# Ефраим Микаэль

Реми Де Гурмон

Перевод Елизаветы Блиновой и Михаила Кузмина (1913).

## Реми де Гурмон


## Ефраим Микаэль


От него дошли до нас лишь очень немногие страницы, произведение нескольких лет творчества. Умер он в таком возрасте, когда многие великие гении еще дремали, как неведомое благоухание в закрытой чашечке цветка, и, поэтому, Микаэля следовало бы не разбирать, а только любить. Он был обаятелен, хотя слишком горд, приятен, но печален и задумчив, нежен, несмотря на то, что ему причиняли страдания жизнь, назойливые люди и завистники его славы, -- ранней, как и его талант. Уже когда Микаэлю было восемнадцать лет, в нем чувствовалась оригинальность. В парнасский стих, не лишая его, как Коппе, стройности, он вводил грустное изящество, еще новое для того времени, особенно по контрасту чистоты версификации с искренностью чувства. Бесстрастно красивая женщина страдает молча, без жестов, без всякой выставки, без слез: скорбь ее смягчена радостным сознанием своей красоты.

В "Dame en deuil" ["Вдова" (фр.; поэма, опубликованная посмертно, 1890)] есть несомненно доля личной психологии Микаэля. Гордыня сплелась у него с тоскою.

Уйди, хочу я быть вдовою молчаливой

Моих прошедших снов, что сам я погубил.

Можно сказать, что у него нет поэмы, где жалоба гордости и тоски не повторялась бы. Это не тоска жизни: он жил слишком мало. Это не тоска по жизни: он не имел еще времени заметить, что жизнь дает меньше, чем обещает. Это скорбь болезненная и непреодолимая, скорбь обреченных, которые смутно чувствуют, как волны смерти, ледяная стихия могучего потока, начинают заливать все их тело. Тут гордость, не желающая признать свои предчувствия и подыскивающая пустые причины для объяснения грусти, невыносимой для души. Но не следует преувеличивать влияние слабого здоровья на стремления и склонности ума. Мы не знаем ничего определенного и поучительного о том, как складывается индивидуальность человека. Каждый новый человек это новая тайна. Законы ботаники не применимы к росту человеческой личности. На той ступени эволюции, какой достигли люди в настоящее время, каждый новый человек представляется неисследованной и не поддающейся исследованию страной, потому что сам человек, со всеми своими мыслями и движениями, в собственном своем сознании, является лишь простым фрагментом внешнего мира.

Вот каким рисуется нам Микаэль: нежным и гордым, полным грустной тоски:

Но небо серое полно печальной ласки,

Безмерно сладостной скучающим сердцам.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

О, скука, скорбный ритм давно забытой флейты!

О милая, душа моя темна, как небо,

Как небо осенью без звезд и без луны.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тону в великой я и безнадежной лени...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пускай твой слух вдали зазывный крик почует,

Не знай ты по ночам призыва страстных рук,

Лобзанье ведь ничье, душа, не расколдует

Очарования твоих тончайших скук.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда осенний ветр оплакивает ивы,

Не знаю жалости к прошедшему теплу,

Но ужас, что придут опять весны разливы.

Приводим целиком весь "Crépuscule pluvieux" ["Дождливые сумерки" (фр.; поэма из книги стихов "Осень Микаэля" - единственного сборника, опубликованного при жизни поэта и состоящего из 14 произведений, 1886)] . Тоска, мистическая тоска никогда, быть может, не выражалась с таким красноречием, с такою ясностью.

Печаль ко мне сошла, как осенью туманы,

Что вечер каждую минуту все густит.

Тоска тяжелая таинственно стучит

И тьмой тоскливою мне растравляет раны.

Я не был поражен победною мечтой.

Без сожаления о мигах пролетевших

Смотрю на тусклый рой видений посеревших, --

Воспоминаний ряд в прошедшем запертой!

И между тем теперь, в неизъяснимой скуке

Дождливых вечеров и долгой темноты,

Не покидал никто тебя, зачем же ты,

Не зная, сердце, встреч, несешь всю скорбь разлуки?

Далее, в "Acte de Contrition" ["Раскаяние" (фр.; поэма, опубликованная посмертно, 1890)] , опять то же чувство покинутости и уныния:

Я признаюсь, что осени и весны

Напрасно года вертят колесо:

Душе пустынной даже не несносна

Их пестрота, -- она забыла все.

