# Макс и Никс

Наталия Васильевна Грушко

## Наталия Грушко


## Макс и Никс


Мой муж ворвался ко мне в будуар, взволнованный, бледный, и сделал мне потрясающую сцену. Первая сцена после семилетнего безмятежного счастливого супружества.

И все это было так, как в театре или в бульварном романе. Задыхающийся голос, уничтожающе презрительный смех, тисканье моей руки до боли и этот внезапный переход на вы и чуть что не "сударыня".

-- Вы -- продажная женщина... Между нами все кончено... Я требую развода...

И при этом прямо мне в лицо полетела пачка писем, моих писем к Стречко, достоверных свидетелей и предателей, против которых я не могла возразить ни слова. Но все же я попыталась вывернуться -- глупо и неудачно. Я, например, сказала, что все это было сделано ради него... Ну, можно ли придумать что-нибудь, более подливающее масла в огонь? Сказать мужу, что жена изменила ему ради его пользы... Разумеется, после этого он полез на стену.

Для него? Какая наглость! И это говорит "порядочная женщина". Моя жена...

Обманывать его, Максима Ржевского, с каким-то проходимцем Стречко. О... о... И со стоном истекающего кровью раненого льва выбежал из комнаты.

Следующий шаг моего мужа был тоже... как по писанному. Конечно, он внезапно, потихоньку от меня, уехал в Москву...

И я страдала. Я чувствовала себя несчастной, покинутой женой и искренно думала, что этого не переживу. Ах, в жизни все спутано, все, все.

История же была вот какая.

Когда мы поженились с Максимом Ржевским, я была курсистка, он студент-путеец. Его родители, богатые помещики О. губернии, нашли его поступок нетерпимым и отказались от него. По их мнению, я была неподходящей партией для их сына: кроме хорошенького личика и весёлого нрава, у меня, действительно, ничего не было. Макс же находил очаровательными то, и другое. Мы жили на пятьдесят рублей, которые я получала от моей матушки, ютились в одной комнате, обедали в студенческой столовой, а изредка, когда мне удавалось подработать какие-нибудь гроши на "Ремингтоне" (я владела этим изнурительным искусством), мы покупали немного фруктов и это у нас называлось -- "кутеж". В общем, однако, в ожидании лучшего, нам жилось сносно.

Но Макс привык к другим условиям жизни и был слишком изнежен, чтобы долго переносить такие лишения.

Он стал грустить и хиреть и, глядя на него, я должна была думать, что не принесла ему счастья.

Он почти перестал заниматься и, очевидно, ждал, когда родители переменят гнев на милость. Но они оказались устойчивы и слишком долго крепились. Приходилось крепиться и нам. Товарищи Макса сочувствовали нам и старались облегчить нашу участь.

Один из них как-то раз забежал к нам и сказал мне.

-- Вы, Марья Александровна, можете ваше ремингтонное искусство применить с большей пользой. Вот у этого господина всегда бывает работа и он недурно платит. Сходите к нему в любой день от четырех до пяти. И он положил на стол карточку, на которой был обозначен адрес какого-то Николая Петровича Стречко. Я с восторгом ухватилась за предложение, но Макс презрительно пожал плечами и лицо его выразило почти негодование.

-- Как? Моя жена будет работать у какого-то господина...

Но товарищ без всякого сожаления срезал его.

-- Э, брат... Эти аристократические тенденции будут тебе к лицу, когда ты получишь от родителей три тысячи десятин чернозему... А теперь пользуйся благородным искусством Марьи Александровны и молчи.

Когда он ушел, Макс взял карточку и пробежал ее глазами.

-- Вот еще чего недоставало! Господин Стречко, известный аферист. Ты не пойдешь туда, Marie, -- с энергией заявил Макс. -- Мне не хотелось бы, чтобы ты даже была знакома с такими людьми.

Но энергия его протеста скоро смягчилась. На следующий день при упоминании о работе он только молчал, а еще через день пожал плечами и сказал:

-- Как хочешь, это твое дело...

И после этого я отправилась к Стречко. Мне посчастливилось. Господин Стречко был дома и тотчас же принял меня. Это был человек среднего роста, брюнет, на вид лет сорока пяти. Волосы, слегка седеющие на висках, хорошо сохранились, в холодных стальных глазах уже чувствовалась легкая усталость.

