# Змей Горыныч

Георгий Дмитриевич Гребенщиков

## Г. Д. Гребенщиков


## Змей Горыныч


## I


Cело Язево, по прозванью Чертов Яр, с кряжистым старожилым населением стоит как раз на полпути между двух уездных городов, пятой станцией и от того и от другого. Оба города стоят на большой реке, которая не пошла через тайгу, а обошла ее раздольной, гладкой степью, загнув дугу верст этак в пятьсот. Если же ехать прямо, через тайгу, давно отоптанную, наполовину выжженную и вырубленную, то от города до города верст двести. Тут и протянулся старый большой тракт. Тут и повели новую железную дорогу.

За последний год у Якова Тяжова, исконвечного язевского ямщика, такой разгон на лошадей, что ни днем, ни ночью не перестают звенеть колокольцы. Оно и выгодно и в то же время тяжело. Сам Яков устарел, отяжелел, а сыну, Спиридону, всего лишь девятнадцатый годок. Работники -- народ ненадежный: все норовят с проезжающих господ на водку заработать -- пересобачат лошадей, спустят раньше времени к воде, и что ни лучший конь, тот с копыт долой.

За всем нужны глаза да глазоньки, и Яков ничему не рад. Другой раз всю ночь не спит. То встречает, то провожает, то с проезжающим каким-нибудь грешит: тоже всякие и господа бывают. Другому грош цена, а тоже строжится, из-за гривны три часа кричит, сельское начальство на ноги поставит... На земских ехать не охота -- тихо больно везут, а на "веревочке" -- копейку переплатить не любо... А лошадей давай хороших!..

Или работники в разъезде, а парня жаль будить и ночью посылать в дорогу. Парень молодой один, как порошинка в глазу, а дорога не совсем удобная -- как бы не вздремнул да не свалился в Чертов Яр вместе с лошадьми и с господами.

И старик не будит Спиридона -- пусть понежится: намаяться еще успеет, жизнь прожить -- не поле перейти...

Торопливо надевает Яков новые пимы, потуже подпоясывает шубу красной опояской и, нахлобучивая шапку, шепотом передает жене домашние заботы:

-- Приедет Кирька -- догляди, чтоб лошадей привязал покрепче... А то с жару снега нахватаются... Да пусть рогожей оденет Савраску: кобыла как бы не выкинула... Будь оно проклято -- меринов хватать не стало! -- ворчит старик и молодо выходит из избы к готовой тройке.

И как только сел на козлы -- все заботы тут же у ворот свалятся.

-- Э-э-ка, вы-ы! -- прикрикнет за воротами -- колокольцы так и захлебнуться сразу.

Ворчал Яков на работников за то, что те гоняют лошадей, а сам тихонько ездить с пассажиром не умел. Как одеваться плохо для поездки не любил, так и медленной езды терпеть не мог. Зато уж и умел ходить за лошадьми. Вовремя напоит, и выкормит, и выглядит кормилиц.

По Якову пошел и Спиридон. Такой же рослый, коренастый, с быстрой, громкой речью. Только по обличью в мать -- белокурый, с синими глазами и высокой русой бровью. Как приоденется да сядет в праздник на коня, по улице с товарищами прокатиться -- мать Карповна так и запоет от радости:

-- Патретик ты мой писаный! -- а сама фартуком слезинки подбирает с поблекшего лица.

И долго смотрит вдоль по улице, по которой удаляется молодая проголосная об удалом добром молодце...

Не любила Карповна новых песен и сама в досужую минуту напевала сыну старые. А Спиридон учил товарищей и частенько вместе с ними тешил Карповну, будя в ней образы давно прошедшего. Она послушает-послушает да и вспомнит песню еще того старее.

-- А еще певали прежде, -- скажет она, грустно улыбнувшись, -- Мой дедушка певал, бывало, вот такую песню.

И начинает потихоньку тонким, сиповатым голосом припоминать ее. Пропоет и расскажет что-нибудь из старины, про свое девичество да про вольготное житье старинное -- сибирское.

-- И ничего-то в те поры не знали. Ни тебе поборов, ни тебе налогов... Живи, как у Христа за пазухой... А теперь?.. -- Карповна не договаривала и, безнадежно махнув рукой, тяжело вздыхала.

Спиридону нравились песни и рассказы матери, но все-таки он часто с легкой усмешкой переспрашивал:

-- А косить руками все-таки, поди, не глянулось?.. Теперь вот жнем и косим машиной, а в те поры...

Но Карповна перебивала:

-- А на кого мы теперь жнем да косим-то? На черта косолапова!.. Раньше хучь и маешься, дак про себя, и пили-ели досыта. А нынче и молока досыта не поешь -- все на молоканку стащишь... Ровно бы и денег много, а и те на шилье да на мылье все уходят... А раньше и без денег всего вдосталь было...

Неграмотный был Спиридон и обо всем об этом думал про себя. И нередко, как бы вскользь задавал о том, о сем вопросы проезжающим господам, особенно если это не были чиновники. С чиновниками говорить боялся после того, как один из них однажды выругал его за землемера. У Якова был иноходец, купленный у проезжего землемера. Спиридон с простой души возьми да и назови его Землемером. С тех пор так Землемер да Землемер и пошла ему кличка. Повез Спиридон чиновника, а Землемер был в корню. Спиридон выкрикнул, стегнув коренника:

-- Эй ты, Землемер, не похрапывай!..

Чиновник и прогневался:

-- Ах ты, паршивец этакий!.. Да как ты смеешь так при мне ругаться?..

