# Тристан Корбьер

Реми Де Гурмон

Перевод Елизаветы Блиновой и Михаила Кузмина (1913).

## Реми де Гурмон


## Тристан Корбьер


Читая Корбьера, Лафорг набросал о нем несколько беглых, но чрезвычайно решительных заметок. Например: "Богема Океана. Насмешливый и плутоватый. Едкий, лаконичный. Стих под ударом хлыста. Его крик пронзителен, как крик чайки. Неутомим, как она. Без культа эстетики. Не поэзия и не стихи, почти не литература. Чувственный. Но плоти у него нет. Мелкий жулик и байронист. Из всех поэтов наиболее освободившийся от поэтического словаря. Пластического интереса его поэзия не представляет. Все значение, весь эффект в ударе хлыстом, в гравировке, в каламбуре, в скачках и романтическом лаконизме. Хочет быть непонятным и не поддающимся классификации. Не хочет ни любви, ни ненависти. Коротко говоря, чужд всякой стране, чужд обычаям по ту и другую сторону Пиренеев".

Все это, бесспорно, справедливо. Корбьером всегда руководил демон противоречия. Он считал, что от других людей надо отмежеваться противоположными мыслями и поступками. В его оригинальности есть много деланного. Он ухаживал за ней, блуждая мыслями между небом и землею, как женщины ухаживают за цветом своего лица. Он спускался на землю, чтобы вызвать крик всеобщего изумления: дендизм в стиле Бодлера.

Но переделывать себя, к счастью, можно только в полном согласии со своими инстинктами и наклонностями. От природы Корбьер был уже тем, чем стал впоследствии: Дон Жуаном оригинальности. Оригинальность -- единственная женщина, которую он любит. Женщину вообще он иронически называет: "À l'éternel madame" ["вечная мадам" -- фр.] .

У Корбьера много ума. Но это ум завсегдатая мон-мартрского кабаре и гуляки прежних времен. Весь его талант -- игра остроумия: хвастливого, напыщенного, благерного, намеренно дурного вкуса, с проблесками гения. Он похож на пьяного, но, в сущности, он только надуманно неловок. Корбьер обтесывает камни, чтобы сделать из них нелепые четки, чудесно исцеляющие безделушки, требующие необыкновенного терпения. Но морские камушки он большею частью оставляет в нетронутом виде, потому что море он любит с бесконечною наивностью, потому что жажда парадоксальности часто сменяется у него экстазом поэзии и красоты.

Среди необычных стихов его "Les amours jaunes" ["Кривая любовь" (фр.; единственная книга стихов Тристана Корбьера, опубликованная при жизни поэта, 1873)] есть очень много неприятных, но и много прекрасных, настолько, впрочем, двусмысленных, настолько специальных, что их не всегда можно сразу оценить. Только вчитавшись, решаешь, что Тристан Корбьер, как и Лафорг, которого можно было бы назвать его учеником, один из талантов, не поддающихся никакой классификации. Их нельзя отрицать. В истории литературы они являются ценными исключениями, единичными даже в галерее странностей.

Вот две поэмы Тристана Корбьера из его "Amours jaunes", забытых его последним издателем.

Paris nocturne

&nbspCаt la mer; -- calme plat. -- Et la grande marée

&nbspAvec un grondement lointain sаt retirée...

&nbspLe flot va revenir se roulant dans son bruit.

&nbspEntendez-vous gratter les crabes de la nuit?

&nbspCаt le Styx asséché: le chiffonnier Diogène,

&nbspLa lanterne à la main, sа vient avec sans-gêne.

&nbspLe long du ruisseau noir, les poètes pervers Pêchent:

&nbspleur crâne creux leur sert de boîte à vers.

&nbspCаt le champ: pour glaner les impures charpies;

&nbspS"at le vol tournant des hideuses harpies;

&nbspLe lapin de gouttière, à l╥fût des rongeurs,

&nbspFuit les fils de Bondy, nocturnes vendangeurs.

&nbspCаt la mort: la police gît. -- En haut l our

&nbspFait sa sieste, en tétant la viande d_ bras lourd

&nbspOù le baiser éteint laisse sa plaque rouge.

&nbspL_ure est seule. #coutez: pas un rêve ne bouge.

