# Дорога

Георгий Дмитриевич Гребенщиков

## Георгий Гребенщиков


## Дорога


## I


Вышел Петр Егорыч Кулаков в отставку на шестьдесят третьем году.

Отяжелел, устал, да и надоела полицейская служба.

-- Будет, полаял на добрых людей! -- говорил он знакомому доктору тотчас после отставки, -- Тридцать пять лет в собачьих должностях пробыл... Каково? Печенка-то, я думаю, теперь гнилушкой стала. Ни дня, ни ночи покоя не было -- все нужно сторожить да лаять... А как дело дошло до пенсии -- в половину урезали!.. Вот оно как!..

-- Н-да... И печенка, и сердце... -- негромко и раздумчиво тянул доктор, выслушивая Петра Егорыча, -- и нервы поистерлись порядком... Да, да, да-а!.. А ну-те-ка, поднимите руки... Так... Дышите глубже... Еще... Так... Устали?..

-- Одышка, батюшка, господин доктор. На лестницу во второй этаж без отдыха подняться не могу!..

Доктор чертил трубочкой по дряблому, багровому телу Кулакова и опять повторял тягуче:

-- Да, да, да-а!.. Поизносились вы, поизносились...

-- Износишься, брат, -- жаловался Петр Егорыч сипло и печально, -- Помню, еще заседателем был, губернатора ждали. Надо было дороги починить, мосты исправить, улицы вымести... А народ все рохля, без дубины его, окаянного, не подымешь... Выкатишь глаза на лоб с утренней зари, да так до темной ноченьки и носишься... Приехал -- в церкви молебен вздумал отслужить, а тут попа не оказалось дома. Ушел с иконами на пашни о дожде молебен служить... Так, ведь, что было?.. Тридцать телег в полчаса разослал за ним во все стороны...

-- Разыскали? -- спросил доктор.

-- Разыскали... -- протянул Петр Егорыч. -- Так, ведь, батюшка вы мой, во что это обошлось кулакам моим! Мозоли были!.. А глотку-то как драть пришлось...

-- А все-таки вы не волнуйтесь-ка! -- посоветовал доктор, -- А то, ишь, вас как разобрало.

-- Вспомнил, батюшка, господин доктор, вспомнил... Как вспомнишь, так тебя всего и затрясет...

-- Чего трястись-то, теперь, небойсь, губернатора не ждете?.. Ну-те-ка, повернитесь!..

-- За то тогда же он меня и заметил, -- более спокойно и удовлетворенно продолжал Кулаков, -- Вскоре же и исправником назначил.

-- Не дышите!.. Так... Еще не дышите!.. Хорошо... Можете одеваться...

Кулаков, придерживая тяжелый отвисший живот, наклонился к табуретке за рубашкой и, надевая ее, спросил:

-- Ну, что, как?.. Прохлябаю еще годков пяток, а?.. Хе, хе!..

-- Прохлябаете!.. Больше прохлябаете... Только так, как-нибудь, поспокойнее... Чтобы, знаете, совсем забыть губернаторов и все такое, подобное...

-- Вот-вот-вот!.. Я и хочу уехать к зятю своему... Священствует он у меня в глуши, в маленьком таком захолустье... Я там, знаете ли, буду, как у Христа за пазухой... В церковь только и буду ходить... Да-а!.. И просто с радостью я туда стремлюсь... Внучатки там у меня небольшие... С ними буду нянчиться... Хе, хе, хе!..

-- Вот-вот... Затем я вам пропишу кое-какой режимец. Это непременно... Порошки будете принимать... А главное, покой, покой, Петр Егорыч!.. Волноваться вам совсем не следует...

-- Хорошо, хорошо! Да и довольно с меня: надоело мне все это, -- вдруг сморщился Кулаков, -- Просто даже осточертело, будь оно все проклято!.. Теперь даже, когда вспомнишь...

-- А вы старайтесь не вспоминать...

-- Да ведь... все соки ушли на это!

-- Ну, ну-ну!.. Не волнуйтесь!.. Итак, вот вам будут порошки: утром и вечером, и перед едою... Обтиранья водкой с солью... В жаркую баню не ходить. Затем-с, поменьше курить...

Доктор долго еще напутствовал Кулакова и, прощаясь, не взял с него денег.


## II


Впервые в жизни Петр Егорыч почувствовал себя сгорбленным телесно и душевно. Он шел от доктора, казалось, не таким, каким шел к нему. Как-то вдруг все обрюзгло в нем, потянуло книзу и стало бренным и тягостным.