Спиридон уже потом сообразил, что чиновник был, должно быть, землемер, и потому с тех пор не стал с чиновниками разговаривать, которые уже все казались ему землемерами. И лошадь свою перестал звать Землемером.


## II


Однажды в Филипповки вез Спиридон какого-то молодого господина и выкрикнул на иноходного коренника:

-- Эй ты, князь Молоконска-ай!..

Почему он так выкрикнул, он и сам не знал. Слышал только, как какие-то двое проезжающих спорили между собой за чаем и поминали эти слова -- теперь он ими и обозвал коренника.

-- А ты знаешь, кто такой князь Волоконский-то? -- вдруг спросил у Спиридона пассажир.

Спиридон так и похолодел от страха. Он неловко оглянулся назад и вместо злого чиновничьего лица увидел насмешливо улыбавшиеся, черные глаза и белые оскаленные зубы.

-- Знаешь, нет? -- повторил вопрос проезжающий.

-- Нет... -- сокрушенно ответил Спиридон.

-- То-то и есть... Эх, ты, голова!

Спиридон невольно засмеялся над собой и уже охотнее оглядывался на молодого пассажира.

-- Ты мне лучше вот что объясни, -- потребовал все с той же насмешкой проезжающий. -- Вот везде у вас, ямщиков, карточки над зеркалом прибиты: вольный ямщик, дескать, такой-то, имеет "благонадежную веревочку". Это что же за "благонадежная веревочка"? Проезжающих душить, что ли?.. У вас тут в Сибири, чего доброго...

Спиридон от всей души расхохотался.

-- Эх, ты-ы! -- ответил он задорно и не без упрека в голосе. -- Да ведь "веревочка-то" это значит линия ямщицкая... Дружки. Понял?..

-- Какие это еще "дружки"?

-- А дружки наши ямщицкие, понял?.. Вот, скажем, тебя из Кузихи к нам привезли дружки наши... А в Селиванове опять же я должен тебя своим дружкам сдать на руки, сквозь по всей "веревочке" этой самой и проедешь... Понял?

Пассажиру поглянулся этот задушевный выговор, и он совсем по-приятельски глядел на Спиридона...

-- Ну, я, брат, этих ваших сибирских слов не понимаю... У вас тут все навыворот... Загнут словечко вроде "шилованит", а шут его поймет...

-- А ты откуда -- какой? -- разговорился Спиридон.

-- Я из России... На постройку дороги здешней еду. Механик я...

Спиридон долго не отворачивал от механика свое румяное, безусое лицо, с опушенными снежными ресницами. Потом спросил:

-- А где ты жить-то будешь?

-- А посмотрю вот, где товарищи и мастерская. Может в Селиванове, а может, дальше...

Так прокалякали они семь верст -- до самого подъема на Чертов Яр.

-- Ну, тут держись, смотри! -- сказал Спиридон, зорко следя за лошадьми и за раскатывающейся кошевой. -- Речонка небольшая, а гляди, какую пропастину вырыла... Каждую весну сажени на три яр-от сваливается... Года через три и ездить будет негде.

-- Тогда железный путь пройдет... В лошадях-то ваших и нужды не будет.

-- Н-но-о, што ты! -- недоверчиво усмехнулся Спиридон. Он посмотрел под Чертов Яр на глубоко лежавшую внизу бороздку спящей подо льдом речонки.

Слова механика впервые разбудили в нем сомненье:

"А как взаправду скоро конец ямщицкой службе?"...

-- Какого черта не огораживают? -- вскричал механик.

-- Нет, огораживают каждый год... Да только каждый год и обмывает... А там, вишь, пни да косогоры прокапывать -- работы много...

Чертов Яр проехали, и кони снова понеслись по белой мгле метели, оставляя позади опушку поредевшей вымирающей тайги.

Скрипя полозьями, кошева ныряла по крутым ухабам, подбрасывая механика, а Спиридон уже не думал о конце ямщины и весело покрикивал на коренного.

-- Эх, ты, князь Молоконска-ай!..

По разрыхленной, ухабистой дороге беспрерывной вереницей навстречу ехали тяжелые обозы: с тушами свиней, с красными возами мяса, с маслом, с хлебом...

-- А жирно вы живете! -- заговорил опять механик.

-- Чего ты говоришь? -- не понял Спиридон.

-- Сыто, говорю, живете. Видишь, еды-то сколько прут.

-- Кабы к нам везли, а то от нас ведь, -- криво улыбнулся Спиридон. -- Вот и дорогу-то железную строят для того, должно, чтобы все от нас скорей повывезти...

-- Зато машин навезут к вам много, -- сказал механик. -- Американцами вас сделают...

Но Спиридон не отозвался, потому что впереди навстречу, обгоняя по глубокому снегу обоз, в целом облаке летевшего из-под копыт снега, бежала тройка, а на козлах кошевы, закутанная в теплую цветную шаль, сидела и улыбалась Спиридону Маремьяна.

Спиридон широко усмехнулся ей и, стегнув ее бичом по теплому тулупу, прокричал:

-- Маремьяне Митривне!..

-- Ох, черт возьми! -- приподнявшись в кошеве, обернулся механик. -- Баба, что ли?

-- Девка! -- с гордостью ответил Спиридон.

-- Знакомая тебе?

-- Селивановского дружка нашего дочка.

-- Ах, елки зеленые! -- опять обернулся механик, но Маремьяна, помахивая над тройкой бичом, уже скрылась в пелене бурана.

