# Экзамен

Сергей Иванович Гусев-Оренбургский

## Сергей Гусев-Оренбургский


## Экзамен


В непогожую ночь, полную тьмы и стонов ветра, я шел с ружьем за плечами вдоль опушки бора. Местность была совершенно незнакомая. Какое-то поле, одетое мглой, на котором местами таинственно колыхалась рожь; глухо шумящая от порывов бури бесконечная и черная стена бора... ни огонька вокруг ни звезд на небе.

Заблудился!

Временами, останавливаясь, я прислушивался, не донесется ли до меня людской говор, собачий лай или по крайней мере рокотание реки, крутящейся в песчаных берегах. Ничего! Только стон ветра проносился над бором, да какая-то большая и тяжелая птица испуганно сорвалась с дерева над моею головой и обдала меня дождем капель. Сырая, непроглядная тьма, одевавшая мир, казалось, вздрагивала как что-то живое под воющими порывами ветра, а бор наполнялся сотнями отголосков, словно в глубине его метались призраки, не находя места и покоя. К довершению всего я едва не упал в овраг, на дне которого что-то вздыхало и, казалось, протягивало неверные руки, чтобы схватить и увлечь в таинственную глубь, -- это тростники колебались во тьме на берегу ручья. Уже я с досадой стал помышлять, что мне, измокшему и продрогшему, придется ждать зари под защитой овражного откоса, не имея даже спичек, чтобы развести огонь, как внезапно сквозь деревья я увидел багровые отблески пламени. Минут через пять я уже стоял перед жарко-пылавшим костром, разведенным под нависшими боками оврага, куда ветер почти не проникал: он бешено выл вверху, потрясая сосны, с которых шишки по временам падали в пламя.

У самого огня в меланхолической позе, поджав ноги, сидел, куря и сплевывая в огонь. человек, по-видимому, еще молодой, но весьма давно не стриженый и не бритый, в чем, как вскоре оказалось, он и нужды не имел. Голова его напоминала копну почерневшего сена, взъерошенного ветром, а борода и усы -- свалявшуюся щетину. Он был почти наг, ибо одежда его, состоявшая из старого, потерявшего цвет, подрясника, висела на ветках, сушась перед огнем, а дырявые рыжие сапоги почти были всунуты в костер и слегка дымились, высыхая.

-- Кого Бог несет? -- хрипло спросил он, хмуро взглянув на меня из-под густых броней.

-- Да вот, -- сказал я, -- заблудился.

-- Быва-а-ет...

Он сплюнул в костер:

-- Откуда и куда?

-- Неподалеку отсюда, из имения. А вы, по-видимому, духовная особа?

-- Какая там особа... просто дьякон, да и дьякон-то заблудший. Носит меня Велиарова сила вокруг да около: вторую неделю домой, в свою Ивановку, попасть не могу! А вы присаживайтесь... Может, у вас и благородного сорта табачец найдется? От мужицкого горлодера нутро рвет...

-- Есть запас, поделимся. И чаю, если хотите, смастерим.

-- Чаю? Добро зело... А водка есть?

-- Увы, отец дьякон... кабы знать...

-- Жа-а-ль!

Вскоре чайник весело шипел над огнем, а я, удобно расположившись перед приветливым пламенем, беседовал с дьяконом.

-- Вы откуда же, собственно, отец дьякон, в лесу очутились?.. С богомолья, что ли, идете?

Блаженно затягиваясь папиросой, дьякон испускал из себя облака и струи табачного дыма.

-- Какое там богомолье, -- махнул он слегка рукой. -- К владыке на экзамен путешествовал.

-- Экзамен? По какой части?

-- На священника! Да, это, я вам скажу, такая история, что... взять бы меня за волосы...

-- Почему же так строго?

-- Следует!

И дьякон, задумчиво смотря на огонь, принялся рассказывать.

