# Мера романа

Вл Шацков

О книге "Записки д'Аршиака".

## Владимир Шацков


## Мера романа


"Разве хорошие произведения нуждаются в предисловии?" -- спрашивает посол Великобритании в третьей главе "Записок д'Аршиака". Оброненная фраза остается без ответа -- вполне очевидно, что граф Нессельроде, к которому она обращена (а вместе с ним и автор романа), молчаливо согласны со сказанным. Однако, вопреки собственному мнению, Леонид Гроссман дважды напишет предисловие к своему безусловно неплохому произведению -- в 1930 и 1960 году. А между этими датами будут издания в Лондоне и Нью-Йорке, Варшаве и Праге, в буржуазной Риге, в Харькове, Москве. Наверное, ясно, что безынтересные романы не пользуются одинаковым успехом в столь разных местах. И все же... предисловия понадобились.

Внутренние посылы к писанию романов и предисловий различны. Писатель обрекает себя на долгий и тяжкий труд, чтобы поделиться с людьми частью чужой биографии, которая его удивила и потрясла. Автор предисловия заставил себя сесть за стол, чтобы ответить на длинный реестр еще не заданных, а только возможных вопросов то ли невежественного, то ли криводушного критика.

"Записки д'Аршиака" воспринимаются как подлинные мемуары. Многие остаются при убеждении, что пролистали неподдельную "петербургскую хронику". Придумав автора, Гроссман настолько вошел в его душу и плоть, что в 1960 году (через тридцать лет после первого издания!) нечаянно обмолвился в своем втором (ненапечатанном) предисловии: "...я ни в чем не изменил и формы этого м е м у а р а" (разрядка моя. -- В. Ш.). Вспоминая за д'Аршиака, друга и родственника Дантеса, он не мог оставаться Леонидом Петровичем Гроссманом, родившимся в конце другого века, в 1888 году, в семье одесского врача. Не мог он и оставаться юристом, каким был по образованию, чтобы судить секунданта убийцы Пушкина по законам иного общества. И то и другое было поставлено ему в вину.

Суд критики над романом Гроссмана напоминает костюмированные суды над Онегиным и Печориным, происходившие на рабфаках и ликбезах. Если бы он избрал "автором" не секунданта Дантеса, а секунданта Пушкина, роман был бы иным. Это понимали и обвинители, и праздная публика. Однако обвинения были произнесены, а формулировки заточены.

"Героизация" Дантеса (который был не более, но и не менее порядочен, чем светская "чернь"). Причисление Пушкина к латинской культуре (как будто он не был воспитан на классических образцах и служение музам -- а не социальным классам -- было ему в тягость). Искажение иконного лика (хотя Пушкин гримасничал и тем самым наверняка искажал свои "тропининские" черты, по признанию всех современников).

В итоге "Записки д'Аршиака" Гроссмана и книга Вересаева "Пушкин в жизни" (которая еще ждет своего полного переиздания) оказались на одной скамье подсудимых, а после этого в одной зоне нарочитого умолчания. Как на выставке ВДНХ мог быть только один образцовый ботинок (даже не пара!), так мог быть один выставочный философ, один выставочный художник, один выставочный поэт. В этом смысле Пушкину не повезло. Именно в России, где о нем написано больше, чем о ком бы то ни было, но чаще всего в жанре жития, а не исповеди, в порыве восхваления, а не сопереживания, не соучастия.

"Мера романа -- человеческая биография или система биографий". В этой принадлежащей Мандельштаму формулировке хочется подчеркнуть слово "человеческая". Жизнеописание полубога или земного героя, обожествленного людьми, имеет равное право на существование, однако при любой, самой захватывающей фабуле оно не будет романом. Высвечивая основную идею личности╧, оно просто обязано отсекать все случайное, лишнее, привнесенное суетой, что нередко мешает проникнуться смыслом жизни другого человека даже его близким.

_______________

╧ В платоновском смысле: как замысел Творца, полно или частично проявляемый в земном существовании.

Тому, кто хочет понять идею личности Пушкина, лучше открыть книгу "Пушкин" из серии ЖЗЛ того же Леонида Гроссмана. Тому, кто хочет понять глубину личных переживаний поэта, стоит погрузиться в историческую детальность "Записок д'Аршиака". Ведь даже обращаясь к Евангелию, кто-то чаще перечитывает главы о воскресении Христа, а кто-то -- о крестных муках.

Соблазнительно отнести непонимание очевидного различия жанров профессиональными литераторами (а вместе с тем и появление "защитных" авторских предисловий) единственно к условиям сталинского режима. Однако даты явно не совпадают: двадцать девятый -- до, шестидесятый -- после. Можно говорить о преддверии, можно рассуждать о последствиях, но ни то, ни другое не объясняет схожее возмущение по поводу статьи Владимира Соловьева, охватившее российскую публику задолго до "Д'Аршиака".

Исходя из принципов своей веры, Соловьев высказал соображение, что Пушкин убит собственным нехристианским, упорным и нераскаянным стремлением совершить убийство╧.

_________________

╧ Ср. у Гроссмана: "Пушкин неожиданно встал перед нами, как беспощадный враг. Его воля к убийству рвалась из каждой строки его письма" ("Записки д'Аршиака", гл. 6, часть 6).


Требовать, чтобы религиозный философ рассматривал дуэль в других терминах, невозможно никакому сколько-нибудь объективному оппоненту. И все же требования были предъявлены, автор осужден (слава богу, лишь общественным мнением), а статья Соловьева "Судьба Пушкина" (1897) нашла своего издателя лишь спустя почти столетие.

