# Три стихотворения

Анастасий Грюн

Старый комедиант ("Вот занавес подняли с шумом...") -- Перевод Алексея Плещеева (1859).

Наше время ("На столе зеленом свечи пред распятием горят...") -- Перевод Г. Кансона.

"Не странно ль? В муках и в страданье ..." --Перевод Платона Краснова (1901).

Старый комедиант

Вот занавес подняли с шумом.

Явился фигляр на подмостках;

Лицо нарумянено густо,

И пестрый костюм его в блестках.

Старик с головой поседевшей,

Достоин он слез, а не смеху!

В могилу глядишь ты, а должен

Ломаться толпе на потеху!

И хохот ее - это хохот

Над близким концом человека,

Над бедной его сединою -

Награда печального века.

Всё - даже и милое сердцу -

С летами старик забывает;

А бедный фигляр всяким вздором,

Кряхтя, себе мозг набивает.

В прощальный лишь миг приподымет

Старик одряхлевшие руки,

Когда вкруг него, на коленях,

Стоят его дети и внуки.

Без устали руки фигляра

Бьют в такт пустозвонным куплетам,

И сколько усилий, чтоб вызвать

У зрителей хохот при этом!

Болят твои старые кости,

И тело кривляться устало,

Не прочь ты заплакать, пожалуй,

Лишь только б толпа хохотала!

Старик опускается в кресло.

"Ага! Это лени поблажка! -

В толпе восклицают со смехом. -

Знать, любит покой старикашка!"

И голосом слабым, беззвучным

Он свой монолог начинает;

Ворчанье кругом: "Видно, роли

Фигляр хорошенько не знает!"

Он тише и тише бормочет;

Нет связи в речах и значенья,

И вдруг, не докончивши слова,

Замолк и сидит без движенья.

Звенит колокольчик за сценой:

То слышится звон погребальный!

Толпа недовольная свищет:

То плач над умершим прощальный!

Душа старика отлетела -

И только густые румяна

По-прежнему лгали; но тщетно:

Никто уж не верил обману.

Как надпись на камне могильном,

Они на лице говорили,

Что ложь и притворство уделом

Фигляра несчастного были.

Дерев намалеванных ветки

Не будут шуметь над могилой,

И месяц, напитанный маслом,

Над ней не засветит уныло.

Когда старика обступили,

Из труппы вдруг голос раздался:

"Тот честный боец, кто с оружьем

На поле сраженья остался!"

Лавровый венок из бумаги,

Измятый, засаленный, старый,

Как древняя муза, служанка

Кладет на седины фигляра.

Снести бедняка на кладбище

Носильщиков двух подрядили;

Никто не смеялся, не плакал,

Когда его в землю зарыли.

Перевод Алексея Плещеева (1859).

Наше время.

На столе зеленом свечи пред распятием горят;

За столом -- одеты в черном -- судьи строгие сидят.

Осуждают наше время: отчего-де так оно

Бесприветно, нечестиво и смятеньями полно?

Но у времени седого нету времени и нет:

Постоять оно не может, чтобы судьям дать ответ.

Сколько ждут они, настолько же впереди оно бежит;

Но пришел его защитник -- так он судьям говорит:

"Время чисто; не с презреньем говорить бы вам о нем!

Я его сравнил бы с белым, не исписанным листом!

Лист без пятен; вы же надпись! Кто ж бумагу обвинит

Оттого, что эта надпись только глупость говорит?

Время то же, что прозрачный ковш стеклянный!

Чья-ж вина, Если вы помои льете вместо сладкого вина?

Время то же, что жилище: хорошо, уютно в нем.

Это вы, его наполнив -- превратили в желтый дом!

Время то же; только вами лишь волчец посеян был!

Что ж дивиться, если взор ваш роз на нем не находил?

Мог на нем бессмертный Цезарь ряд бессмертных битв давать,

И на нем, широком, может трус далеко убежать.

Время арфа: неискусной проведи по ней рукой

И в соседстве псы и кошки в миг подымут визг и вой.

Но пусть в руки вдохновенный, как Орфей, ее возьмет,

Лес заслушается, море, мертвый камень оживет. --

Перевод Г. Кансона.

Источник текста: Братская помощь пострадавшим в Турции армянам. Литературно-научный сборник. 2-е вновь обработанное и дополненное издание. Москва. Типо-литография Высочайше утвержденнаго Т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, Пименовская улица, собственный дом. 1898.

* * *

Не странно ль? В муках и в страданье

Любовь и счастье я пою,

И только радости сиянье

Живит больную грудь мою.

Так лебедь, гордый и небрежный,

По серебристой глади вод

В своей одежде белоснежной

В немом восторге плыл вперед.

Луна ли, солнце ли сияли,

Он плыл, в молчанье погруженье

Вкруг роз кусты благоухали;

Но проплывал их молча он.

И только перед смертью, в муках,

Свое молчанье он прервал,

И то излил в волшебных звуках,

О чем он в счастии молчал.

Перевод Платона Краснова.

Источник текста: Пл. Красной. "Из западных лириков". -- Санкт-Петербург, издание книжного магазина "Новостей", 1901. С. 76.