-- Образования я, изволите ли видеть, не Бог весть какого: из второго класса духовного училища за малые успехи исключен и за "пристрастие", -- так и в документе сказано, -- за пристрастие... не к наукам, конечно. Что делать... возлюбих влагу сатанинскую... и с хлебом и с чаем! И много вследствие сего в жизни претерпех. Бил меня родитель жезлом... а случалось и вожжами. Покойница матерь на хлеб на воду сажала, а частенько и крапивой угощала. Как с гуся вода! Ну и махнули рукой. Был я певчим... голос потерял. Учителем был церковным... в мертвом виде все время. Пристроил меня наконец родитель дьячком. Тут уж я и вовсе по сорокаградусному морю вплавь пустился, без руля, без паруса. Очень умел я анекдоты рассказывать и истории разные, а также на гармонии, на скрипке, на дуде такие экивоки выводить, что ни один пир без меня не обходился. Сегодня пир, завтра пир, а пиров нет -- в одиночку жарю. Одно меня спасало -- здоровьем Бог не обидел: сколько ни пью, на двоих стою, ни разу на четыре не становился, а уж ежели до точки дойду... яко Лазарь четверодневен -- недвижим. Обратил наконец на меня владыка око свое. Призвал отца, говорит:

-- Жени! В дьякона посвящу... авось исправится!

Нашел мне родитель девицу... приятную, сдобную, соседского дьякона дочь, глаза -- как углие, а светок в них добрый, сама, как перина, прости ей Господи! И взяла она меня в руки не жезлом, не крапивой, а лаской своей. И не то, чтобы она мне пить не давала, нет... сама угощала! Бывало встанешь это чуть светок, а она уж на ногах, ватрушки стряпает.

-- Ставь-ка, -- говорит, -- скорее самовар, а я в погреб сбегаю.

Я уж смеюсь:

-- Зачем?

-- Припасла я тебе там...

-- Надо ли?

-- Как же не надо.

И тащит это с холодку, со льду, своей белой ручкой нальет, угощает, как царевича. И за чаем, и за обедом, и с прихода придешь, смотришь: тут он, тут он... графинчик этакий! Уж мне и совестно...

-- Хоть ты выпей со мной! Не откажется.

-- И пью я таким манером как будто бы целый день, а все трезвый и веселый... на гитаре ее забавляю, истории рассказываю. И от пиров она меня мягкой ручкой отвела. Тут бы на пир идти, а она... за занавеску:

-- Милый, хороший!

-- Ну, сколько за занавеской не сидеть... дети пошли. Митечка, Володечка... Раечка да Лизочка... как ангелы послетали с небеси... шесть штук! Стал я наисчастливейший человек и уж сам на себя дивиться перестал -- природа во мне другая открылась! На первые крестины родитель свой жезл в подарок мне привез.

-- Воспитывай, -- говорит, -- детей, как я тебя воспитывал.

Подумал я разное, но сказал так:

-- Спасибо, папаша. Жезл ваш на стену повешу, но отнюдь детей моих им не трону!

Насупился родитель:

-- Аль, -- говорит, -- Иисуса сына Сирахова забыл? Любяй сына своего наказует... Что бы с тобой без жезла моего было?

Подошел я к дьяконице, обнял ее, смеюсь:

-- Вот, -- говорю, -- мой жезл... да он, к тому же, и произрастает!

Так-то жили мы душа в душу, пока дух лукавый не смутил. Приход у нас, надо вам сказать, большой, богатый, и священники хорошие. Отец-то Герасим младший, так даже, скажу вам, не совру, зело приятен! Принесут ему курицу за свадьбу, он сейчас речь поведет:

-- А ты, Кузьма там, или Павел, и дьякону таковую же поднеси, дабы не завидовал.

И подносят! Весьма даже подносят... и зерном и живностью!

Отец-то Панкратий, старший священник... точно... немножко строговат. И горденек. Оно конечно... человек уже камилавку имеет и в некотором роде судия: духовным следователем третий год состоит. С виду важный такой, плоть солидная, чрево широкое... и чинопочитание уважает: требует, чтобы дьякон калоши подавал!

-- Это, -- говорит, -- смирение развивает, для младших членов клира полезное, ибо они, аки бы послушники в монастыре, игумену прислуживать должны и послух нести.

-- Калоши подавай... да еще со смирением!

Дьякон вздохнул и заволокся дымом...

-- И подаю! Подаю калоши... что поделаешь. И горько, а без этого нельзя... червь есмь! Ибо, как-никак, а о. Панкратий настоятель, и все мы в руце его. Захочет -- с хлебом скушает и даже водицей не запьет. К тому же, скажу вам, не совру, человек он остроумный и приход умеет поставить так, что из всякой соломинки духовным доход идет. Уж, кажется, вот, смотришь во все глаза -- ничего взять нельзя... а он возьмет! Да и возьмет-то так тонко, что диву даешься: не он берет, а ему дают, да еще упрашивают! Ономедни что ведь выдумал... ха-ха... дождевой сбор! Верно! Летом доходу мало, он и выдумал.