-- Прямо мужику не уважит! -- похвалил Спиридон девку и тоже пристегнул коней, как будто Маремьяна поднесла ему чашку доброй браги.

-- Ты познакомь-ка меня с ней! -- попросил механик и прищурено засмеялся обернувшемуся и переставшему смеяться Спиридону. -- А может быть, она твоя невеста? -- спохватился он. -- Тебе который год?

-- Завтра девятнадцать будет... Спиридоны у нас завтра, -- отчеканил Спиридон и почему-то, осердившись на "князя Молоконского", начал сильно бить его кнутом.

... В обратный путь из Селиванова Спиридон ехал ночью. Он зорко вглядывался вперед, поджидая тройку Маремьяны, и громко пел, как бы желая песней заглушить какие-то совсем непрошеные, беспокойные раздумья.

Когда же перед самым Чертовым Яром уловил знакомый звон колокольцев, то не остановился, как хотел, а встал в кошеве на ноги и, разогнав коней, во весь опор промчался мимо тройки Маремьяны с разудалым выкриком:

-- Э-эй, вы-ы, гра-абя-ат!..

И этот выкрик горячим угольком подкатился к сердцу девки.

-- Ишь, леший, как гонит! -- сказала Маремьяна, прислушиваясь к завыванию белоснежной вьюги и вспомнив про опасный Чертов Яр, к которому понесся Спиридон.


## III


Домой вернулась Маремьяна в сиден-вечер. В горнице для проезжающих горел огонь.

Отец тоже только что вернулся из поездки и не дал выпрягать ей лошадей.

-- Иди-ка, доченька, ставь самовар. Я выпрягу да попьем чайку, погреемся, -- сказал он ласково.

Матери у Маремьяны не было. Старшая сестра давно замужем, старший брат в отделе, а средний в солдатах. Хозяйство держится на солдатке да на Маремьяне. В ней отец души не чаял.

Маремьяна обмела с тулупа снег, выхлопала шаль и раскосмаченная, румянящаяся вбежала прямо в горницу.

-- Ну, здравствуй! -- сказал механик, остановившись посреди комнаты и поедая ее черными глазами.

-- Здравствуй, голенастый! -- отозвалась она насмешливо и громко и схватила со стола остывший самовар. -- Поди, давно напился чаю-то, а самовар держишь!..

Сверкнув на него большими серыми глазами и уходя в другую избу, она со звонким смехом прибавила:

-- Ишь, загостился!..

Механик пожал плечами и расхохотался.

-- Экая дичь сибирская! -- сказал он сам себе и стал устраивать постель.

Но долго не мог уснуть, ворочаясь и вздыхая.

Маремьяна два раза приходила в горницу за чайником и за подносом. В простой широкой красной юбке с желтой отделкой, в кофточке без талии Маремьяна показалась механику ширококостной и мужиковатой. Но быстрый взгляд ее огромных серых глаз, смуглое лицо и тяжелая, растрепанная русая коса посеяли в нем любопытство... Он хотел, чтобы она еще раз пришла в горницу и как можно дольше стучала бы в шкафу посудой. Но она не приходила, и в другой комнате долго еще звенел ее беспечный, звонкий голос...

Утром встал механик поздно и без чая пошел искать своих путейских. Нашел он только одного подрядчика и от него узнал, что временные мастерские находятся вблизи от Селиванова.

Вернувшийся на квартиру механик, увидел свежевзмы-ленную тройку у ворот, а в комнате какого-то чиновника.

Из другой же половины дома доносился голос Спиридона. Он решительно вошел туда и засмеялся молодому ямщику:

-- А-а, ты уже опять приехал!..

-- Доводится... Што-што именинник! -- Спиридон потупил красное, обветрившееся лицо над блюдцем.

-- А-а, ты Спиридон Солнцеворот, видно? -- протянул Митрий Егорыч. -- Солнышко на лето, зиму на мороз повертываешь... Ну, с ангелом тебя! Дай Бог ума накопить больше.

-- Спаси Бог, дядя Митрий!.. -- буркнул Спиридон.

Маремьяна сидела за самоваром, а отец ее с работником торопливо одевались, чтобы идти и запрягать коней чиновнику.

-- И мне одну лошадку запрягите, -- сказал механик. -- Поеду в мастерские да искать квартиру буду, -- добавил он и сел на лавку.

-- Добре, добре, господин! -- пропел хозяин. -- А вы што же не проходите?.. Проходите в горницу!..

-- Да я чайку вот выпил бы! -- попросил механик и подвинулся к столу.

Хозяин встрепенулся.

-- Да вы чего же здесь-то? Проходите в горницу! Там барину самовар же подадут сейчас...

-- Да и здесь напьюсь! -- настойчиво сказал механик, улыбнувшись.

-- Воля ваша... Нам все равно... Только тут у нас не обиходно: хомуты да узды, всякий хлам... Давай, дочь, наливай, нето! -- сказал он Маремьяне и вышел из избы.

В избе неловко помолчали.

Но скоро Спиридон спросил механика с усмешкой:

-- Чиновников-то, видать, и ты боишься?

-- Просто не люблю...

-- А девок любишь? -- промолчав, расхохотался Спиридон.

-- А девок люблю! -- сказал механик и острым взглядом впился в Маремьяну, которая с насмешкой глядела на него.

-- Чудной ты, господин! -- строго сказала Маремьяна, и механик увидел в ушах ее огромные серебряные серьги, а на смуглой шее несколько рядов цветистых янтарей.

-- Чем же я чудной?

-- А всем! -- коротко ответила она и наклонилась к блюдцу, посматривая исподлобья то на механика, то на Спиридона.

