# Грех

Георгий Дмитриевич Гребенщиков

## ГРЕХ


Давно стемнело.

Подстыли ручейки. Подобралась проворная апрельская вода, подернулась ледком. Над селом поднялся полумесяц. Он цедит бледный свет ласково и тихо... усыпляет, убаюкивает все усталою дремотой и сонно сам плывет по небу, как парусный стружек по морю.

Молчит село.

Серые крыши изб, выгнув спины, как будто они склонились и копают под собою землю, ревниво берегут старых и малых, уставших за день и поваленных первым, крепким сном.

Ничто не нарушает сонного покоя.

Посреди села, на горке, как пастушка среди стада, возвышается пестрая, раскрашенная под кирпич церковка. Она подняла кверху полинялый крест, и свет луны блестит тихим белым огоньком и переливается, как уголек, который раздувает чье-то невидимое дыханье...

В дальнем конце села, где улица поворачивает к речке, на косогорчике стоит некрытая изба, уставив на луну два окошка -- два мутных, темных глаза.

К избе прижался плетеный дворик. Часть его уже раскрыта, и худая серая лошадь, вытягивая шею, достает с повети остатки сена и мерно, лениво жует его... В дальнем углу лежит, отпыхивая, корова, а у крыльца, на завалинке, свернулась калачиком лохматая собака и потихоньку вздрагивает, должно быть видит сон, что лает.

Одно стекло в окошке выбито -- и в полое место на улицу струится легкий пар, а вместе с ним несется бранчливый разговор: то надорванная бабья жалоба, то глухой и злобный говор мужика.

Изредка, когда голос мужика звучит угрозой, его внезапно заглушает испуганный ребячий плач. Но он так же внезапно потухает, как и вспыхивает: короткий мужицкий окрик точно прячет его подо что-то тяжелое и мягкое.

В избе ссорятся Василий с Секлетеей.

Эти ссоры происходят часто и издавна, вскоре после свадьбы, после которой прошло вот уже семнадцать лет. Старшему парню, если бы не умереть, шел бы теперь шестнадцатый годок.

В живых осталось трое: Стешке -- одиннадцать, Гавре -- девять, да в зыбке годовалый Макся. В земле шестеро. Стеклетея ходит с десятым брюхом.

Если ссорятся зимою, когда мороз закутает толстым слоем куржака окошки, и когда изба завалена суметами снега -- тогда на улице не слышно, и никто из соседей не знает, что творится в избе Василия. В летнюю пору Василий чаще устает и вечером скорее засыпает, да и дома спит не часто, больше в поле на работе по найму. А вот весною, особенно в пост, когда делать нечего, а живется голоднее, и когда забывают пробитое окошко заткнуть какой-нибудь тряпицей -- у соседки Маремьяны -- все, как поднесено.

Избушка Маремьяны, врытая в косогор, тут же, наискосок.

Маремьяна, пожилая баба, вдовствует. Муж был перевозчиком, да утонул. Теперь и сын перевозчиком, холостой еще. Богом обиженный Никитка: оспа лицо ему покоробила, глаза извела. Ушел -- где-то с петлями на косачей. Любит промышлять, пока река не вскрылась, а там опять на пароме все лето будет жить, и Маремьяна по ночам опять подолгу будет слушать его и другого парня, паромщикова сына, песни.

Вот и теперь она не спит, вспоминает, как певал, бывало, муж-покойник в молодости. Не бравый был мужик, а песенник хороший. Бывало, как подвыпьет, да затянет, да возьмет верха -- заслушаешься, а сердце так пташкой пойманной и затрепещет...

Другой раз побьет ее, а потом сам же и заплачет... Пошлет Никитку за бутылкой, выпьют и затянут вместе:

Ты воспой, воспой, жавороночек,

На приталенке, на завалинке!"

Любил эту песню пуще всех.

Лежит, вспоминает Маремьяна, а ухом нет-нет да и поймает либо Васильево, либо Секлетеино слово.

-- Опять грешат!.. -- подумает, да и снова про свое, про старое былое, да про Никитку, у которого только и утехи, что песня да промысел. Ни одна девка ласково не взглянет. Только и названья: "Криворылый". А сердце материно ноет: какой ни на есть -- дитенок...

Вдруг внезапный и пронзительный ребячий крик в избе Василия прервал ее думы. Соскочила с лежанки, подошла к окошку. Прислушалась.

-- Опять бабеночку-то бьет... Ишь-че, ишь, как хлещет... Господи, кого тут бить-то, вся и так иссохла!..

Маремьяна давно привыкла к соседским ссорам и к тому, что Секлетея приходила к ней после побоев с синяками и в крови, но никогда не могла сидеть в своей избушке, когда Василий бил жену...

И теперь вот -- выскочила босиком, без шали, и бегом пустилась под окно к соседу...

-- Эй ты, Василий Кузьмич!.. Да будет тебе... Ведь баба-то у те брюхата... Ведь ты изведешь ее, что ты, мужик, что ты?!.

Мартемьяна кричала, еще не добежав до окна, кричала надтреснуто и слезливо, но без всякой злобы, только с жалостью и просьбой...

Василий бросил бабу и, вплетая в крик ребят и в придушенные вопли Секлетеи свои слова, басисто и отрывисто кричал:

-- Черт ее возьмет, эдакую жабу!.. Она хоть кого дак выведет...

И топнул на ребят:

-- Да не кричите вы!..

И вдруг ребячий писк потух, словно пронзительно звенящие колокольцы упали в воду...