-- Вы, -- говорит, -- прихожане, в земстве от пожаров страхуетесь; а у нас от засухи застрахуйтесь! Заранее сбор сделайте и ни о чем не беспокойтесь, -- как только дождь понадобится, мы уж вымолим.

И ведь вымолит, скажу вам, не совру, не то что дождь... грозу, с громом, с молнией! И всегда в точку! Нарочито даже какую-то штуку купил вроде часов, что погоду предсказывает, -- немецкая штука, название мудреное. Ха-ха... вот он какой, отец-то Панкратий... жить с ним можно, как у Христа за пазухой.

Вот-с!

И был у отца-то Панкратия сын, семинарист, -- не сын... сынище... верзилище, великанище... вышибало номер первый. Ахтер-вахтер-кум Егор, шерин-ерин-Христофор, -- так я его прозвал. Румяный-прянишный... голосистый. А во-о-дку жре-е-т... как губка... так и впитыват! И веселый человек, только веселье у него особенное: все норовит как бы человека под насмешку подвести.

Вот и повадился он ко мне.

Придет, подмигивает:

-- Выпить бы!

А дьяконица моя не возлюбила его.

Припрячет себе водку и будто слыхом не слышит подходы-то его, я же молчу: уважаю я ее. Ну, тары-бары, разговоры о том, о сем, бывало, до полночи сидим. Чего, думаю себе, человек без толку перед глазами торчит... и невдомек мне! Только вот раз и вижу: жмется чего-то дьяконица, то вспыхнет, то нахмурится.

А мы в карты играли, в короли.

Вдруг дьяконица-то и бряк:

-- Вы бы, Христофор Панкратьич, ноги-то за окошко выставили... очинно они у вас длинны!

Я смотрю во все глаза.

А она опять:

-- Несите-ка амуры-то свои в другое место, я мужа люблю!

Тот скраснел.

Молчим мы.

Встаю я из-за стола.

-- Христофор, -- говорю, -- дело-то не ладно... шерин-ерин ты этакой! Чего ты к духовной персоне пристаешь? Али тебе женена пола по селу мало?

-- Извините, -- говорит, -- отец дьякон... Бес!

-- То-то бес! На беса крест есть... а на тебя што?

Засучил я рукава:

-- Ну, ахтер-вахтер, пойдем!

Он и глаза на меня:

-- Куда?

-- А тут, во двор... неподалеку. Коли моя возьмет -- и во двор не ходи! Коли твоя -- оставайся все по-прежнему!

Вышли.

А дьяконица на крыльце села, посмеивается.

Вот и напал я на него со всех сторон сразу. Шагает он, как Вавилонская башня, все хочет меня кулачищем сверху прикрыть. А я не из таковских. Только он изловчится, а я уж его в спину барабаню. Только он повернется -- а я уж ему сверху нахлобучку сделал... быстрый я!

Пыль идет по двору, словно чучелу огородную выбиваю.

-- Шерин-ерин, -- кричу, -- держи-и-сь!

Разъярился он, пошел на меня чудовищем.

Прет, как нечистая сила, глаза кровью налились, ручищами в воздух гвозди вколачиват... Отступать мне пришлось, и уж из носу кровь. Дьяконица кричит с крыльца:

-- Под ножку его, под ножку!

-- Это не по правилам, -- говорю.

А уж он меня под клеть загоняет.

Дышит, как паровик, и вот-вот к земле придавит. Вижу, дело плохо... как изловчусь, да промеж ног у него и проскочил!

Он вспять.

А уж я за загривок, да к земле его клоню.

-- Поклонись, -- говорю, -- дьяконице, проси у ней прощенья!

Сделал я из него глагол, да, признаться, и коленкой помог... полетел он! Полетел, да и удержаться не может, -- вот, думаю, ворота головой прошибет.

-- Падай, -- кричу, -- падай!

Он и впрямь упал, как мешок с овсом.

Встал в земле, в пыли, с царапинами, смеется.