А Спиридон сидел уже не улыбался и украдкой глядел не Маремьяну, будто впервые ее видел и не мог наглядеться.

Механик пил чай вприкуску с сахаром и с черствым хлебом и, лукаво улыбаясь, говорил:

-- Уж если кто чудной, так это вы, сибиряки!.. К вам не знаешь, как и подойти.

-- А чего к нам подходить-то? -- огрызнулась Маремьяна. -- Ты иди своей дорогой, мы своей...

-- Ишь ты какая! А может быть, дорога-то у всех одна?

-- Где уж нам за вами! -- сухо и как будто с тайной завистью вымолвила Маремьяна.

Спиридон угрюмо и неодобрительно покосился в сторону девки, а механик продолжал смеяться:

-- Чего ты сердишься?.. Я, может быть, любя сказал!

-- Оно и видно! -- выпалила Маремьяна, надменно покачав сережками. -- Полюбил волк жеребенка...

Механик прикусил усы.

"Вот змея-то, черт бы ее побрал", -- подумал он и вдруг, как бы озлившись, заговорил:

-- Спесь твоя, красавица, дело хорошее, а был бы разум, еще лучше... Вот Змей-то Горыныч -- железная дорога к вам подкрадывается, а вы живете здесь, как сто годов назад, и никого к себе со свежим словом не подпускаете.

-- Ни к чему нам этот разговор! -- отрезала Маремьяна, перевертывая вверх дном на блюдце чашку.

-- И на том спасибо! -- краснея промычал механик и тоже отодвинул допитый стакан.

Спиридон молчал и ехидно ухмылялся.

Скоро чиновнику и механику подали лошадей. Один за другим они уехали, а Спиридон с кнутом за опояской стоял и ласково шептал:

-- Ладно ты ему напела!..

-- И што он на меня бесстыжие глаза-то пучит... -- громко говорила Маремьяна. -- Ишь, подсыпаться начал...

И Спиридон поехал домой радостный и хорошо понял, что лучше Маремьяны нет для него невесты...

Только бы родители согласье дали да ее бы как-нибудь не рассердились: девка с норовом, того и гляди, отошьет.


## IV


Яков Тяжов и Митрий Егорыч, отец Маремьяны, охотно прыгали на козлы кошевок потому, что ехали всегда друг к другу в гости. Днем ли, в полночь ли, всегда согревают друг друга чайком, выпьют по шкалику вина и посидят, поговорят часок-другой по сердцу. Настоящие дружки!

Вскоре после святок, когда непрерывно ехали с каникул разные ученики, Яков приоделся понаряднее, отнял из рук работников вожжи и крикнул вышедшей на крыльцо Карповне:

-- Ну, благословляй, старуха... Попытаем, што Бог даст.

Он прыгнул на козлы кошевы, в которой сидело трое реалистов, и уехал в Селиваново.

Особенно бойко в этот раз помахивал он кнутовищем и покрикивал на лошадей. А когда приехал в Селиваново, забыл с реалистов получить за прогон. Так, шельмецы, и увезли по гривне за версту -- два сорок.

Был праздник, и Митрий Егорыч отправил с реалистами работника, а сам ввел Якова в горницу и велел солдатке ставить самовар.

Маремьяны дома не было -- ушла к подруге на девичник.

Яков долго обчищался и приглаживался у порога, потом, не снимая тулупа и, держа в руках шапку, прошел в передний угол, сел к столу и, разгладив бороду, прокашлялся.

-- Вот чего, Митрий Егорыч! -- негромко и как будто даже строго заговорил он, не теряя ни минуты. -- Ведь я к тебе с большим поклоном!..

Митрий Егорыч тоже сел и тоже, погладив узенькую бороду, прокашлялся.

-- Как так, Яков Агафоныч? Как будто ты поклонливым-то не был... -- сказал хозяин и, закинув ногу на ногу, пытливо посмотрел на гостя.

-- Ты знаешь, я калякать долго не люблю... Вот я тебя сейчас спрошу, а ты мне прямо и ответь. Есть -- есть, а нет -- и чаю ждать не буду!..

-- Да ты пошто же так круто-то? -- обеспокоился вдруг Митрий Егорыч, смекнув в чем дело. -- Ты, Бога ради, не пугай меня.

-- Пугайся -- не пугайся, а я к тебе, друг, свататься приехал!

-- Да ты, Христос с тобой... Ты, Яков Агафоныч, ровно как на драку вызываешь... Постой ужо, вон самоварчик подадут -- поговорим, как следует быть...

Но Яков уже не сидел на месте. Он встал со стула и, взяв в обе руки шапку, прижал ее к своей груди.

-- Ты знаешь, Митрий Егорыч, что парнишка у меня один, как соринка в глазе. И вижу я -- не по дням, а по часам парнишка сохнет... И рано мне его женить, да некуда деваться... А девку твою заместо дочери лелеять будем, -- и Яков большим крестом перекрестился на иконы.

-- Экой ты какой, Яков Агафоныч, -- умиротворяюще протянул хозяин. -- Ты ровно как кошевки попросить приехал али мешок овса... Да ведь это дело не шуточное, да и девку спросить надо... А на нее, брат, у меня не скоро орать-то накинешь -- улягнет!.. Хх-хе...

-- Знаю, друг Митрий Егорыч. Девка сокол, да ведь и мой -- орел...