Еще на днях, в регалиях и в мундире был в церкви и с визитом у воинского начальника, шутил, выгнув колесом грудь и живот, молодцевато щелкал шпорами при прощании с Ниной Львовною... А теперь, со снятием обязанностей и власти исправника, точно снялись с плеч и остатки бодрости...

Что из того, что прохожие по-прежнему почтительно или пугливо кланяются -- их поклоны как-то не льстят, да и вчерашняя власть не вызывает по себе сожаления... Даже лучше, что ее уже нет сегодня, не давит она своими путами. Но все-таки, вдруг почувствовалась какая-то усталость. Действительно, на покой бы сейчас, в тихую пристань... В церковь бы, помолиться от души, как никогда еще не маливался. Вместо молитвы, бывало, в церкви-то только злился, да кулаки сжимал. Все казалось не на месте, да не в порядке. Даже в церкви...

-- Прости меня, Господи Батюшка!..

Когда Петр Егорыч поднимался к себе в квартиру, одышка задержала его на половине лестницы, обнесло голову, и в глазах залетали оранжевые метляки.

Слышно было, как стучит, хлюпая в изжитой крови сердце, и мысли спутались, пересеклись... Весь переполнился внезапным злом и хрипло и отрывисто закричал:

-- Авдотья!.. Дунька!.. Эй, ты... Халда!.. Иди сюда!..

Навстречу выбежала бледнолицая пожилая и помятая баба в старом барынином платье и подхватила его под руку.

В комнатах было пыльно и беспорядочно...

Надежда Ивановна высокая и пожилая, с темными кругами возле глаз, со строгим профилем, устало сидела в кресле над раскрытым чемоданом и сердито раздумывала: как бы, не сломавши, уложить увеличенную фотографию в золоченой раме. Она, затягиваясь папироскою, искоса смотрела на снимок с молодой, по-старинному одетой четы и, видимо, что-то припоминала... Он был с усами и маленькими баками, в черном сюртуке, она с пышными буклями, в корсаже с многочисленными, пышно раздувшимися складками. Проходя в свой кабинет, Петр Егорыч тяжело дышал, волочил сапоги по полу, и устало кряхтел:

-- Не радует... А, не радует, доктор-то.

Надежда Ивановна наотмашь бросила папироску и, взглянув на мужа, участливо проворчала:

-- Не жил век-то, а свое здоровье, прости, Бог, пакостил.

-- Господи! -- протянул он в кабинете, не расслышав слов жены, -- Все у меня тут вверх дном перевернули... Авдотья... Иди сюда... Дунька!..

-- Да не кричи ты, пожалуйста!.. Как же не перевернуть, когда надо все укладывать? -- громче сказала Надежда Ивановна. -- Только вот и укладывать-то не знаю, куда и что... Такая уйма разного хлама набралась... Когда и для чего все это копилось?..

Он вышел, рассматривая всюду разложенные вещи.

-- Возок из поправки привезли... Видел? Шесть с полтиной взяли.

-- Ну, взяли и взяли... -- досадливо сказал он и, наткнувшись на старые книги с образцами деловых бумаг, закричал:

-- Неужели ты и их везти хочешь?..

-- А куда же я их? Ведь всегда из-за них грешил!

-- Да на кой мне черт теперь?.. Дунька! Выбрось их куда-нибудь, либо городовому Ваське отдай!.. -- и он пнул ногою порыжелые книги. -- Да укладывайтесь вы поскорее, что ли. Глаза бы мои не глядели ни на что!

Но, вдруг понизив тон, он присел против старого портрета и спросил:

-- Это когда же тебе увеличили?.. А я и забыл про карточку-то...

-- На дне в ящике валялась!..

Оба помолчали, засмотревшись на памятник своей молодости...

-- В первый год женитьбы снимались еще. А? -- сказал он, всматриваясь в лицо жены на портрете. Покачал головою и протянул:

-- Н-да-а. будто и не ты совсем. Молодая...

Она опять закурила и смотрела уже не на портрет, а куда-то через стену, на что-то далекое, едва маячащее своей невозвратностью.

А Петр Егорыч рассматривал портрет и чуть слышно мямлил:

-- Ишь, в сюртуке еще был... И лицо... Человеком пахнул... Гм. Н-да-а!.. Ты его получше укупорь, Наденька!.. Обверни во что-нибудь мягкое...

Он с какой-то нежной жалостью поглядел на притихшую, смятую временем жену и усиленно стал сопеть и сморкаться...


## III


Через два дня Кулаковы выехали. Обоз с имуществом, под надзором несменяемой Авдотьи, отправили еще накануне. Петр Егорыч, тяжело укутанный в огромную серую шинель поверх ватной тужурки и мехового пальто, через силу влез в узкую дверцу глухого возка и, усевшись там, почуял себя необыкновенно хорошо. Когда Надежда Ивановна, усаживаясь, запуталась ногами в меховом одеяле и осердилась на неудобства и тесноту, он даже пошутила над ее неповоротливостью, похвастав:

-- А я как в колыбели... Хорошо, мягко, каждая косточка радуется...