Секлетея тяжело поднялась с пола и, подавив в себе рыдания, поплелась на лавку в куть...

Маремьяна просунула голову в разбитое окно и, шевеля пальцами озябших голых ног, слезливо совестила мужика:

-- Экой ты, Васинька, какой!.. Ведь у те ребята... А убьешь ее -- кто же их призорит, приголубит, ведь тебе же с ними горе-то мыкать доведется... Подумай-ка ты сам!..

Она вдруг захлебнулась слезами... Прорвался надтреснутый, визгливый плач у Секлетеи, и в голос начали реветь все ребятишки...

Должно быть, и у самого Василия вдруг подкатились слезы, потому что он подавлено и глухо, точно с кровью отрывая свои слова от сердца, закричал на Маремьяну:

-- Дак, ведь, терпенья нет! Подумай ты сама, скоро жеваное есть начнем... Я говорю -- меня вши заели, перемыться не в чем, а она все еще какую-то сударку мне... Да каждую ночь -- то, да потому... Тут камень треснет!..

Хрипло, сдавленным обидой горлом, вступилась за себя Секлетея:

-- Да родима ты моя, Мартемьяна Игнатьевна... То-то вот и горько-то... Тут ребятишки нагишом ходят... Праздник Христов над головою... Мыла купить не нашто, а он заробил четыре с полтиной на молоканке, да и те...

Секлетея захлебнулась горем...Маремьяна знает, что не зря она горюет. Путается мужик с вольной бабой, много лет таскал ей последнее из дому... Сама не раз видела, как по ночам уносил мешки с мукой, лытки бараньего мяса, дрова сам у себя воровал.

-- Ты пошто же это, Васинька!.. -- мягко, жалеючи совестит его Мартемьяна, -- Ведь, уж слава Богу, не молоденький... Уж и бросить бы дела-то эти надо... Хорошо ли это?..

-- Да кто видал?.. -- уж совсем незлобиво, а как будто даже с улыбкою, спрашивает Василий. -- Ну, может, раньше там что было, али не было... А теперь... Я говорю -- меня вши заели, не токмо што...

-- Всю жизнь как каторжная, ни дня, ни ночи покоя... -- опять скрипела Секлетея. -- Стала не ладно, пошла не хорошо... Их, вон, девятеро -- надо было выносить... Чертомелишь, чертомелишь -- чуть што не ладно, -- хлоп, да хлоп, по чем попало... А за што-пошто?..

Опять захлебнулась и старалась просморкаться.

Ноги Маремьяны совсем закоченели. Она скользнула по завалинке к крылечку, вспугнув собаку, постучалась в сенцы. Василий впустил ее. Маремьяна забралась на печку и по-свойски начала тарить Василия:

-- А ты бы хоть ребятенок-то пожалел... Ишь, сидят по углам, не спят, перепуганы...

Стешка, всхлипывая, сидит на кровати и трясет разбуженного Максю, а Гавря жмется к матери и еле слышно сдавлено ноет, швыркая носом. Они радешеньки, что пришла к ним Маремьяна. Если бы не она, может, мамонька давно была бы на могилках...

Василий, заботливо заткнув дыру в окошке, сел возле него и ворчал:

-- Другой раз и рад бы добром ее уговорить, дак нет!.. Как заведет, как заведет... Просто -- ничему не рад!

-- Дыть обидно!.. -- отзывается сквозь слезы Секлетея. -- Терпел бы уж и нужду и болести всякия, да хоть бы греха-то этого не было... А то -- последнее из дома, у своих детей последний кусок отбирает да ей, змее подколодной...

Василий уже не может возражать жене с прежней злобою: не то устал он, не то правду она говорила... Он только передразнивает:

-- Да-а, так и есть... Хоть бы было што тащить-то!.. Я говорю -- рубахи лишней нет, в праздник в люди показаться стыдно!..

А Маремьяна, пригретая на печке, уже ложится на нее и, позевывая, опять тарит:

-- А ты бы толком, да по совести... Она бабеночка-то и так замаяна... Скоро великий праздник Христов... Добры люди к встрече готовятся, душу свою от греха очищают... А ты вон чего... Эх, Василий Кузьмич!.. Мужик ты вон какой рабочий, да и не пьяница... Жить бы да жить, ребяток ростить... А они у тебя, ишь, вон... Еще уродиками доспеешь их...

Она вспомнила о своем уродике Никитке и захныкала...

Гавря в темноте все еще всхлипывал и вспоминал, как прошлым летом Стешка, оставшись с ним домовничать, причитала, жалея мамоньку, а он рыл в земле могилку и хоронил в нее щепочку, представляя, что хоронит мамоньку... А теперь так горько, так больно сжималось его маленькое сердце, что будто не он, оно пищало внутри его тоненьким плаксивым голоском...

-- Ну, будет сынок!.. Иди сюда!.. -- с тяжелым вздохом говорит ему отец, и мальчик, начиная плакать громче, идет к нему и роняет на колени его свою взлохмаченную голову... Ему и тятьку почему-то жаль, и маленького Максю, и себя, и он не может удержаться, плачет голосом...

Секлетея выплакала слезы. Стала, поправила на голове платок, перетянула юбку на высоком животе и без огня потянулась на припечек к квашне...Макся у Стешки на руках уснул, но она все еще трясет его отерпшими руками. Маремьяна вздыхает и позевывает на печи... Василий еще тише и спокойнее бормочет Гавре:

-- Ну, будет тебе... Ложись иди, спи, сынок...

На улице перекликались петухи.

Полумесяц -- парусный стружек -- далеко уплыл по небу.