&nbspCаt la vie: écoutez, la source vive chante

&nbspL_c1éternelle chanson sur la tête gluante

&nbspD_ dieu marin tirant ses membres nus et verts

&nbspSur le lit de la Morgue... et les yeux grands ouverts.

Paris diurne

Vois aux cieux le grand rond de cuivre rouge luire,

Immense casserole où le Bon Dieu fait cuire

La manne, l'arlequin, l'éternel plat du jour.

C'est trempé de sueur et c'est poivré d'amour.

Les Laridons en cercle attendent près du four,

On entend vaguement la chair rance bruire,

Et les soiffards aussi sont là, tendant leur buire ;

Le marmiteux grelotte en attendant son tour.

Tu crois que le soleil frit donc pour tout le monde

Ces gras graillons grouillants qu'un torrent d'or inonde ?

Non, le bouillon de chien tombe sur nous du ciel.

Eux sont sous le rayon et nous sous la gouttière

À nous le pot-au-noir qui froidit sans lumière...

Notre substance à nous, c'est notre poche à fiel.

Ma foi j'aime autant ça que d'être dans le miel.

Париж ночной

Это -- море; штиль, -- прилив

с отдаленным шумом отхлынул;

сейчас опять нахлынет с рокотом.

Вы слышите, как скребутся ночные крабы?

Это высохший Стикс: тряпичник Диоген,

Держа фонарь, непринужденно ходит

вдоль черного ручья, поэты извращенные

там ловят рыбу, их череп служит им коробкой

для червей.

Это поле; чтобы подобрать отбросы тряпок,

кругами спускается рой ужасных гарпий,

источный кролик из засады грызунов

бежит воров, полночных виноградарей.

Это -- смерть: полиция покоится. Вверху любовь

кейфует, тяжелую мясистость рук сося,

где поцелуй оставляет багровое пятно.

Слушайте: только время существует, сны недвижны.

Это -- жизнь. Слушайте: поет живой источник

песнь бесконечную над липкой головой

морского бога, что потягивается голый и зеленый

На ложе Морга... широко раскрыв глаза.

Париж дневной

Ты видишь -- на небе блестит большой круг

из красной меди?

То -- кастрюля огромная, где Господь Бог

Варит манну, вечное очередное блюдо:

Отмочено в поту, отмочено в любви.

У печки в ожидании стоят кругами лакомки.

Смутно слышно, как мясо жирное шипит,

И мучимые жаждой протягивают свою посуду.

Заморыш, дрожа, ждет очереди.

Ты думаешь, для всех солнце жарит

Эту кучу жирных кусков, что заливает золотой поток?

Нет, бульон собачий на нас с неба льется.

Те -- под лучами, а мы под водосточною трубою.

Нам лишь опасность, от которой в темноте мороз по коже,

А сущность наша -- пузырь с желчью.

Родившись в Морле в 1845 году, Тристан Корбьер в 1875 приехал туда умереть от воспаления легких. Он был сыном (некоторые говорят племянником) Эдуарда Корбьера, писателя-мариниста, автора "Négrier" ["Корабль невольников" (фр.; роман, 1832)] , страстная любовь которого к морю оказала сильное влияние на молодого поэта. Этот "Négrier" Эдуарда Корбьера, капитана дальнего плавания, довольно интересный роман, с изображением разных морских приключений. В главе четвертой, 1-ой части, под названием "Тюрьмы в Англии", имеются чрезвычайно любопытные подробности арестантских нравов, любви "corvettes" [капитанов третьего ранга -- фр.] и "les forts à bras" [крепко сложенных мужчин -- фр.] . Изображена та среда, где, как говорит автор, "был только один пол". Предисловие к роману обнаруживает ум высокомерный, относящийся к публике с пренебрежением. Дайте этому уму больше таланта и нервности, и вы получите Тристана Корбьера.


----------------------------------------------------


Первое издание перевода: Книга масок. Лит. характеристики /Реми-де-Гурмон; Рис. Ф. Валлотона Пер. с фр. Е. М. Блиновой и М.А. Кузмина. -- Санкт-Петербург: Грядущий день, 1913. - XIV, 267 с.; портр.; 25 см. -- Библиогр.: с. 259-267.