-- Да, коренник хороший для моей пристяжки, -- продолжал шутить Митрий Егорыч, -- Только, видишь ли, запрягать-то их, не рано ли?.. Ведь не объезжены они... А ну, как зауросят -- ведь уж тогда ни тпру, ни ну?. Солдатка внесла и поставила на стол тарелку с жареной говядиной и крупными ломтями нарезала стожок пышного пшеничного хлеба. Потом внесла кипящий самовар, загремела чашками.

Дмитрий Егорыч -- в шкаф, достал графинчик с водкой и тяжелые стеклянные рюмки-стопочки.

-- У тебя вот Яков Агафоныч, за свое-то дело душа болит, а у меня за Маремьянку не болит, ты, как думаешь? -- распевисто упрекал он гостя. -- А она ведь у меня, ты знаешь, трех худых работников заменит... Легко ли с экой-то расстаться? Подумай-ка ты сам!

Яков опять с достоинством погладил бороду и, выпрямившись, уже спокойнее заговорил:

-- Митрий Егорыч! Я насильно дочь твою у те не отбираю. Только што желаю знать сегоднешки: пан, или пропал?.. Говорю, што за стол не сяду, ежели отказ.

-- Выходит: кум -- кум, а не кум, дак и ребенка об пол?! -- Митрий Егорыч угрюмо прикусил свою бородку, поглядел с минуту на пол, потом вдруг поднял голову к божнице, размашисто перекрестился и, строго глядя в глаза Якова Тяжова, гостеприимно указал ему место у стола.

-- Садись нето, сваток, закусим!

Тяжов поспешно снял тулуп и, помолившись, сел за стол.

-- Недаром, видно, Митрий Егорыч, и отцы наши покойнички веревочку не рвали... А теперь и дети не порвут!..

Но Митрий Егорыч, наливая водку в стопочку, вдруг грустно протянул:

-- Бог знает, Яков Агафоныч, какая участь ждет наших детей. Ишь, вон как скорехонько все изменяется: напрок вон, будто бы и чугунка в действие пойдет, а там, глядишь и тракт... -- Но он не договорил.

В горницу, топоча мужскими сапогами, весело вбежала Маремьяна с двумя подружками.

Девки ярко-красным и большим пятном остановились в дверях горницы и, увидев стариков, застенчиво спрятали смеющиеся лица в фартуки.

-- Здорово, дядя Яков!.. -- бросила Маремьяна и обратилась к вошедшей из другой избы с огурцами снохе-солдатке:

-- Мы за тобой пришли, Арина! У нас никто не знает свадебошных песен... Батя, -- повернулась она к отцу. -- Отпусти ее с нами к Акулине на девичник!.. Весело там как! -- обернулась она к солдатке. -- Сейчас девки венок наряжают -- невесту в баню поведем.

Потом, вдруг хлопнув в ладоши и прижав к животу руки, склонилась от накатившего смеха и, захлебываясь, продолжала:

-- А этот слесарь, механик ли он... Да будь он проклятой... Обрядился крестьянским парнем да с балалайкой и пришел туда... Да как зачал наигрывать да петь... Да присказульки разные... Всех девок перетормошил... Дак мы со смеху подохли... Батя! Отпусти скорей Арину?!

Но Митрий подозвал к себе раскрасневшуюся, задыхавшуюся Маремьяну и с ласковым упреком сказал ей:

-- Вот что, мила дочь: Арине некогда по свадьбам бегать, да и тебе пора быть поумнее. Ты сама теперь невеста... Тебе уже восемнадцатый годок... Вот я тебя за Спиридона запросватал... Слышишь ты?

-- Ну, так! -- вдруг дернула пунцовыми губами Маремьяна и вихрем понеслась из горницы впереди своих подруг.

Изумленный Яков Агафоныч видел, как по снегу мимо окон быстро промелькнуло ярко-красное пятно из девичьих нарядов. А до слуха долетел отрывок бойкой песенки:

--Эй, в Молоканке была

Да на стуле сидела...

Ай, молоканщика любила --

Хорошее дело!..

-- Вот видишь, Яков Агафоныч, -- сконфуженно сказал Митрий Егорыч, -- Какой в ей еще ум?

Яков за закуской выпил лишнее и в обратный путь сердито бил своих коней и громко сам себя наказывал:

-- Да эдакую халду я не токмо сыну... Злому ворогу не пожелаю!..


## V


Спиридон не знал о том, что отец ездил сватать Маремьяну. Его грызла кручина, потому что Маремьяна за все святки ни разу не приезжала в Язево, а в Селиванове он никак не мог с глазу на глаз ее увидеть и начистоту поговорить. Либо дома нет, либо ей некогда. На рождество увидел ее на крылечке -- семечки щелкала -- пока прогоны получал да перекладывал багаж проезжего, ушла к подружкам. Прямо будто как и видеть не желает. А чем он не жених ей? Неужто тем, что молод -- на жеребье еще не бывал?!

Парень он не робкого десятка, за словом в карман не лезет... Первым долгом хотел сказать ей, что в солдаты ему не идти: один сын у отца и что согласен свадьбы ждать хоть до другой зимы -- лишь бы слово дала.

Но не видел девки и томился. Отцу и матери сказать стеснялся, а сам ночей не спал, скрипел всю ночь палатями и в коротком сне турусил Маремьяной. За обедом ложку все рассматривал, будто ни Бог весть какие там картины видел, а есть, как следует, не ел.

Сторонним людям невдомек, а материно да отцово сердце чуяли, что изводит парня девичья краса: ровно, как присуху на него наслали или по ветру злую сухоту пустили.