-- Опять друзья? -- говорит.

-- Друзья! -- кричу.

И уж забыл, что хотел во двор не пускать, очень радость была большая от победы. Дьяконица даже нам водочки выставила... веселая ходит. Признаться... выпили мы. И очень даже! Христофор-то в пляс пошел, шутки шутит, смеется... а должно быть, большое зло он против меня в сердце затаил.

Собрала дьяконица чаек... сидим мы.

Он и говорит мне:

-- Что вы, отец дьякон, в священники не проситесь?

Словно он по душе меня ударил этим словом.

-- Вы-думашь! -- говорю.

А он так хитро посмеивается:

-- Голос у вас гремучий, плоть солидная, поступь важная, и к тому же вы человек книжный: всю службу до тонкости понимаете. Можете вы обедню наизусть отслужить?

-- Так отхватаю, -- говорю, -- что в ушах затрещит!

-- А ноту знаете?

-- Не только, -- говорю, -- ноту, а все ключи понимаю. В архерейском хору когда-то состоял... и на гитаре по нотам играть учился у первеющего в городе музыканта.

-- Так вам, -- кричит, -- только катехизис по Макарию пройти, да и на экзамен к владыке!

-- Допустит ли владыка?

-- Как не допустить: он любит простецов. Ведь и апостолы из простых рыбарей к высокому-то званию призваны

-- То апостолы! -- говорю.

-- Все равно!

И стал он мне расписывать да рассказывать, как где какой священник без образования, сиречь из простецов, в высокий сан возведен. Егорьевский батюшка -- из башмачников, -- только тем и взял, что архерейский секретарь ему кумом приходится. А уж теперь и камилавку имеет! В Марьевке священник тоже из бывших писарей. Нашел тропки утиные, монетками посорил...

-- Ага! Значит, и подмазать требуется?

-- Да ведь худой курице, отец дьякон, и на базаре грош цена!

Занозил он мою душу.

Впал я с тех пор в задумчивость, ночи не сплю, думаю. Чем же, думаю, и в самом деле хуже я других? Службу всякую зажмурясь оттрезвоню и в требник не загляну. Проповедь какую угодно расскажу насчет ли добродетели, или грехопадения... все до тонкости объясню, как и что и куда относится. Да ведь и проповедей-то написано -- тьма! Наш о. Панкратий всегда по книжке читает, да еще иной раз строчку потеряет... ищет, ищет. Герасим разве иногда наизусть говорит... да так-то и я расскажу, даже чище! А доходы-то, думаю, брат ты мой дьякон, поповские-то... не те-е-е! Дьякону одна третья часть идет, вот оно что, а поп только мошну растопыривай: катится денежка, и конца ей нет. Да и приятно самому хозяином быть, что ни говорите. Уж о. Панкратию калоши тогда подавать... шалишь! В гости к нему приеду и по чреву толстому рукой похлопаю -- как мол, отец, поживаешь? А чего он мне тогда сделает? Пусть злится! Мне что! Я такой же поп... может, еще благочинным буду.

Размышляю я так-то, и нет мне сна.

Да и во сне-то все мерещится, как прихожане во двор кто что тащит: кто хлеба, кто живности, кто овцу на новоселье, а церковный староста обязательно корову, потому человек он зависимый, и могу я его к медали представить.

Стал я с дьяконицей советоваться.

И она впала в размышление... уж очень хочется ей меня попом видеть, да только верить боится.

Приходит Христофор, а я к нему в упор:

-- Макарий есть?

-- Есть, -- смеется.

-- Трудно?

-- Умному человеку раз прочитать.

-- А еще какие науки требуются?

Стал он мне перечислять, у меня глаза на лоб полезли.

-- Литургика, гомилетика, дидактика...

-- Все равно, -- кричу, -- тащи!

Засел я за книгу, долбил, долбил, в голове туман стал. Слова все какие-то, натощак не выговоришь, никогда и не слыхал таких. Начал я с дьяконицей своей точно по-турецки разговаривать: пущу, пущу в нее такими-то словами, чтобы, значит, лучше запомнить, перед владыкой не сконфузиться, а она только глазами круглыми смотрит.

-- Я бы, -- говорит, -- тебя не то что в попы, в протопопы посвятила, такой ты у меня умный!

А мне и лестно.