За несколько месяцев до своей смерти он нежным и прекрасным стихом выразил все настроение своей души.

Мы все -- любовники печальные в цветах.

Но в то же время у поэта бывали счастливые часы, минуты радости и надежды:

Веселы под волн размеры,

Где залив спокоен с виду,

Белокрылые галеры

Плыть готовы в Атлантиду.

Лепестками снежных лилий

Ветер вьет по переулку,

Радость сладких изобилий

Голоса поют так гулко.

А вот отрывок из "Ile Heureuse" ["Счастливый остров" (фр.; поэма)]:

Над заливом сады тенистые,

И счастливые любовники чистые

Расцветили мачты золотистые,

Занавесили.

Лаской лета сладко окованный

Наш прекрасный корабль очарованный

В край любви заколдованный

Несся весело.

Но где же сады Армиды? Где грезившиеся поэту (в апреле 1890) победители, которые должны были явиться освободить и унести его

. . . . . . . . . . . у островов богатых,

Что слышны издали у дремлющих заливов

В дыхании плодов и странных ароматах.

Победители эти оказались ангелами ночи -- более мы не знаем о них ничего.

Эти стихи, написанные Микаэлем за несколько недель или дней до смерти, интересны почти как завещание. Если это не только тема, не только канва, на которой лишь намечен известный рисунок, если стихи эти представлялись ему самому законченными, то это указывает на первый шаг поэта к вольному размеру, к определенному его роду, который, сохраняя традиционный ритм, все же освобождается от ига романтической рифмы и суеверия определенного количества стоп. Намерение писать стихи в новой форме кажется мне очевидным в этом единственном отрывке. Об этом свидетельствуют удачные и не случайные гармонии гласных: "pourpres-sourdre", "terribles-marines", "thyrse-triste", "plages-aromates". Зная древнюю французскую поэзию и точные правила старинных созвучий, Микаэль хотел использовать их, и, с этой точки зрения, опыт его, при всей своей краткости, заслуживает внимания. Парнасский поэт делал, таким образом, естественный переход к эстетике наших дней, как вдруг смерть оборвала нить его жизни. Без сомнения, он понял, что нельзя пренебрегать современными способами передавать чувства и красоту.

Кроме поэм, Микаэль писал рассказы в прозе. В маленьком томике его произведений они занимают так же мало места, как и его стихи. Тут он удивительным образом проявляет всю свою раннюю зрелость. Девятнадцати лет он создает страницы, прелестные вольностью своей философской мысли. Таков, например, "Магазин игрушек", где встречаются милые фразы: "Прекрасные куклы, одетые в бархат и шелк. За ними тянется запах ирисов, насыщенный любовью". В "Чудесах" неверие разобрано с красивой твердостью стиля и мысли. Почти во всем чувствуется дух, владеющий самим собой, облекающий в плоть лишь идеи, этого достойные. Его особенно привлекают знаменательные истории, в которых даются откровения замкнутой души. Он любит магию и чудеса, любит существа, подавленные тайной и не подвластные рассудку. Это был усердный читатель Спинозы, который, по справедливому выражению Пьера Кийярда, путем высшей мистики разъяснил "тщету радости и страдания". Микаэлю одинаково должны были нравиться и всеотрицающая жизнь, и учение философа родственной ему расы. Его шедевр в прозе, "Armentaria" ["Пастушка" -- лат.; поэма в прозе] , поэма удивительной чистоты, овеянная светлым ореолом любви, -- цветок мистический и непорочный. Flos admirabilis! [редкий цветок -- лат.] Вот какие попадаются в ней строки. Арментария говорит: "будем непорочны во тьме и тихо вознесемся к небу".

Этих немногих страниц в стихах и прозе было совершенно достаточно. Большего потомство не потребовало бы, если бы оно могло отвести ему свободное место среди своих избранников, отмеченных божьим перстом. Но мы напрасно обременяем богатствами наши музеи, потому что варвары грядущих дней, быть может, никогда не полюбопытствуют заглянуть в них.


----------------------------------------------------


Первое издание перевода: Книга масок. Лит. характеристики /Реми-де-Гурмон; Рис. Ф. Валлотона Пер. с фр. Е. М. Блиновой и М. А. Кузмина. -- Санкт-Петербург: Грядущий день, 1913. - XIV, 267 с.; портр.; 25 см. -- Библиогр.: с. 259-267.