Все на нем, начиная с воротничка и кончая концом ботинка, было безукоризненно... Но в этом не было видно того внутреннего изящества, которое так пленяет нас, женщин. В этой изысканности чувствовалась нарочитость. Мне он не понравился.

Когда я вошла, он окинул меня внимательным, быстрым, едва уловимым взглядом.

-- Перепишите вот эту бумагу, -- лаконически предложил он, после того, как я несколько смущаясь, объяснила причину моего посещения.

Я быстро застучала на машинке. Через несколько минут несложная бумага была готова и я подала ее Стречко.

-- Хорошо-с. Должен, однако, предупредить, что у меня работа серьезная, от одиннадцати до четырех, без перерыва. И притом временная, месяца на три. А плата семьдесят пять рублей в месяц.

Я признала плату достаточной. Я была принята. Когда об этом узнал Макс, им овладел опять пароксизм гордости -- на этот раз не аристократической, а чисто мужской. -- Что же это? Я буду у тебя на содержании!.. -- Только пока, милый Макс, -- нежно успокоила его я. -- А потом... потом это будет моя привилегия.

Это очень понравилось Максу, и мы оба рассмеялись.


-----


Семьдесят пять рублей, которые я получала в конторе Стречко, сейчас же расширили наш бюджет, -- как-то незаметно выступили и заявили свои права новые потребности, и оказалось, что мы ни на йоту не стали богаче. Я экономила изо всех сил, стараясь, чтобы Макс не заметил этого. Он усердно готовился и держал экзамены, а я от одиннадцати до четырех стучала на машинке.

Стречко, однако, сейчас же выделил меня из ряда других переписчиц. Он часто звал меня в свой кабинет и предлагал писать под его диктовку. Мне нетрудно было заметить, что переписчица занимала его гораздо больше, чем то, что он диктовал. Он часто останавливался и в упор глядел на меня, делая вид, что думает. Один раз сказал:

-- Какие у вас красивые руки...

Я промолчала и больше с его стороны никаких попыток не было. Но для меня было ясно, что они будут.

Как-то зимой, с одной из товарок по курсам, мы пошли в Мариинский театр послушать Лоэнгрина.

Я пришла немного раньше, и, стоя у подъезда, рассматривала экипажи и автомобили, подъезжающие к театру. Вдруг вижу: в автомобиле -- Стречко и с ним какая-то блондинка. Мне бросились в глаза соболье манто и крупные бриллианты в ушах.

"Ба... Да у него любовница", -- подумала я, глядя, как он лебезит перед нею.

Сидя на галерке, я, при помощи бинокля, отыскала ложу Стречко и внимательно разглядела его спутницу. Она была бесспорно красива, но в том возрасте, когда каждый лишний день чувствуется, как год.

Тем более странным показалось мне, что мой патрон начал явно проявлять усиленную нежность по отношению ко мне. В его движениях появилась какая-то особенная вкрадчивость и взгляд стал мягче. Я видела, что он почти влюблен -- и это меня забавляло.

Я чувствовала себя окруженной атмосферой внимательных взглядов, многозначительных недомолвок и подсматриваний. Потом началась почти открытая атака. Я защищалась с отчаянием и мужеством, достойными жены Максима Ржевского. Но трехмесячный срок моей службы истекал, в конторе поговаривали о сокращении штата служащих и было совершенно ясно, что мне, проявляющей такую упорную нетерпимость, Стречко откажет в первую голову, и Макс, мой бедный Макс будет страдать от недоедания. Увы, родители Макса не сдавались и... я сдалась.

За несколько дней перед этим я, получив из конторы мои семьдесят пять рублей, зашла в цветочный магазин и купила Максу белых лилий, которые он очень любил. Тогда я уже решилась и это был как бы последний вздох моей верности Максу. Помню, как я бережно несла их домой. Как улыбнулся Макс моему подарку, как он ласкал меня в тот вечер, последний вечер добродетельной жены накануне измены!..


-----


Мне неприятно рассказывать, как это случилось. Мною овладели ужас и отвращение... Нервы были расшатаны. Несколько дней я не ходила в контору, и Макс, занятый своими экзаменами, мучительно недоумевал, не зная, чему приписать мою болезнь.

Несколько раз я порывалась рассказать ему все, но что-то удерживало меня... И я стала лгать... Право, это трудно только в начале... В последствии я не задумывалась над этим.

Когда я, наконец, решилась пойти на службу, Стречко, обеспокоенный моим отсутствием, встретил меня ласково. Он заботливо осведомился о моем душевном состоянии и, когда я наговорила ему дерзостей, сокрушенно покачал головой.