В свои девять лет, которые ему исполнились к моменту выхода "Вестника Европы" со статьей Соловьева, Гроссман, разумеется, не мог иметь собственного мнения о нашумевшей работе. Но будь он и старше на целый гимназический курс, всей методикой преподавания российской словесности (по сути своей не изменившейся и теперь) он был обречен оказаться на стороне хулителей и ругателей великого философа. Житейское практически исключено из отечественных жизнеописаний, и дурная привычка единственно к "житийному", каноническому восприятию заставляет нас подозревать в святотатстве любой человеческий интерес к писательской биографии.

Передаваясь от поколения к поколению, этот единственный подход настолько укоренился, что, вспоминая ушедших современников, мы невольно следуем житийным образцам схоластических учебников. Такое ритуальное выхолащивание происходило с биографиями Сергея Есенина и Владимира Маяковского и продолжается нынче с Николаем Рубцовым, Александром Вампиловым, Владимиром Высоцким.

Чтобы прийти только к мысли о дозволенности документально проследить трагические метания Пушкина в последний год его жизни, Гроссману было мало освободиться от ученических представлений и стать самостоятельным исследователем (к работе над романом он приступил уже будучи автором пятитомного собрания сочинений, в которое вошли лишь историко-литературные произведения). Ему пришлось испытать подлинное потрясение, встретив в Дантесе не пустейшее "созвездие маневров и мазурок", не просто ловца "счастья и чинов", каким он хрестоматийно изображался, а весьма одаренного, многообещающего, подверженного сильным страстям человека, как о нем отзывались современники, и в том числе сам Пушкин. Оказалось, что ревность поэта не была беспричинной, хотя бы по отношению к несомненным достоинствам соперника, и трагическая развязка на Черной речке -- не просто незатейливая ловушка сановных злопыхателей, в которую так легковерно и слепо попался один из умнейших людей своей эпохи.

"Философия начинается с удивления". Эта фраза произнесена Аристотелем в "Поэтике", и притом в те времена, когда понятие философии еще совпадало с понятием искусства. Роман Гроссмана начался с удивления исследователя, когда его прежние представления о лицах, замешанных в пушкинской дуэли, оказались развеянными непреложным свидетельством документов. Отсюда и выбор "автора" -- д'Аршиака, -- чья честность и порядочность подтверждены ближайшими друзьями Пушкина и чья примиренческая позиция позволяла общаться с обеими сторонами. Отсюда и ожидание столь же сильного потрясения у читателя, и попытка защитить свое право художника на отход от канона в первом предисловии 1930 года.

Нетрудно представить единодушное возмущение многопартийной (и все же традиционно политизированной) российской критики, появись роман Гроссмана в дореволюционное время. Насколько же более шумной и праведной должна была стать и стала реакция оскорбленной критики тридцатых годов, уже прошедшей начальную школу классовых чисток. "Когда борьба классов становится единственным и общепризнанным событием... акции личности в истории падают и вместе с ними падают влияние и сила романа" ╧. Обращение к роману, к человеческим биографиям, да еще в связи с именем Пушкина, было в то время не только смелым, но и наивным шагом, лишний раз говорящим о чистоте помыслов автора, если бы в этом сказалась нужда и сейчас, при четвертой попытке советского издания (которое намечалось еще при жизни Гроссмана, почти тридцать лет назад, в 1960 году). Именно ему было предпослано второе авторское предисловие, где Гроссман, по сути дела, соглашается с критическими окриками, уверяет, что будто бы отказался от "портретирования Дантеса, поскольку иные из читателей усмотрели в этом героизацию убийцы Пушкина", и тем самым горько признается, что не очень верит в читателя "первой оттепели".

_______________

╧ Примечательно, что это суждение Мандельштама, высказанное в 1922 г., обнародовано лишь в 1987 г., да и то в разделе "Примечаний" (О. Мандельштам. Слово и культура. М., Советский писатель, 1987, с. 285).

Более того, Гроссман взялся за редакторские ножницы, но они, по счастью, дрогнули в его руке, и правка оказалась минимальной. "Это был своеобразный и очень одаренный юноша", -- говорит д'Аршиак в первой главе. Гроссман вычеркивает слово "очень". "Лицеисты обожали его", -- упрямо продолжает двоюродный брат Дантеса. "Лицеисты любили его", всего лишь "любили", -- пробует возразить Гроссман. И так далее, меняя "пленительный" на "находчивый", сравнения с северными богами на схожесть с тевтонскими рыцарями, выкидывая слова Жуковского╧ и даже цитату из последнего письма Пушкина о волнении его жены перед "великой и возвышенной страстью".

_______________

╧ "Если бы его (Пушкина. -- В. Ш.) вовремя отпустили в Европу, его гений достиг бы небывалых размеров и жизнь бы его была спасена".


Гроссману не удалось окончательно испортить собственную рукопись, и поэтому роман не увидел света в 1960-м. Однако история первого издания имеет печатное продолжение. Следуя за Владимиром Соловьевым, Гроссман считал, что судьба Дантеса кончилась с его выстрелом в первого певца России. Блестящая одаренность не дала плодов, и долгая жизнь (он умер в 1893 году) оказалась разменянной на бессмысленные и не всегда чистоплотные политические интриги. Быть может, заглавие статьи Соловьева "Судьба Пушкина" подсказало Гроссману название его работы "Карьера д'Антеса", которая составляет неразрывное целое с "Записками д'Аршиака".

Представляя читателю этот официально "забытый" роман вместе с продолжающим его исследованием о Дантесе, издательство остановилось на первой, неискаженной редакции "Записок". В объяснение этого выбора, и только для этого, написано новое предисловие.


----------------------------


Источник текста: Леонид Гроссман. Записки д'Аршиака. М: Художественная литература, 1990.

OCR и вычитка: Давид Титиевский, октябрь 2008 г.

Библиотека Александра Белоусенко.