Надежда Ивановна, тяжело дыша, откинулась на подушку и не могла высвободить прижатой им руки...

-- Ну-ка!.. -- простонала она...

-- Хе, хе... Заклинилась!.. -- пошутил он, покачнувшись от нее.

В возок заглядывали улыбающиеся лица немногих знакомых, надзиратель, городовые...

-- Всего хорошего!..

-- До свидания!..

-- Счастливой дороги!..

-- Трогай, ямщик!..

Звякнули колокольцы, и глухо запели полозья.

Возок покачался с боку на бок, посунулся назад и тряхнул в воротах. Сзади донеслись еще какие-то слова пожеланий, мелькнули ставни дома, какие-то прохожие, а потом один за другим побежали назад старые и новые каменные и деревянные дома с тяжелыми от снега крышами...

Но вот они поредели, стали меньше ростом, а некоторые стояли без крыш, будто сняли шапки на прощанье... Вот мелькнул последний, темный и подслеповатый, и мимо маленьких окошек возка понеслись и закружились в разные стороны два исполинских белых жернова -- гладкие поля с редкими кудрями заиндевевших перелесков. Путники молчали, изредка и невольно толкая друг друга на ухабах.

Надежда Ивановна, с трудом владея укутанными руками, закурила. Петр Егорыч, выставив из воротника полуседые усы и темный зернистый нос, глядел через окошко в поля и посапывал.

Ему не было ни грустно, ни весело оттого, что он едет в дальнюю дорогу от старого насиженного места. Ему было удобно сидеть, приятно покачиваться, и не хотелось о чем-либо думать... Оттого, что он смотрел в поля -- его мысли не окрылялись, не создавали новых образов и не будили никаких желаний... Поля и поля... Их однообразие и белизна даже утомляли старые проросшие кровяные жилками глаза и навевали дремоту... Оттого, что рядом сидела жена -- не было ни лучше, ни хуже. Все равно, есть она или нет ее, и не хотелось с нею о чем-либо говорить. Все казалось давно изношенным: слова и мысли, душа и тело...

Докучливо крикливо звенели колокольцы, визгливо пели полозья, и, свистя кнутом, ямщик тягуче выводил:

-- И е-эх-вы-ы!..

Но вот вскоре все эти звуки слились в какую-то странную, печально булькающую песню и стали дразнить чем-то смутным и пугающим... В сознание острым уколом впервые вонзилась мысль, что начало длинного пути к покою -- есть конец его жизненного пути... Пугливо и беспомощно заметалась душа его, пытаясь отыскать цель и оправдание жизни, оправдание и смысл той многолетней служебной маяты, которая унесла силы и здоровье и вытравила из души все человеческое...

Но вместо оправдания и смысла, против воли, врывались в сознание образы непоправимо изжитого и такого, что переполняло сердце и мозг тупыми болями и тяжело, непривычно заворочавшимся стыдом...

Старался припомнить молодость, когда еще мечтал быть диаконом, когда произошло первое волнующее сближение с Надеждой Ивановной -- красивой, стройной, с одуряюще-соблазнительным бюстом и бедрами, но вместо того выплывала картина первой ссоры с нею, грубой, полупьяной с чисто-полицейской придирчивостью и ревностью... Не прошенным появился лохматый старовер с пачкою кредиток для взятки... Чья-то опухшая от удара щека... Выплюнутый с кровью зуб... Еще взятки, и побои... Длинный ряд уродливых, злых и испуганных лиц... Какие-то упитанные женские тела, бесстыдные сцены...

Хотелось освободиться от призраков прошлого, выкинуть память о них, как ненужное и мешающее, и уснуть, но сон вспугивал частыми ухабами, и смутная явь перемежалась с картинами забытого былого, а былое чередовалось с неясными призраками неведомого будущего... Мысль пугливо метнулась обратно и нарисовала какой-то обрывок из детства -- старые заборы отцовского, поповского дома, по которым он босой идет, как по канату, подкрадываясь к кошке, вскочившей от собаки на столб...

Воробьи, желторотые и пискливые, упали из гнезда -- взял одного в руку, крепко стиснул... А потом с причетами похоронил живым в ямке, поставил над ним связанный нитками крестик из палочек...

-- Ничего, ничего нет!.. -- заключает он свои бесплодные искания какого-либо просвета в прошлом, и чувствует, что сосет под ложечкой, и тяжелеет голова.

