# Франсис Жамм

Реми Де Гурмон

Перевод Елизаветы Блиновой и Михаила Кузмина (1913).

## Реми де Гурмон


## Франсис Жамм


Вот буколический поэт. В нем есть Вергилий, кое-что от Ракана и кое-что от Сегре. Подобных поэтов встречаешь очень редко. Для этого нужно уединиться в старом доме на опушке леса, огражденного кустарником, среди черных вязов, морщинистых дубов и буков с корою нежною, как кожа любимой женщины. Здесь не стригут траву, не делают никаких газонов, чтобы создать впечатление бархатной кушетки. Ее косят, и быки радостно едят душистое сено, стуча об ясли своими кольцами. В этом лесу каждое растение имеет свои особенности, свое имя.

В лесу медунка есть с цветочком лиловатым,

С листом мохнатым и зеленовато --

Серым, с белым крапом и шершавым, --

Там надпись есть церковная уставом.

Жерухи много там, чтоб бабочкам резвиться,

Прозрачных изопир и черной чемерицы,

И гиацинты есть, их раздавить легко,

И жидкость липкая блестит, как молоко;

Зловонная жонкиль, нарцисс и анемона

(О вас мечтаю я, снегов швейцарских склоны!)

Будра полезная тем, что одышкой страждут.

Это отрывок из "Месяца Марта", маленькой поэмы, написанной Франсисом Жаммом для "Альманаха Поэтов" прошлого года, похожей на фиалку (или аметист), выросшую у изгороди среди первых улыбок весны. Вся поэма удивительна по грации и вергилиевской простоте. Это отрывок из "Georgiques Françaises" ["Французские георгики" (фр.; книга стихов, 1912)] , на которых многие поэты некогда тщетно пробовали свои силы.

Septima post decimam felix et ponere vitem

Et prensos domitare boves et licia telae

Addere. Nona fugae melior, contraria furtis.

Multa adeo gelida melius se nocte dedere

Aut cum sole novo terras irrorat Eous.

Nocte leves melius stipulae, nocte arida prata

Tondentur: noctis lentus non deficit humor.

С той же уверенностью и тем же мастерством Жамм рассказывает о крестьянских мартовских работах.

Зимний корм скота уж на исходе,

Телок в луг не гонят при погоде,

Большеглазых телок лижет матка,

В свежем корме нету недостатка.

Два часа на прибыль без минутки;

Вечера теплы; плетясь лениво,

Козьи пастухи задули в дудки;

Идут козы, позади собака

Бьет хвостом; всегда готова драка.

Во Франции нет в настоящее время другого поэта, способного нарисовать такую ясную, правдивую картину с помощью простых слов и фраз, похожих на непринужденную болтовню, но в то же время как бы случайно образующих стихи, законченные и чистые. Но поэт благоразумно следует своему календарю: как Вергилий, он лишь на мгновение прерывает уход за пчелами, чтобы рассказать приключение Аристея, или, дойдя до Вербного Воскресенья, в нескольких стихах изложить историю Иисуса, прекрасную и нежную, как старинная гравюра, которую вешали над постелью.

В саду масличном слезы Иисусовы текли,

Книжники с дреколием искать Его пошли,

И народ Салимский плакал и кричал,

Призывал Иисуса, -- а осленок мал

Весело трусил по вайевым ветвям.

Нищие, голодные возрыдали радостно,

Следуя за Ним и веря Ему благостно.

Приходили жены блудные к спасению,

Видя, как Он шествовал в небесном сиянии,

Столь светло сияние, что солнышко багровое,

Кротко улыбался Он, а кудри -- медовые.

Мертвых воскрешал Он им, и Его же распяли.

Когда у нас появится полный календарь (вероятно, это случится когда-нибудь), написанный в таком же патетически-простом тоне, можно будет к разбросанным томам, составляющим всю французскую поэзию, прибавить еще одну незабвенную книгу.

Первые свои стихи Франсис Жамм выпустил в 1894 году. Ему было тогда, вероятно, около 25 лет, и жизнь его была такою же, какой она осталась до сих пор. Он жил одинокий, в глубине провинции, поблизости к Пиренеям, но не в самых горах.

Блестят на солнце села по равнине,

Где реки, колокольни и харчевни.

Кожа у крестьянок "темна, как земля". Но утра и вечера там голубые.

Поля желтеют, сильно пахнет мятой,

Ручей поет в ложбине сыроватой;

Тропинки те, где ранним октябрем

Летают по ветру листы каштанов...