Карповна тайком со знахаркой пошептались: ладили на утренний печной дымок, и на конский волос, и на пищу, и на квас -- ничего не помогало... Даже хуже: никогда Спиридон не связывался с забияками, а тут в драку угодил, пришел с разорванными рукавами, с синяком под глазом, и водкой пахло изо рта... Не вытерпела Карповна. Раз утром в воскресенье расплакалась, раскричалась:

-- Сыночек мой! Да ты бы образумился! Вот в церкви Божией который праздник не бывал... С отцом, с матерью не говоришь, не молишься на сон грядущий. Тебя, поди, Господь-от и наказывает... А ты бы образумился да помолился хорошень... Оно бы, может, и отлегло у те от сердца-то...

Но Спиридон надвинул шапку на самые глаза и, не сказав не слова, сильно хлопнул дверью и ушел во двор. Налег там грудью на прясло и долго так стоял, смотрел на лошадей, как они, похрумкивая, подбирали сено. И все прислушивался -- не звенят ли колокольчики -- не везет ли Маремьяна проезжающих?.. Уж дома-то у себя он сумел бы с ней поговорить... И как это он раньше не догадывался... Бывало, два раза в неделю приезжала...

Колокольчики звенели, но чаще не с той стороны: все больше ехали в селивановскую сторону, в глубь тайги приезжали разные купцы, чиновники, землемеры, инженеры.

На "сплошной" неделе перед масленой из Кузихи приехал знакомый Спиридону механик. Он был выпивши, громко говорил, весело смеялся и подмигивал.

-- Из города, брат, еду!.. Туда проехал по другой "веревочке"... Маремьяна, брат, меня возила...

Как бичом стегнули Якова эти слова.

-- Да быть не может, господин, штоб Митриевны проезжающие мимо нас проехали?.. Вы это как-нибудь запамятовали... Теперича лет сорок, с пятком, поди, веревочку содержим вместе, да штобы мимо провезли...

Механик насмешливо прищурился, захохотал, но вдруг, как будто спохватившись, сбивчиво сказал:

-- А шут вас побери!.. Конечно, перепутал я... Коньячишку для тепла глотнул дорогой, вот и того...

Но Спиридон почуял, что все нутро его как льдом подернулось -- похолодело. Он заспешил с запряжкой лошадей и, несмотря на уговор отца послать работника, сам снарядился в путь.

А механик медлил, долго чаевал, рассказывал о городе, о том, как возле Селиванова на днях пустили первый поезд на двадцать верст, почти до самого Чертова Яра, возле которого весною начнется постройка моста через Язевку.

-- Капут вашему черту!.. -- подмигнул механик и вдруг вспомнил:

-- Ведь я обнову, брат, везу!.. -- закричал он Спиридону. -- Тащи-ка там ящик в кошеве, в рогоже... Тащи-ка поскорей! Я сейчас вам покажу такую загогулину... Поет, хохочет, говорит! -- добавил он, хлопнув по плечу встревоженную Карповну.

Спиридон втащил тяжелый ящик. Механик быстро и умело вскрыл его и, вытащив, поставил на стол патефон.

Спиридон видел такой же у язевского торговца на молоканке: по вечерам мастер для девок плясовые песни играет, только тот с трубой, а этот без трубы.

-- Знаешь, что я заведу, а?.. "Веревочку", брат, "Веревочку"... Специально для тебя купил... А ну-ка, садитесь, слушайте!..

Высокий заунывный голос сразу же ухватил за сердце Спиридона.

Вил веревочку парень бравый,

Пе-сню звонкую он пе-ел...

Большим раздольем трактовой дороги, далеко уносящеюся грустью колокольчиков, ретивой горячностью коней и четко сыплющимся топотом копыт бегущей вихрем тройки повеяло на Спиридона. Он слушал песню и видел в ней себя, всю свою молодую и кручинную судьбу, и непонятное в нем закипело... Хотелось что-то сделать ухарски отважное, хотелось плакать и мчаться дальше и быстрее куда-нибудь от этой плачущей над ним судьбы, от механика, от отца и матери, от Маремьяны...

Как да на этой на вере-овочке

Жизнь покончил молодец... --

Выбросила из себя последние слова машина и тяжким камнем придавила сердце Спиридона.

-- А это вот купил для Маремьяны, -- говорил механик, доставая новую пластинку. -- Развеселая она деваха... поплясать любит.

И машина с шумом, с гиканьем, со смехом заиграла "Ойру".

-- Такую, братец, вечеринку мы в Селиванове соорудим!.. -- складывая патефон, подмигивал лукавым глазом механик. -- Что пей -- не хочу!.. А теперь, друг милый, погоняй!..

И он, пошатываясь, стал спешить в дорогу.

Мчался Спиридон по тракту, и заунывный, за сердце хватающий мотив "Веревочки" все еще звенел в его ушах.

Колокольчики под дугой так и выводили:

Как на этой, на веревочке

Жизнь покончил молодец!..


## VI


В пятницу на масляную с утра Спиридон запряг тройку самолучших лошадей в обитую коврами кошеву. Обрядился в черный плисовый халат, два раза обмотал вокруг шеи голубой пуховый шарф и концы его скрестил на груди, заткнул за красную гарусную опояску... Гладко причесанную голову бережно покрыл бобровой шапкой и, стоя в кошеве на ногах, один, без пассажиров, легкой рысцой поехал в Селиваново.

В этот день на сердце у него не было кручины, даже, напротив, -- румяное, безусое лицо его с задорной удалью глядело на блестевшую медным узором сбрую, на горячившихся пристяжек, на косматого "князя Молоконского", высоко поднявшего к раскрашенной дуге убранную в ленты голову.