А через несколько дней мы дружно вырабатывали план кампании. Через третье лицо Стречко дал объявление о постоянной чертежной работе для студента-путейца. Нечего и говорить, что эту работу получил Макс. И он исправно чертил блестящие проекты мостов, которым суждено было никогда не осуществиться, получая за это больше трехсот рублей в месяц. И, бедняжка, как он гордился этим!

У меня появились вечерние занятия, срочные работы, и Макс, вначале ворчавший на меня, принужден был уступать, когда я приводила ему несокрушимый доводы

-- У нас не хватит денег.

Да, как это ни странно, с увеличением доходов, потребности удваивались.

У нас уже была своя небольшая квартирка, изящная мебель, купленная в "рассрочку", мы уже не могли довольствоваться одной прислугой. Стречко засыпал меня деньгами. Он дарил мне старинные кружева, к которым я питала страсть, и, осторожно показывая Максу какую-нибудь дорогую тряпку, я лгала, что по случаю купила ее в Апраксином рынке. Макс смотрел, качал головой и обыкновенно говорил:

-- Прости, Marie, я ведь в этом ничего не понимаю. По всей вероятности, тебе будет к лицу. Мне нравится, что ты просто одеваешься. Это признак хорошего вкуса.

И, надевая мои "простенькие", стоившие больших денег, платья, я чувствовала себя прекрасно. Моя совесть, в первое время слегка бунтовавшая, была усмирена без всяких хлопот с моей стороны.

Наконец, Макс одолел институт и его родители сдались. Произошло примирение. Старики переехали в деревню, а мы поселились в особняке.

И вот для меня началась новая жизнь. Я так и записала в свой дневник, который вела с первого дня нашего супружества с Максом: "Новая жизнь". Визиты к знакомым, которых вдруг оказалось великое множество, театры, приемы у себя...

Стречко как-то вылетел у меня из головы, но однажды вечером, сидя у себя (Макса не было дома) и перечитывая свой дневник, я снова пережила "ужас своего падения". Ах, есть такие старые, затрёпанные, но ужасно меткие выражения. И когда я перечитывала дневник, я испытывала тоже отвращение к себе и к Стречко, как и тогда, когда я в первый раз вернулась от него к мужу. И только теперь я почувствовала всю глубину моей любви к Максу и свое несчастье. Я записала:

"Прости меня, Макс... Прости. Только ради того, чтобы ты прошел этот короткий период своей жизни спокойно, не сгибая спины, не ломая своей гордости... Только ради тебя"...

И вдруг чьи-то руки закрыли мне глаза. Я вздрогнула и захлопнула тетрадь.

-- Кажется, мы занимаемся сочинительством, -- ласково спросил меня Макс и протянул руку к тетради, но я схватила ее и прижала к столу.

-- Но тронь этого, Макс, это моя маленькая тайна. Мои детские воспоминания. У каждого человека есть свои тайны.

Голос мой звучал почти торжественно.

-- Ну, дай сюда тетрадь. Я не буду читать.

И, глядя прямо ему в глаза, я отдала ему тетрадь. Он раскрыл и на первой чистой странице написал:

"Дарю тебе твою тайну".

Помню, в этот вечер мы долго сидели вдвоем, и Макс говорил мне о своей любви и вере в меня, а мне казалось, будто меня привязали к позорному столбу и все прохожие плюют мне в лицо.

К счастью, Макс редко говорил со мною таким образом. Чаще он пилил меня, читал мне нотации. Особенно после наших пятниц... Ах, эти пятницы...

Вначале они были для меня сущей пыткой. Дело в том, что товарищи Макса наперебой ухаживали за мной, и Макс устраивал мне сцены.

-- Ты ведешь себя, как горничная, -- улыбаешься, когда тебе говорят глупые комплименты, вместо того, чтобы дать отпор.

-- Но, Макс, ведь и другим говорят то же.

-- Какое тебе дело до других? Ты не должна забывать, что ты жена Ржевского.

Это он говорил мне обычно поздно вечером, когда мы оставались вдвоем. И моя принадлежность к "третьему сословию" тоже доставляла мне массу огорчений. Каждая из дам, украшавшая мои пятницы, была "урожденная", с целой фалангой предков, я же была просто рожденная -- самым обыкновенным образом, да к тому же потомственная гражданка, а предки... О, Боже мой, -- один из них когда-то торговал квасом на Нижегородской ярмарке...