Собрался я по осени. И Христофор со мной увязался. Выехали очень торжественно, дьяконица плакала и благословляла. Однакоже отошел я от дьяконицы, и напал на меня прежний стих... точно с цепи сорвался. Пи-и-ли мы дорогой... сказку вам, не совру, друг друга не узнавали, лики обоюдно, как в тумане, мерещились. И то сказать, страшновато мне было, оттого и впадал в забвение. Однакоже, приехав в город, подтянулся я, приоделся, медаль прицепил и отправился в архерейский дом. По пути на базар зашел. До базара прост шел, с базара нагружен доверху.

Встретились духовные, смеются.

-- Али, -- говорят, -- дьякон, с охоты идешь?

-- Еще только, -- говорю, -- отправляюсь на охоту.

-- На попа охотишься?

А один знакомый священник посмеялся так-то, потом со строгостью говорит:

-- Уж очень ты, дьякон, в открытую идешь: такое дело тайности требует. Спрятал бы...

-- Под полу, -- говорю, -- не спрячешь, все равно видать, к тому же дело живое: кричать начнет!

-- Хоть иди сторонкой, -- советует, -- а придешь -- в темном месте спрячь. А то на тебя там и руками замахают!

Пошел я задворками, через сад прокрался, в темный коридор, как вор, проник.

Оттуда к секретарю.

Старичок седенький, борода длинная, как у угодника, сам кости да кожа, смотрит на меня и тихим гласом спрашивает:

-- Что вам, отец дьякон, угодно?

-- Так и так, -- говорю, -- к владыке.

-- По каким делам?

-- Экзамен держать на попа желаю.

Глаза у него очень большие сделались.

-- Да вы, отец дьякон, с ума сошли, -- говорит. -- Тут у нас студенты семинарии годами в псаломщиках служат.

-- То, -- говорю, -- люди умудренные, а я простец.

-- Так что же из того?

-- А то, -- говорю, -- у меня для вашей милости в коридоре два гуся припасено... из доброго к вам расположения. Скушно им там в темноте-то, не возьмете ли на кухонку?

-- Это, -- говорит, -- дело двунадесятое... можно, можно.

Подобрел старичок-то, стул мне пододвинул:

-- Расскажите, как и что.

Стал я ему рассказывать, какие знания имею и какие предметы проходил, а он смотрит испытующе, потом же тихим гласом вопрошает:

-- У вас этих... предметов-то... только два и было?

Я думал, что он о науке спрашивает.

-- Каких, -- говорю, -- предметов?

-- Гусей-то?

-- Нет, -- говорю, -- еще два припасено... на всякий случай.

-- Вот это отлично. Ступайте-ка к духовнику... очень он всякую птицу любит. Мы с двух сторон на владыку-то! И устроим ваше дело. А уж с остальным сами справляйтесь... касательно экзамена-то.

-- С этим-то справлюсь, -- говорю.

Проводил он меня вежливым манером до двери, а потом и в коридор, а сам все шуметь не советовал. Пошел я тихим ходом, коридорами подземными, на задний двор, во флигель к духовнику. Иду, ног под собой не слышу, радуюсь: выгорает мое дело! Даже гусей поглаживаю.

-- Ах, вы, -- говорю, -- мои заступники!

Встретил меня духовник ласково, поговорил что-то с гусями, сейчас же каждому имя дал, запер их в пустую комнату, меня в зальцу пригласил. Рыжий он такой, кудрявый, даже глаза золотистые, а сам маленький, суетливый. Выслушал он меня, заспешил, забегал, ряску надевает, бормочет скороговорочкой:

-- Побегу, побегу сейчас, сейчас побегу!

Посмеивается, помигивает:

-- Устроим, устроим... а вы в приемную пожалуйте.

И впереди меня бежит-бежит, семенит, далеко ушел, обернулся, сделал руку трубой, шепчет во весь двор:

-- А за гусей спаси-и-бо...

Вошел я в приемную, замешался среди духовных, жду. А сердце во мне колотит, как колокол в большой праздник... и страшно мне и радостно! Косятся на меня духовные, подходят, спрашивают:

-- По суду, что ли?

Еще другие подошли, и те тоже:

-- По суду, что ли?

Удивляюсь, и чего это им суд дался, даже обозлился, однакоже дух во мне веселый, и шучу я:

-- По суду, -- говорю.