Вспомнил, что давно не курил, но было трудно лезть в карман... Возок остановился, и колокольцы умолкли, лишь один чуть-чуть изредка позванивал, точно в глубокую, пустынную посудину падали по одной и по две звонкие золотые капли...

-- Далеко до станции?

-- На половине!.. -- глухо отозвался ямщик, поправляя хомут и ударив по дуге ладонью.

-- У тебя близко папиросы? -- спросил у жены Петр Егорыч.

Вместо ответа она достала из сумочки и всунула ему в губы папироску. Дала спички. Закуривая, он почуял, что голова все тяжелеет, и что возок будто валится куда-то в бездну... Жена искоса поглядела на него и заметила, что нос у него стал синеватым, а глаза утонули.

-- Надо открыть у тебя окошко! -- сказала она. -- Тебе душно?..

-- Нет, ничего!.. -- негромко сказал он и откинулся на подушку, затягиваясь табачным дымом...

Возок закачался и поплыл снова, утопая в оргии назойливых визгливых звуков. Петр Егорыч снова подпал под их мрачную терзающую власть...


## IV


Через несколько станций Петр Егорыч почувствовал себя плохо. Дорога утомила его, но он скрывал это от жены. Да и теперь на ее беспокойные вопросы, ладно ли с ним, он отвечает, что ладно.

Совсем ему не ладно. Мозг в голове точно весь разжижел и взболтался. Так и переливается. Весь он ослаб, все представляется ему то в желтом, то в синем или в зеленом, то в темно-багровом свете. Его отяжелевшее тело покорно и вяло лежало в теплой одежде, и он не мог двинуть затекшими ногами. С каждым ухабом казалось, что лопнет голова, мозг выльется, и тогда станет легче... Когда возок кренится назад, сердце останавливалось и ждало, пока он нырнет в яму, но возок в ту же секунду опять клонился назад, опять падал в яму, и так бесконечно долго и мучительно качало, что хотелось скорее вывалиться из возка, ткнуться лицом в снег и лежать так дни и ночи, весь остаток жизни...

Но возок поднимался и падал, поднимался и падал, валился на один бок, на другой, скребя задками полозьев, колотил, качал и тряс... Отягченная телесной немощью душа упала куда-то в яму, точно она была беспомощной, покинутой малюткою и вывалилась из экипажа. Но все же, где-то в остатках сознания жил беспокойный и жуткий вопрос:

-- Где же жизнь, настоящая, человеческая, давшая плод?..

Надежда Ивановна взглянула на него и крикнула ямщику:

-- Остановись!

Еле расслышав, ямщик остановил лошадей, открыл окно и заглянул в возок. Петр Егорыч, бледно-синий, еле выговорил, протягивая ямщику руку:

-- Помоги-ка!..

Ямщик помог ему выйти. Петр Егорыч забрел в рыхлый снег и неуклюже присел на него.

На белом и мягком снегу ему показалось уютно и тихо, звало ко сну, долгому и желанному, и ни о чем не думалось... Только слышно было, как сердце, точно разбухшее в крови, глухо и лениво возилось под фуфайкой и нехотя отсчитывало шаги жизни...

Отдохнувши на снегу, он снова усаживается в возок, а когда лошади трогались, снова терял равновесие мысли, и перед ним нескончаемой цепью проносились полу кошмарные видения... По временам они вызывали те же обрывки прошлого, изуродованного грубым пресмыканием перед чем-то бесформенным и беспощадным, и это "что-то" вставало гигантским и темным чудищем, с непомерно большой волосатой утробою, а на утробе тысячи сосцов. К одному из них он припал в парадном вицмундире, но вместо рук у него звериные лапы с острыми, холодными когтями...

Надежда Ивановна о чем-то спрашивала его, останавливала ямщика, но он ничего не понимал, ничего не хотел и лежал на дне возка в полубреду, в полу сознании.

Когда на станции возок остановился, и Петр Егорыч пришел в себя, один из ямщиков, пробуя тяжесть, поднял за отводину возок и пожаловался с тихой, крепкой бранью товарищу:

-- Добрых два мешка!.. Ровно с песком, а не с жиром!..

В Петре Егорыче на миг вспыхнула былая запальчивость, он хотел выйти из экипажа, подбежать к мужику и дать ему по морде, но только тяжело заворочался, притиснутый шубами и, задыхаясь, протянул:

-- Скоти-и-на!..

И услышал, что сердце опять беспокойно завозилось, захлопало в крови, а тело беспомощно тяжелело и свисало с костей, как перекисшее тесто... И жуткая длинная дорога к туманному, кажущемуся несбыточным, покою наполнялась уродливыми призраками уродливо прожитой жизни...