И каюсь, иногда в глубине души, я ощущала какую-то робость при приближении к моим светским знакомым.

За все это время я ни разу не встречалась со Стречко. Но зато между нами шла очень деятельная переписка.

Я ломала голову, как бы порвать с ним, но придумать ничего не могла. Я знала, что Стречко ни перед чем не остановится. Повидаться же с ним у меня не было никакой возможности. Макс, наслаждаясь ничего неделанием, почти все время сидел дома или ездил со мной решительно всюду, даже в магазины.

Но, кроме того, я боялась этого человека, я знала, что из любви обливают серной кислотой, из любви убивают, из любви делают всевозможный гадости. А в любви Стречко у меня не было причины сомневаться. И вот страх и бессилие внушили мне шальную мысль: познакомить Стречко с моим мужем.

Я написала Стречко, чтобы он приехал в Мариинский театр, где у нас была абонирована ложа, и постарался "нечаянно" столкнуться с нами в коридоре.

Как это ни странно, и на этот раз шел Лоэнгрин, но я сидела не на галерке, а в ложе бельэтажа, в черном парижском туалете, в фамильных жемчугах, подаренных мне Максом, и мило раскланивалась с такими же нарядными и чопорными дамами, моими теперешними знакомыми, на которых раньше я смотрела с затаенной завистью и злобой. Ах, теперь я совершенно ничем не отличалась от них. Я смотрела так же недоступно и строго, как они, и, вероятно, у каждой из них был свой Стречко...

Стречко... Легкий холодок пробежал у меня по спине, когда я увидала его в партере. Макс отчаянно зевал. Мне было не до оперы... Украдкой я взглядывала вниз. Если б мы жили в эпоху Александра Борджиа, я наверно подарила бы Стречко отравленные перчатки... Но, увы, это "удобное" время прошло, и вместо этого я сейчас должна была представить его моему мужу.

На посторонний взгляд, это вышло так неожиданно, так случайно, точно сама судьба столкнула нас в коридоре.

И, конечно, на другой день Стречко был у нас с визитом. И конечно... Макс был им очарован.


-----


Развод... Развод... Развод... Эти три слова я записала в мой дневник. Больше слов у меня не было... Вину Макс берет на себя, -- великодушен до конца. Впрочем... "жена Максима Ржевского не могла изменить своему долгу... Таких в нашем роду не было"... Это фраза из его письма, первого за две недели отсутствия.

И вслед за этим письмом визит адвоката, который сует мне какие-то бумаги. Машинально я их подписываю. И слышу мягкий вкрадчивый голос:

-- Ваш супруг внес на ваше имя в государственный банк 120.000 -- облигациями Т-ского банка, проценты с коих составляют шесть тысяч в год. Кроме того, вы теперь же получите пятнадцать тысяч на ближайшие расходы. Если вы имеете какие-либо распоряжения, я к вашим услугам.

Он передал мне какие-то бумаги.

-- Передайте Максиму Алексеевичу, -- я не узнаю своего голоса, -- впрочем, я ему сама напишу... -- говорю я, теребя драгоценные документы, -- я вас не удерживаю.

Поверенный Макса кланяется и уходит. Я швыряю банковские документы, но почему-то не на пол, а в бюро, и со стоном опускаюсь в кресло. Я страдаю.

Ведь, все шло так хорошо. Теперь я совершенно искренно думаю, что "все шло хорошо".

Я стараюсь не вспоминать те сцены, что устраивал мне муж, когда ему вдруг почему-то начинало казаться, что я одеваюсь "по-мещански" и что Пьер Рамольский смотрит на меня "сальными глазами", -- я гоню воспоминания о беспрерывном молчаливом надзоре Стречко, ревнующего меня к мужу и к каждому мужчине, входящему в мою гостиную. Моя мысль останавливается только на приятных моментах, и я нахожу, что все шло так хорошо...

Нет, это была просто идиллия! Макс строил какую-то дорогу где-то в Олонецкой губернии, и это сделал ему Стречко.

Макса выбрали директором Р-ского акционерного общества и опять-таки это устроил Стречко.

Макс стал, что называется, l'homme d'affaire. Он как-то возмужал, окреп, сделался настоящим мужчиной.

-- Знаешь, Marie, я точно снова родился... Я и не подозревал, сколько прелести в настоящей, большой работе. Ты не понимаешь этого, иначе не мешала бы мне...