Спиридон доволен был собой и не гнал коней, приберегая их для того, чтобы лихо покатать Маремьяну и ее подружек. Верил он, что девка сядет с ним кататься, потому что в прошлый раз, когда он возил механика, она сама за чаем говорила:

-- Приезжай на масленке кататься!..

Спиридон хотел тогда же с ней поговорить начистоту, да отлегло от сердца после этих слов ее, и он решил сождать...

Но уж теперь он с ней наговорится вдосталь. Ничего, что мясоед прошел, -- повенчаться можно и на Пасхе, лишь бы слова добиться...

В снежном бусе на халате и на шапке, и на цветных коврах лихо подкатил он к Митриеву дому.

Но дома никого не было. Стоявший у ворот работник рассказал, что Митрий уехал к сыну-большаку на заимку, а Маремьяна и солдатка с девками катаются на тройке.

До слуха Спиридона донесся звонкий голос от песен, криков и колокольцев с главной улицы села.

Он постоял возле ворот, поправил шлею на кореннике, ладонью стукнул по дуге, стал снова в кошеву и, повернувши тройку, поехал по сугробистому переулку на празднично шумливую главную улицу.

По улице носились тройки, пары и одиночки, перегруженные цветистыми, румяными девицами и коренастыми парнями. Праздно зевавшие с крылечек и завалинок мужики и бабы грызли семечки. Верхом на лошадях скакали мимо них подростки. От громких песен, криков и колокольцев стоял нестройный и крикливо непрерывный гул. Снег под санями и копытами был желтый, рыхлый и тяжелый, и длинная, крикливая улица была запружена ошалевшей пестрой толпой народа.

Спиридон вклинился между саней и кошевней и с порожней кошевой поехал мелкой рысью. Кое-кто из парней и девок, стоявших в улице, кричали ему:

-- Пошто пустопорожний едешь?.. Посади-ка нас!..

Другие с громким смехом бросали в кошеву комья снега и застывшие конские "глызы".

Но Спиридон не отвечал им, даже не оглядывался, когда комья попадали ему в спину. Он жадно вглядывался в кошевы, отыскивая большие, серые, знакомые глаза.

Проехал по улице раз, другой и третий и, наконец, позади себя услышал бойкий, ударивший по сердцу голос Маремьяны.

-- Эй, чего зеваешь? Горшки, што ль, продаешь!..

Спиридон обернулся. Взмахнул бичом над украшенными в разноцветные ленты лошадьми. Маремьяна туго натянула вожжи и, узнав его, оторопела.

-- А-а! Это вон кто!.. -- протянула она, слабо улыбнувшись. -- А я думала другой кто... -- и присела на обочину кошевы, на дне которой, среди разряженных девиц, сидели два крестьянских парня. Один из них играл на балалайке и подпевал:

-- В этом нет большой науки,

Изогнув крючками руки,

И вот так-то, хоть без такта,

Плавай да ныряй -- ай...

Спиридон, сдержав коней, поехал рядом и, вглядевшись в парня, встретился с черными, лукавыми глазами знакомого механика.

-- Ба-атюшки!.. Кого я вижу! -- закричал механик и встал на ноги, протягивая руку Спиридону.

Спиридон невольно ухмыльнулся и, здороваясь с другим парнем, узнал в нем Тереху Дорофеева, сына ямщика другой селивановской "веревочки". И снова на грудь его как будто кто-то навалил тяжелую гирю, но он не переставал ухмыляться и не стегнул по лошадям, чтобы ускакать от тройки Маремьяны.

Механик с парнем прямо на езде перелезли в кошеву, придерживаясь за плечи Спиридона и дыша в лицо ему горячим запахом вина.

-- Ну, как живешь, парнюга? -- хлопнув по плечу Спиридона, насмешливо спросил механик и, не дожидаясь ответа, продолжал:

-- А мы, брат, тут совсем окрестьянились... Гуляем вот с Терехой третий день...

-- Вечерку, товарга, делали вчера, -- подхватил Тереха. -- Девья было невпроворот... Холостежь драку затеяли... Грозились бить его! -- Тереха ткнул пальцем в шапку механика. -- А он им четверть поставил на мировую -- они и стихомирились...

-- Ха-ха! -- кричал механик. -- У мужика за водку душу вынуть можно... А я-то раньше голову ломал: с какого боку подойти?!

-- А Маремьяну, слышь, -- простодушно хохотал Тереха, -- Вчера на вечеринке... Взял да...

Но механик зажал рукой Терехе рот и вместо него договорил:

-- Плясать по-новому учил!..

-- Дак прямо хахоньки... -- захлебываясь, говорил Тереха. -- Когда он и успел ее осилить... Вся спесь у девки -- спала.

-- Да не болтай ты вздор, мужичья харя!.. -- схватив Тереху за ворот, простодушно смеялся механик и, обернувшись к Маремьяне, прокричал:

-- Маремьяна девка пьяна.

Не глупа была, не пьяна...

Маремьяна не могла смотреть на Спиридона и не могла собрать выпавших из рук вожжей... Остальное Спиридону сердце досказало... Уж не хотел он ни слышать, ни видеть ничего, ни говорить с любимой девкой... Людная, крикливая улица стала для него чужой и непонятной, и весь белый свет, прикрытый зимним небом, показался скучным и постылым...


## VII


Под вечер поехали все к механику в гости -- послушать машину и поплясать. Больно полюбилась девкам музыка. Квартира, снятая механиком, была большая -- как раз для вечеринок.