-- А какое дело?

-- Колокол украл.

Они и глаза на меня:

-- Да ты какого прихода?

-- Вознесенского.

-- Что за колокол? Большой колокол?

-- Шестьсот пудов, -- говорю.

Стоят они вокруг, как соляные столбы, -- не знают, что и подумать.

-- Доходы, -- говорю, -- малые... пришел я ночью, снял его и продал.

Так и прыснули. И пошел кругом говор:

-- Дьякон колокол украл!

Вижу, сказал на свою голову.

Вдруг слышу глас из двери:

-- Дьякон Громобоев, -- к владыке!

Приосанился я, медаль поправил, вхожу. Иду так важно, выступаю гордо, а коленки у меня дрожат, и сердце так и колотится, словно выскочить и убежать хочет. Никогда я у этого владыки не бывал, думаю: "Какой-то он, как-то меня встретит?" Зала светлая, просторная, пол такой скользкий, что я чуть не упал, даже руками взмахнул. Вижу, вдали у двери владыка стоит: старенький, сугорбленный, личико маленькое, а лоб высокий, будто у него на голове митра надета.

И лицо доброе.

Чётки перебирает, улыбается.

-- Что это, -- говорит, -- ты, отец дьякон, руками машешь?

Я в ноги:

-- На экзамен, владыка святый, приехал.

-- Разве я тебя звал?

-- Нет, владыка... я сам...

-- А зачем тебе экзамен?

-- Во священники хочу!

-- Давно ли, -- говорит, -- ты в себе такое призвание почувствовал?

-- Всегда, -- говорю, -- владыка святый, во мне такое желание было... только наука моя малая, не осмеливался.

-- А теперь с чего же осмелел?

Что я на это скажу?

Молчу.

Вижу, качает он головой, сурьезный стал.

-- Не от своего, -- говорит, -- ума в тебе хотение явилось такое... Кто тебя научил? Разве можно без науки в священники посвящаться? Откуда в тебе продерзость такая, когда академики, мужи науки, месяцами мест дожидаются?

Так и сверлит меня глазами.

-- Да и что, -- говорит, -- ты знаешь для столь великого звания?

Ну, вижу, экзамен начинается, приободрился я, отвечаю:

-- Все!

Опять он улыбается:

-- Что же все-то?

-- А что потребно! Книгу всякую прочитать могу и объяснить: что и куда относится. Всякую проповедь расскажу, -- про нравственность и прочее...

-- Ну, что же ты про нравственность сказать можешь? Скажи.

Чуть было я в затылке не почесал.

-- Нравственность, -- говорю, -- нравственность...

А из головы все вылетело.

И все слова позабыл, какими дьяконицу пугал.

Однакоже набрал полну грудь воздуху и говорить начал. И что говорил, не припомню... по-моему, хорошо! О Сатане рассказал, как он к Еве подобрался. И с той поры грех пошел... а против греха нравственность, и без нее никак нельзя. Согрешил -- и покайся! Тут же и текст ввернул: -- овому же талант, овому же два!

-- Верно! -- говорит владыка.

А сам смеется и вдруг спрашивает:

-- Ты вино пьешь?

Сконфузился я, не утерпел, почесал в затылке.

-- Грешен, -- говорю, -- владыка святый...

-- И много?

-- Не так, чтобы...

А сам думаю: "Ты бы меня по катехизису спросил, а это что за экзамен!"

Владыка же спрашивает:

-- Есть ли грех вкушать вино, или нет греха? Объясни мне.

Говорю:

-- Грех!

-- Почему?

-- Пьяницы не внидут в царствие небесное.

-- Я тебя, -- говорит владыка, -- не про пьяниц спрашиваю, а про вино.

Растерялся я, опять колени задрожали... -- вот, думаю, задача. Да вспомнил текст.

-- Грех! -- говорю, -- потому что и в требнике велено на исповеди спрашивать -- не упивался ли еси вином? Значит, грех...

Качает владыка головой.

-- А какое, -- говорит, -- чудо сотворил Христос на браке в Кане?

-- Воду в вино претворил.

-- То-то и есть! И в другом месте сказано: "дадите сикера нищим и убогим". А причастникам что в теплоту подливают? Оно же и мнихам разрешается, стомаха ради телесна... Грех ли, выходит?