И когда я обиженно надувала губки, он примирительно добавляла

-- Ну, поцелуй меня и иди... Ты занялась бы чем-нибудь. А то, ведь, тебе скучно. Ну, ну, не сердись, ты ведь умница...

Иногда у нас бывали вечера, иногда мы выезжали, но обычно, если Макс не был в разъездах, мы коротали время вдвоем.

Стречко же заходил к нам довольно часто. Обыкновенно он шел прямо к Максу, и у них начинался бесконечный деловой разговор. Чай подавали в кабинет. Я приходила туда и, усевшись где-нибудь в уголке, вышивала какую-нибудь никому ненужную салфетку, наблюдая за дружеским разговором мужа и любовника.

Муж пододвигал к нему папиросы, вспыхивали и гасли огоньки спичек, и разговор мужчин затягивался далеко за полночь. Я тихо подымалась и незаметно исчезала из кабинета. Но меня сторожил и провожал зоркий глаз Стречко. И, засыпая у себя в спальне, я лениво думала:

-- Что ж, пожалуй, я и счастлива...

И вдруг все рушилось. Из-за нескольких глупых писем.

Нет, это просто чудовищно. Могла ли я думать, что эта перезрелая рыжая француженка, которой я любовалась с галереи Мариинского театра, старая подруга господина Стречко, воспользовавшись моими письмами, выгонит меня из "нашего особняка", лишит мужа, положения в свете. Она ревновала Стречко. Хуже: она любила его. Решительно у неё извращенный вкус. И все-таки она виновата меньше, чем Стречко. Как он смел хранить мои письма и так плохо хранить...

Я звоню три раза. Даша входить в комнату.

-- Дайте мне черное манто. И позовите таксомотор.


-----


Сажусь в каретку, и мотор мчится. Через несколько минут я взбегаю по широкой мраморной лестнице. Обо мне доложили, Я вошла.

Огромная комната, тяжелая мебель-модерн. Я не успела хорошенько оглядеться, как вошел Стречко. К моему величайшему изумлению и гневу, он почти радостно воскликнул:

-- Мари, вы? Как я счастлив! Пожалуйте ко мне.

Мы перешли через коридор в кабинет Стречко.

-- Мари, я так рад...

-- Чему вы рады? Вы развели меня с мужем... Вы исковеркали мою жизнь. И вы смеете радоваться.

-- Но, Мари, ради Бога, не здесь. Могут услышать, вы скомпрометируете себя, успокойтесь... Ради Бога...

-- Успокойтесь!.. Это великолепно. Нет, вы лучше скажите, что вы намерены делать!

-- Я... Я, право, не понимаю.

-- Вы не понимаете? Да, я это вижу. По-видимому, вы даже не догадываетесь, как в таких случаях поступают порядочные люди.

-- Они женятся, Мари, и вы знаете, какое это было бы для меня счастье... Но эта женщина... Вы и представить не можете, на что она способна. О, Боже, я так дорожу вами, каждым волоском вашей чудной головки, что скорее готов отдать вам... половину моего состояния, чем поставить вас в такое опасное положение.

И голос его дрожал. В нем слышалось даже настоящее страдание. Я поднялась.

-- Послушайте, господин Стречко, знаете ли, что вы такое?

-- Что же я?

-- Влюбленный негодяй... Нет, больше ни слова! Вы уже высказались весь.

Нажала ручку двери и вышла.

Через десять минут я дома. Сбросила манто на руки Даши и, очутившись у себя в кабинете, дала волю слезам.

"Я умру. Я не могу жить без тебя, Макс, -- писала я: -- прости меня"...

Слезы падали на бумагу и растекались по ней. Некрасиво... Но мне было все равно. Наскоро припудрив лицо, я позвонила Даше.

-- Отвезите на Николаевский вокзал и отправьте заказным.

-- Случаю, барыня. Тут сейчас Николай Петрович звонили. Я сказала, что вас нет.

-- Хорошо, ступайте.

Даша ушла. Помню, я бродила по комнатам и, как истая героиня драмы, ломала руки и скорбно подносила платок к глазам.


-----


Прошло три дня. Жизнь в доме совершенно замерла. Машинально я завтракала и обедала, остальное время ждала почты.

И вот, наконец, еще в постели, Даша подала мне письмо.