Селения рассыпаны везде:

На склонах, на вершинах и на дне;

В долинах, на поле, вдоль берегов,

Вдоль гор, дорог и близко городов.

Там колоколенки вдали видны,

На перекрестках там стоят кресты,

Стада там ходят с хриплыми звонками,

Бредет пастух усталыми ногами.

Уж красноглазых голубей над просом

Заметить можно между серых туч;

От холода журавль защелкал носом,

Как будто повернули ржавый ключ.

Вот в отрывочных и эскизных стихах тот пейзаж, среди которого сложились впечатления поэта. Одиночество приводило его в отчаяние и смущало его оригинальный дух. Ловя и отражая прежде всего настроение минуты, он не боится никаких повторений: бледными оттенками он варьирует подробности жизни, им столь любимой. Но зато сколько у него трогательных видений! Какая красивая фантазия! Как легко слова слагаются у него в стих завидной свежести! Вот перед нами картина сладострастья, проникнутая целомудрием.

На влажном вереске ты будешь обнаженной

Вот вам другая картина, с выражением более интимного чувства.

Весь осами наполнен и розами наш дом.

Плач любви и жалости, начинающийся словами:

Право, люб мне тот осел,

Что под падубом прошел:

Пчел он обходит,

Ушами поводит

И возит весь день

Бедняков, да ячмень.

Скромная элегия в четырех строках, полных усталой, мягкой музыки -- из них одна не совсем удачна.

И солнце ясное, названье деревеньки,

И гуси белые, ах, белые, как соль --

С любовью связаны, что уж была давно,

Как длинный, темный путь к святой Сусанне.

По истечении одного, или двух лет однообразной жизни, поэт достигает более определенного самосознания. Чувства его иногда приобретают характер тоскливой жалобы. При этом чувственность его усиливается до степени экзальтации. Выступая без стыдливого покрова, с полной откровенностью, но сопровождаемая живым настроением, она остается всегда чистою.

Поэма в диалогах "Un Jour" ["Однажды" (фр.; поэма в диалогах, 1895)] раскрывает перед нами в реально-нежных красках три стороны человеческой души: гордыню личного начала, чувство и чувственность. Четыре сцены, в которых поэзия парит над монотонной, грустной жизнью. Четыре картины, простые, с оттенком той наивности, которая созерцает сама себя и сознает свою красоту. Гораздо ярче и правдивее, чем все ходульные фразы мира, эта поэма показала нам один день, одну страницу жизни поэта. Внешний мир он воспринимает сквозь призму грубого ощущения, как и всякий другой. Затем путем абстракции он выделяет из этого ощущения все, что есть в нем символического, все, что имеет абсолютное значение. Вся поэма полна прекрасных, строгих стихов. Гений истинного поэта, развиваясь, сверкает здесь как солнечный луч сквозь изгородь дикой акации.

От нежной матери, седеющей, ты родился...

Подобны лебедям те, что бедны и горды.

Она ведь женщина, -- тоску ты должен скрыть, --

Не может девушка двух душ в себе вместить.

О, пей лобзанья нежной милой,

Ведь слезы женские солены и унылы,

Как море, что отважным -- лишь могила.

Не кажется ли, что неловкость, небрежность последнего стиха придает серьезной мысли оттенок мягкого юмора? Много улыбок в поэзии Франсиса Жамма. Не слишком много -- я люблю улыбку.

Таков этот поэт. Его искренность почти смущает, не своей наивностью, а скорее -- гордостью. Он знает, что родные пейзажи оживают под его взглядом и дубы говорят трепетом своей листвы. Утесы сверкают, как топазы. Он рассказывает об этой жизни, сверхъестественной, мистической, о жизни тех часов, когда он грезит с закрытыми глазами. В глубоком тумане таинственно сплетаются между собою природа и мечты в таком гармоничном ритме, что образуют как бы одну линию, одно очарование.

И линия у них, как лилия, нежна.

Уже давно пора во имя справедливости увенчать славой этот талант. Будем для собственного нашего удовольствия почаще вдыхать аромат его поэзии, которую он сам назвал поэзией белых роз.


----------------------------------------------------


Первое издание перевода: Книга масок. Лит. характеристики /Реми-де-Гурмон; Рис. Ф. Валлотона Пер. с фр. Е. М. Блиновой и М. А. Кузмина. -- Санкт-Петербург: Грядущий день, 1913. - XIV, 267 с.; портр.; 25 см. -- Библиогр.: с. 259-267.