, а потом уцепился за руку старухи. Она ведет его и говорит, как бы сама с собою:

-- Отец-то твой, поди, теперь где-нибудь идет с ружьем в походе... Голодный, поди, устал... Пить хочет...

Кузька слушает и хочет представить себе отца, которого он забыл.

А дед вспоминает про больного:

-- Лишь бы здоровый был -- снесет!.. А вот этот-то, Бог знает, подымится ли?

Оба глубоко вздохнули и умолкли.

Кое-где из травы выглядывали Марьины коренья и Кукушкины слезки, но Кузька не срывал цветов, а лишь сморщенно косился на них и, заплетая ногами, тягуче повторял:

-- Я приста-ал...

-- Ну, отдохни, сядь...

Отошли на травку. Сели. Кузька спрятался в тень от деда. Сидели, морщились и, тяжело дыша, молчали...

Отдохнули и опять пошли. До пашни было недалеко, но Кузька снова разморился и стал ныть:

-- Головушка болит...

Он еле переставлял ноги, часто падал и волочился за подолом бабушки...

-- Ах-ты, штоб-те клеймило, постреленка!.. -- добродушно выругался дед. -- Ну, садись ко мне на закортышки!

И он, кряхтя, подставил Кузьке спину...


## III


Самойловы пашни лежали на увале, раскинувшись по отлогому вогнутому склону.

Увидев знакомые строчки борозд, покрытые зеленью всходов, дед зашагал бодрее. Теперь они шли межами, и босой Кузька поневоле сидел на закортышках деда: старик берег его от змей. А отдохнувшему Кузьке так хотелось побежать по ровным, зеленеющим дорожкам полос.

Дед устал и вспотел. Кузькины руки, обнявшие шею старика, щипал сильный пот. Дед ласково смотрел на хлеб и бормотал:

-- Ишь, батюшка, как радует!.. Всю землю уж покрыл!..

Солнце поднялось на середину неба, и знойные лучи его жгли руки, лица, спины путников, но они, четко рисуясь на зеленом фоне всходов, шли межами дальше и не искали убежища, чтобы спрятаться от зноя...

Когда дошли до бывшего весною стана, то сейчас же сели. Дедушка засучил рукава, расстегнул ворот рубахи и, сняв шляпу, обнажил плешину. Будто не жгли, а ласкали его тело горячие лучи. Волосатые руки его, с узлами старых жил, тяжело висели вдоль туловища и были полусогнуты. Будто они давным-давно взялись за плуг да так и не выпускают его.

Бабушка достала из фартука шаньгу и, разломив, дала кусочек Кузьке. Измученный Чернышка, подобрав язык, заискивающе повизгивал и вилял хвостом.

Кузька ел и косился на собаку, чтобы не отняла.

Дедушка вздохнул, улыбнулся и сказал:

-- Ишь, года-то што доспели: пронес паренька какую-нибудь версту и просто руки-ноги отнимаются...

Зной морщил старческие лица, складывая их в страдальческую гримасу, и негде было от него укрыться... Всем хотелось пить, а вода далеко. И не хотелось уходить с пашни, будто привязала она крепко и не отпускает...

Ровные и чистые полосы сплошной зеленой тканью ушли по увалу до самого синего неба. Хотелось глядеть на них и думать простую и близкую думу -- о прожитой немудрой жизни, о детях и о внучатах, о грехах своих и о милосердном Боге... Хотелось бродить по нивам, много раз исхоженным, и что-нибудь молитвенное петь.

Поевши, дед Самойло встал, взял тяпку и пошел в хлеба. Бабушка пошла с ним рядом. Кузька спал, прикрытый фартуком, а Черныш сторожил его.

По раздольному зеленому ковру, поодаль друг от друга, молча шли два старых человека, и по временам склонялись, чтобы сорвать сорную травинку...

Вдруг дедушка Самойло тонким и глухим, как бы придушенным фальцетом, затянул:

-- Пресвя-а-та-ая Богоро-о-ди-ца,

Спа-си-и на-ас!..

Бабушка приблизилась к нему, нагнулась, чтобы сорвать горсть всходов для больного сына, и толстым, огрубелым голосом подхватила:

-- Ай, сла-ава Те-ебе, Бо-оже наш,

Слава тебе-е!..

И уже более смело и согласованно они тянули вместе:

-- Пресвята-ая Богоро-одица,

Спаси-и на-ас!..

Все дружнее и громче неслась их простая молитва над нивами, будто домогалась она, чтобы ее услышал Бог, будто роптала ему на пройденный тяжелый путь...

Пели старики, уходя по полосе все дальше и все чаще оглядывались назад, на край нивы, где темным бугорком лежал их спящий внучек.

Солнце жгло сильнее. Из "гнилого" угла на небо выплывали облака.

Оригинал здесь