"Ваши страдания, если б даже я мог им поверить, меня больше не трогают. Прошу вас об одном: оставить поскорее мой дом, который вы оскорбляете вашим присутствием"...

Это все, что Макс нашел для меня. И эту бездушную куклу я любила. Да, вдруг, в одно мгновение, словно что-то осенило меня: я поняла то, чего не понимала столько лет моей жизни с Максимом Ржевским. Я вскочила с постели и сжала кулаки...

-- Нет, Максим Алексеевич, вы у меня еще попляшете.

Я накинула на себя халат и прошла в кабинет. Из потайного ящика бюро я вынула мой дневник и письма Макса и позвонила Даше. Она принесла кусок холста, нитки, иглу. Должно быть, кто-нибудь из моих "предков" был портным, -- так ловко и быстро я зашила посылку. Написала адрес. Отослала на почту.

Подошла к зеркалу. На меня глядело совсем юное лицо молодой девушки. Кажется, даже страдание пошло мне на пользу. Лицо немного похудело и стало тоньше и как-то одухотвореннее. А мои волосы... Я распустила их и залюбовалась их шелковистой сетью.

Господи, да чего же мне еще надо! Молода, красива, обеспечена. И никто меня не стережет, никого не нужно обманывать, никому не должна лгать, ни перед кем вывертываться...

В моем кабинете затрещал телефон. Я подошла. Это, конечно, был Стречко. Голос робкий, виноватый. Умоляет о свидании. Обещаю, но не сейчас. Надоели они мне оба -- и Макс, и Никс.


-----


Нет, решительно я одна из счастливейших женщин.

Стречко, который долго-долго стучался, прежде чем я допустила его к себе, раскаялся, окончательно развязался с своей француженкой и -- до чего дошло! -- готов даже жениться. Но, как говорила одна моя приятельница, не из "урожденных": -- шалишь, это себе дороже стоит.

Я ему предложила остаться в ранге доброго приятеля, с условием, -- навсегда забыть, что между нами было. И он согласился. Но он так хорошо "поспел", что я могу во всякое время обратить его в рабство, если это мне понадобится.

Прошло три месяца с той поры, как начался наш развод. Он кончился. Вот уже неделя, как я -- разведенная жена. У меня скромная, милая, уютная квартирка. Дверь на балкон растворена, и я любуюсь Невой. Пахнет свежим весенним воздухом. Я одна, я свободна, как этот воздух. Боже, как мне хорошо!

Я мечтаю о выполнении тысячи планов, -- они теперь для меня все доступны. Может быть, поеду в Индию, которая грезилась мне еще в детстве. Но это после, после. Теперь я просто наслаждаюсь своей свободой.

-- Барыня, -- запыхавшись, докладывает стрелой влетевшая в комнату Даша: -- Там внизу наш барин, Максим Алексеевич...

Она смотрит на меня большими вопросительными глазами. Я несколько секунд колеблюсь, но это только от внезапности.

-- Что ж, просите, -- совершенно просто говорю я.

Через несколько минуть в комнату входит Макс. Я иду к нему навстречу и просто, почти дружески, протягиваю ему руку.

-- Мари... -- Его голос прерывается: -- я виноват...

Я смотрю на его похудевшее лицо, на эти прекрасные гордые губы и не чувствую ни малейшего трепета.

-- Пришел сказать, что я готов...

Может быть, он хотел сказать: "простить", но спохватился.

-- Готов забыть все... Ты вернешься, и все у нас будет хорошо. Я прочитал и понял...

По-видимому, ему трудно говорить. Он умолкает и явно ждет, что я брошусь к нему на шею. Но я не делаю ни одного движения.

-- Благодарю вас, Макс. Мне и так хорошо.

Лицо Макса вспыхивает.

-- О, конечно, -- с злобно сверкающими глазами говорит он, оскорбленный в своей мужской гордости: -- вам должно быть хорошо, -- вы обеспечены и можете делать, что угодно.

-- Я считаю, Макс, что этим скромным обеспечением обязана только себе. Недаром же я столько времени кормила Максима Ржевского своей работой.

И теперь вы, конечно, предпочитаете господина Стречко...

-- Может быть, отчасти... По крайней мере, господин Стречко никогда не оскорблял меня так, как господин Ржевский. Но если хотите знать правду, Макс, -- всем господам Стречко и господам Ржевским я предпочитаю мою свободу.

Макс Ржевский надменно поклонился и вышел.

Оригинал здесь.