Поник я, молчу.

-- Не пить его грех, -- говорит владыка, -- а упиваться без времени. А ты даже этого различить не можешь. А просишься в священники. Ну, какой же ты священник? Чего ты можешь?..

Обидно мне стало.

-- Все, -- говорю, -- могу, владыка святый! Не хуже других! Обедню наизусть изложу... всякие молебны или отпетие... все могу! И голос у меня есть... бас! Я по нотам пою. У меня, -- говорю, -- владыка, такой голос, что люди пугаются. Хор могу устроить, одно веселие! И с мужиком я обходиться умею. Меня мужики любят, я все с прибауткою!

-- С какой прибауткою?

-- А с веселым словом! Я как начну щунять веселыми-то словами, так у меня каждый человек от греха отойдет и к добродетели обратится... живо в царствие Божие приведу!

Говорю так-то, а сам думаю: "Погоди, я и тебя улещу!" Да смотрю, нахмурился владыка, грозен стал, да как крикнет:

-- Смолкни!

Я и пал на колени.

Бормочу:

-- Простите... по глупости!

-- Надо бы мне тебя, -- говорит владыка, -- в монастырь отправить за продерзость твою! Да на первый раз прощаю. Гряди с миром и живи просто, не мудрствуя лукаво. А ежели еще явишься... не помилую!

И даже ногою топнул:

-- Слышишь?!

Как я из залы выбрался -- не помню!

Шел, шел по паркетам, опять руками взмахнул. Перед глазами круги красные... А в приемной духовные окружили меня, смеются, пальцами показывают.

-- Вот, -- говорят, -- дьякон, который колокол украл. Что, дьякон, владыка велел новый купить?

Не понимаю я ничего.

-- Кого? -- говорю.

-- Колокол-то?

Зло меня взяло, плюнул я, ушел.

А они и вслед гогочут!

Вышел я за врата дома архерейского и от досады шляпой оземь хватил. Слышу, смеется кто-то, надрывается. Вижу -- Христофор... подходит, слезы на глазах от смеха, спрашивает:

-- Правду говорят, отец дьякон, что ты колокол украл?

Взъярился я, как бык, и пошел на него войной. Он от меня бежит, сам кричит:

-- А когда в попы посвятят?

Догнал я его, подмял. И уж всю обиду мою ему высказал... до синяков! Передохнуть не дал, во все цвета разделал. А люди кругом гогочут! Тарантасы какие-то остановились, телеги с известкой сгрудились... Наро-о-ду!! Рознили нас. Стоим мы во всей красоте: он то стал не в отца, а в дедушку, на мне подрясник разорван.

Улеглась моя обида... помирились мы.

Пошел он меня угощать.

Угощались мы вдвоем, потом и подводчика пригласили. Что же дальше было... скажу вам, не совру, хоть убейте, -- не помню! Туман... и все какие-то лики! И что за лики, не знаю. Явь ли, сон ли? Как будто дрались где-то, что-то пели, куда-то ехали. Просыпаюсь я после того:

Степь!

Лежу у дороги, кругом ни души... Что за страна? Голова, как барабан. Захожу в деревню:

-- Какая такая?

-- Павловка.

-- Как я сюда попал?

Смеются:

-- Вам лучше знать.

Стыдно мне стало.

Полез в карман, -- денег пятак! Купил махорки, пошел. Думал было к духовным зайти, да уж очень совестно... Дойду, думаю, домой, благо до прихода отсюда верст сорок, не больше. А тут дождь пошел, ненастье... Ну, вот и заночевал я тут...

Дьякон задумался и молчаливо принялся за чай.

-- Как же вы однако, отец дьякон, в степи-то очутились? -- спросил я.

-- Полагаю, что подводчик обронил.

-- И не заметил?

-- А как заметишь, когда в голове туман?

И, прислушиваясь к шуму ветра в верхушках елей, дьякон прихлебывал чай и говорил задумчиво и уныло:

-- Яко Фараон в море Чермном потоп... И больше всего мне дьяконицы совестно: как в глаза ей взгляну? Да и это ничего! Поймет... умная она. Однако мне теперь будет трудно...

-- Что же, отец дьякон?

-- Калоши отцу Панкратию подавать!


----------------------------------------------------


Впервые: журнал "Нива" No 39, 1912 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.