Самовар, конфеты, пряники, сладкая наливка. Девки до всего охотницы, а хозяин угостительный, веселый, где тут деревенским парням, рохлям!

Смотрит Спиридон на Маремьяну -- рюмку за рюмкой опрокидывает девка... Разгорелась, а сама сидит в углу, не пляшет, не поет, а на Спиридона хоть бы одним глазом!.. Так и прячет от него глаза. Спиридон с четвертой рюмки охмелел, но память служит ему верно.

"Надо уезжать бы поскорее!" -- думает он про себя, сам не может глаз отнять от Маремьяны, не может с места сдвинуться, и все хочется ему сказать ей что-то, да не знает: громко надо ей сказать об этом или шепотом.

А механик все свое ведет, мужиков чалдонами ругает, смеется над старинным складом жизни.

-- Вот Спиридон сидит, повесил хвост! -- кричит он весело. -- Досадно -- девка перед ним не ползает... Привыкли к рабьему покорству!.. -- и тут же улыбнулся Маремьяне, подмигнул ей.

-- Эй, Маремьяна, ты чего насупилась?.. Веселись, гуляй, не бойся никого!..

И Спиридон увидел, как механик обнял девку и из-под мышки запустил под кофточку к ней руку.

"Скорее уезжать мне надо!" -- решает с болью в сердце Спиридон, но вместо того подбегает к Маремьяне и кричит ей:

-- Маремьяна!.. Убежим со мной отсюда?..

Маремьяна вдруг уткнула лицо в фартук и заголосила пьяным, хриплым голосом:

-- Ой, да куда же я теперича деваюся!..

-- А ты кто такой, а?.. -- завопил вдруг Спиридон и сильными руками впился в грудь механика. -- Ты кто такой сюда явился, а?..

Механик быстро высвободил руку и звонко шлепнул ею по лицу парня.

Тереха бросился их разнимать, а девки уговаривали Маремьяну.

Механик сел возле стола, закрыл глаза ладонью и ругался:

-- Вот угораздило меня черт связаться!! Не было печали...

Не взглянув на Маремьяну и зажимая больно горевшую щеку, Спиридон, сопровождаемый Терехой, пошатываясь, вышел от механика, сел в кошеву и надрывно простонал на лошадей:

-- У-ух, вы-ы!

И сел на дно кошевы, не управляя тройкой и не зная, куда она несет его.

А перепоенная, голодная и застоявшаяся тройка несла его сперва по улице села, мимо быстро мелькавших вечерних огоньков, потом какими-то сугробами, потом бездорожной белой равниной...

Освеженный воздухом и бьющими в лицо комьями снега, Спиридон пришел в себя, привстал и оглянулся. Над белой равниной висела черная, беззвездная ночь, а по равнине расстилались и трепались белые, огромные лоскутья начинающейся вьюги...

Лошади, проваливаясь в снег и ударяя копытами по кошеве, бежали все тише и все чаще, тяжелей дышали.

Спиридон поднялся на ноги, сдержал тройку, осмотрелся и не мог понять, куда он едет и зачем?..

И опять отступили думы и желанья, ему казалось безразличным, куда несет его измученная тройка, кто он и почему сюда попал?..

Стегнув по лошадям, он снова опустился на дно кошевы и под напевы снега под полозьями отдался жалостно баюкающей дремоте...

Долго ли, коротко ли спал и проснулся ли от сна, он не мог понять, когда над снежной равниной послышался какой-то гулкий, страшный рев, а вслед за ним, как будто нарастая, надвигался непрерывный гром.

Спиридон опять поднялся, оглядел равнину, перегороженную впереди черной стеной леса, и увидел, как из тайги навстречу выползает что-то черное, огромное и многоногое и красными огнями из огня, не моргая, смотрит вперед. И бесстрашно, быстро и неумолимо мчится прямо на остановившуюся тройку...

И тройка ошалела, храпнула, метнулась вбок и вихрем помчалась назад... И видел Спиридон, как черное чудовище с красными глазами загремело рядом. Ухарски погнал он свою тройку вслед, как бы желая обогнать или стоптать железное чудовище...

Но страшное чудовище, гремя железными ногами, пронеслось и, исчезая, снова огласило мглистую равнину гулким ревом, как бы приказывая ей проснуться и встречать его с почетом.

Перепуганная тройка Спиридона неслась быстрее и быстрее. Стоя в кошеве, дико ухал на нее ямщик, пьяный от ночного страха и от лихой безумной скачки по бездорожной темноте.

... Как сквозь землю провалился Спиридон с тройкой и с кошевой.

Искали его всюду, допрашивали механика и Маремьяну, Тереху и девиц, катавшихся с ним вместе. Никаких следов не отыскали.

Все решили, что убили Спиридона конокрады и угнали самолучших лошадей за сотни верст...

Запил с горя Яков. Порвалась его ямщицкая "веревочка".

Только весной, когда еще не растаяли остатки снежных обвалов над северными склонами таежных сопок, по берегу речки Язевки бродили с удочками ребятишки и под самым Чертовым Яром увидели вытаявший из-под снега и сверкнувший сталью подрез кошевы. Черную гриву "Князя Молоконского" и отлинявший голубой шарф Спиридона заметили лишь тогда, когда стали раскапывать заледенелый, смешанный с обвалившейся землею снег...

Слепнуть стала от печали Карповна и безразлично слушала соседок, нашептывающих ей, что Маремьяна забрюхатела от слесаря...